11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

Чанбин чувствует себя легко и спокойно, вдыхая ночной воздух начинающегося парка и слыша, но не вслушиваясь в перешёптывания саламандр рядом. В чьих-то рюкзаках тихо позвякивают бутылки, иногда раздаются взвизги и смех погромче, некоторые милуются прямо на ходу, кого-то периодически сталкивают с дороги, чтобы Минхо или Сонхва заученным движением ловили их за шкирку и возвращали обратно — интересно, сколько ещё раз за год Чанбин насладится такими мгновениями? За последний год. Кажется, что можно приходить ещё и ещё, потому что они всегда зовут выпускников на такие вылазки с ними, однако те заглядывают редко, может, разве что под закрытие сезона. Они заняты своими делами, конечно, а ещё понимают идею сменяемости — старшекурсники уходят, младшие курсы приходят, становятся старшекурсниками и тоже потом уходят, и этот бесконечный круг продолжается уже долгое-долгое время. Состав команды постоянно меняется, связи между игроками устанавливаются новые и разные, и через несколько лет Чанбин уже будет знать здесь всего пару человек, и это нормально, хотя и грустно. Он морально готовится к тому, что тоже будет таким же выпускником совсем скоро, но… сегодня это не делает его тоскующим. Сегодня это делает его отчаянно желающим жить в моменте и чувствовать, как время сжимается до одного вечера. Забор, огораживающий парк, довольно высокий, но по крайней мере без дополнительных защитных мер. Внутри — всё для спортивных занятий: несколько площадок с разными покрытиями и наполнением, два больших стадиона, крытый и открытый, уличные тренажёры, бассейн, домики с инвентарем для клубов и кружков, дорожки, спортивное кафе и… Чанбин, наверное, что-то забыл, но да, это охрененное место для спортсменов. Особенно под ночь. Особенно для тех, кто кто шёл туда развлекаться перед соревнованиями. И это весь состав саламандр, плюс Феликс и Джисон… — Вы ещё и незаконно проникаете на закрытую территорию? — раздаётся за их спинами ленивое, немного насмешливо-надменное и знакомое в том смысле, что один раз услышишь этот тон — и больше ни с кем никогда не спутаешь. Плюс Хван Хёнджин. Чанбин замирает. Он понятия не имел, когда тот присоединится к ним. Феликс просто объявил на всю команду сам факт минут двадцать назад — и больше ничего. До этого он спрашивал у Ли, придёт ли Хёнджин, не зная, боясь или желая этого. Думал, что у него будет ещё немного времени расслабиться и подумать, хочет ли он заговорить с ним, но… — О-о, Хёнджин. Рады тебя видеть, — первым отзывается среди обернувшихся Уён. — Чем больше, тем веселее. — Хёнджинни! — Джисон и Феликс одновременно. — Приве-ет, — здоровается Чан третьим и даже пытается объясниться: — Эм… да, немного. Небольшая традиция, которую мы не нарушаем, так что… надеюсь, ты примешь устав нашего монастыря. Он улыбается. Это правда практически всё, что они, дети из хороших семей, таланты, спортсмены и отличники, себе позволяли из не самых благородных и социально одобряемых вещей: встречаться с парнями, ругаться матом, писать неприличные и зубастые песни, вести себя и выглядеть не по-мужски, сплетничать, выпивать и несколько раз в год пролезать в закрытый парк. Может, для Уёна ещё сосать дудку, для Джуна — курить, и то редко, от нервов и не в присутствии Сонхва, потому что он не переносит сигаретный дым. Чаще бывает наоборот, конечно, чаще самая уродливая начинка за самым красивым фасадом, но… для Чанбина правда стало приятным сюрпризом, что их старшие притянули к себе очень хороших донсенов. Определённый гейткипинг у них есть, и на протяжении нескольких лет они вправду выгнали парочку раздолбаев, которые тянули их вниз, портили имидж команды, не подходили по духу и попросту оказались придурками. Так что… даже если бы Хёнджин упрекал их всерьёз за непорядочность, Чанбин бы всё равно пропустил это мимо ушей. (Возможно потому, что думал бы совсем о другом.) Он поворачивается целиком с таким трудом, как робот, которого не смазывали веками. Обращает внимание на длинный дизайнерский плащ, выглядывающие из-под него светлые джинсы и эм, туфли, умное название которых Чанбин наверняка не знает, — беда в том, что на лицо смотреть как будто проще, чем на тело, потому что тело напоминает о движениях сильнее. Но на самом деле не особо проще: по взгляду Хёнджина иногда кажется, что он читает мысли и абсолютно не одобряет то, что голова Со Чанбина забита им почти постоянно в последнее время. — Не переживай, — включается Минхо… похожим на Хёнджина тоном, на самом деле, только в его ещё больше кошачьей лени и своенравия. Такие либо очень сильно притрутся друг к другу, либо будут шипеть при каждой встрече. — Не поймают, если не зацепишься за забор плащом и не повиснешь на заборе. Чанбин слышит несколько смешков, но не злых. Он сам понятия не имеет, как их ещё ни разу не поймали, но парк как-то связан с их университетом (как минимум, сюда водят часть их спортивных клубов на занятия), так что… не исключает возможности, что кто-то в курсе и просто закрывает глаза. — Понятно, — кивает Хёнджин равнодушно. — Плащ ко мне не пришит, если что. — Но мы тебе рады, — на всякий случай сглаживает реплику Минхо Чан. — Правда, не знаем, что ты пьешь, но… — Я не буду с вами пить, не переживайте, — отмахивается Хван, возвращая Ли ещё одну шпильку, окидывает оценивающим взглядом забор и уточняет: — Можно только перелезть? — Можно быть нормальным человеком и пойти в обход без всяких сложностей и рисков разбить бутылки и колени, — отвечает за всех Чонхо, который уже отошёл в сторону обходного пути вместе с Ёсаном. Его милый белый беретик хорошо видно в полутьме — как и осторожную полуулыбку. Чанбин бы и сам в жизни не заставил его перелезать через забор. Лучше разбить об голову все бутылки, звенящие в их рюкзаках, — отдали большую часть, чтобы не перебрасывать. За остальное придётся молиться. Хёнджин переводит взгляд то на них, то на верхушку забора, делая выбор. Возможно, количество человек вокруг несколько давит на него, и он решает: — Забор. Просто, легко, спокойно. Его никто не брал на слабо — но Чанбин всё равно уверен, что он считал это именно так чисто психологически. — Окей. Встретимся на той стороне! — кричит Чан удаляющимся Чонхо и Ёсану, и Со может поклясться, что ответом был смешок первого, потому что эти двое уже будут махать им на той стороне, пока все остальные посрутся из-за чьего-нибудь потерянного ботинка, разбитой бутылки или порванных штанов. Пока Чанбин смотрит им вслед, первыми за забором оказываются маленькие лёгкие Феликс и Джисон, в нужные моменты перемахивающие через преграды с удивительной ловкостью чирлидерш. У большинства это не вызывает затруднений, особенно у низких хороших прыгунов, более сложным челленджем это снова оказывается для башен и Сынмина, которого приходится подтолкнуть (перед этим они с Чонином уже успели из-за чего-то показать друг другу пару факов через решётку). Чанбин, как повелось, обычно перелезает одним из последних вместе с Чаном, чтобы проследить за тем, что все спокойно добрались до той стороны. У Сонхва в этот раз шкодливое настроение перелезть и даже подходящая одежда, но его всё равно транспортируют с осторожностью. В конце концов, немного поодаль остаётся стоять только Хёнджин. И что-то Чанбину подсказывает, что у него не так много опыта в лазании через забор. — Не передумал? — спрашивает Чан, добродушно улыбаясь, и Хван с фырканьем вальяжно подходит поближе. В руках он держит свой дизайнерский плащ, который передаёт через прутья Феликсу. — Умеешь или… — Соображу, — снова отмахивается Хёнджин и цепляется руками за забор, приподнимаясь на поставленной между прутьями ноге. Чанбин хмыкает. Какой важный и храбрый. В светлой толстовке и светлых джинсах. Майка, каблуки. Длинные ноги и длинные руки. Грация и самоуверенность. Улыбка быстро меркнет, и он встряхивает головой. Господи, выживет ли он сегодня? Справедливости ради, Хёнджин сам забирается наверх, но там немного теряется, не понимая, как и что ему переставить и не упасть. Он пытается ухватиться руками поудобнее, но начинает слегка пошатываться — теперь на той стороне его подстраховывает Юнхо, а на этой… Чанбин впервые касается Хёнджина, рефлекторно хватая его за ногу. Он обеспокоенно смотрит вверх, ловит тяжёлый взгляд и приходит в ужас от мысли, что ему бы понравилось, если бы эта нога упёрлась ему в грудь. Нет. Не-а. Он сегодня не выживет. Только если не найдёт в мозге кнопку, как выключить зрение на определённых людей. Хотя… как будто отсутствие Хёнджина рядом хоть немного мешало думать о нём, ага, как же. Юнхо практически ловит его, пока Чанбин пытается смириться с тем, что он абсолютно ненормальный. Поехавший. Ебанутый. В принципе за прошедшую неделю он и так догадался, но теперь, когда внутри горит от мимолётного касания и мысли, которая сопровождала это касание, он уверен наверняка. Хёнджин принимает из рук Феликса плащ, неторопливо надевает и завязывает на поясе. Кажется, его спрашивают, как ощущения, пока Чанбин чуть не валится с забора впервые за все годы. Хёнджин идёт впереди, ожидаемо рядом с Ли и Ханом, пока Чанбин пялится на его уже рыжий, апельсиновый бритый затылок, скользит взглядом по расправленным плечам (он знает, как они выглядят в одной майке), прямой спине (он знает, что она достаточно широкая и мускулистая, и Хёнджин почему-то редко этим светит) и длиннющим тонким, но крепким ногам (он знает, как они смотрятся на каблуках). Чанбин знает, какой Хван потрясающе гибкий, красивый, пластичный, идеально контролирующий своё тело, почти опасный, как змея, просто рождённый для того, чтобы танцевать и ставить кому-то ногу на грудь, глядя сверху вниз. Знает — и безумно стыдливо прячется в воротнике спортивной куртки, надеясь, что никто не спросит его о горящем сложном лице. Чанбина действительно не спрашивают. Как только они доходят до их любимой волейбольной площадки, саламандры расходятся врассыпную по делам: постелить покрывала, достать мяч, вещи, игры, алкоголь, еду, подать мяч в ограждение так, чтобы он прилетел Минги в голову, побегать за Уёном, чтобы вышибить ему мозги в ответ, схватить детей за шкирку, растащить и объяснить, что нельзя бросаться мячами в голову, — и всё в таком духе. Чанбин был бы очень рад как всегда раствориться в суете своей команды и… он очень старается, правда. Выпивает вместе со всеми (ну, почти всеми — у кое-кого газировка или сок), чтобы потом пойти поиграть — каждый год проверяют, кто в каком состоянии способен на партию в волейбол. Правда, традиционным волейболом это назвать с какого-то момента становится сложно, потому что они отменяют все правила, бьют двойными касаниями, бьют больше трёх на одной стороне, задевают сетку, играют не на своей площадке и бесконечно долго разыгрывают мяч, пытаясь побить прошлогодние рекорды. Зато это очень весело, особенно когда все просто начинают валять дурака, смеяться, визжать и считать общие касания — вроде нужно получить очко, но и набить как можно больше тоже хочется. Идеальное место и идеальный момент, чтобы забыть о всех проблемах и просто побыть дурацкими кричащими мальчишками, которые забрались ночью в парк, чтобы в сотый раз за неделю взять в руки волейбольный мяч и… играть. Не помнить о свистках и разметках, о форме и соревнованиях, а только друг о друге, свободе и веселье. Чанбин чувствует себя отлично и даже в какой-то момент думает, что на время отогнал от себя мысли и о Хёнджине, и о своей жизни, но его новая фиксация постоянно маячит где-то сбоку. Яркое пятно рыжих волос притягивает к себе взгляд, и ему постоянно хочется проверить, смотрит на них Хван или нет, оторвал ли голову от телефона, от Феликса, от Джисона или нет. Не потому, что Чанбину хочется хвастаться тем, что он, полупьяный и ржущий в голос до боли в животе, всё ещё прилично играет, а потому, что смотреть — это… единственный способ их общения. Его очень удивляет осознание того, что они действительно до сих пор не сказали друг другу ни слова. Вот чтобы напрямую, точно обращаясь к Хёнджину или Чанбину. Стоя рядом, глядя в глаза, слушая друг друга. Посвящая всё внимание друг другу — хотя бы на несколько секунд разговора. Интересно, кто первым нарушит молчание и какими словами? Несмотря на переглядки — а Хёнджин смотрит, тяжело смотрит — Чанбин очень сомневается, что тот страдает от той же проблемы. В смысле от забитой одним человеком, одной сценой, одним воспоминанием головы до такой степени, что всё остальное отходит на второй план. На первой же тренировке после того, как Чанбин увидел Хёнджина в студии, он с ужасом осознал, что пока бегал для разминки, то думал о нём. Пока отбивал ладонь мячом, думал о нём. Пока играл в кругу, думал о нём. Пока был на площадке и забивал очки, думал о нём. Не о росте. Не о прыжках. Не о матчах. А о Хван Хёнджине. И это не прекращалось всю неделю. Чанбин так ничего и никому не сказал, стыд всё ещё был сильнее, а потом его и вовсе очень озадачил тот факт, что Хёнджин не показывал свои танцы ни в одной соцсети. Он привык, что всегда видит, чем занимаются цветики-семицветики, Ёсан и Уён, а Хван… Такое великолепие — и широкая аудитория, кажется, не видит? С ума сойти. Чанбин тогда особенный. Но это… нечестная «особенность», на самом деле. Он чувствует за это какой-то укол совести и вместе с этим лёгкую степень сумасшествия от того, что никому не рассказывает, что видел. И… вообще-то сознаться Хёнджину сейчас кажется ему действительно неплохой идеей. Возможно, это избавит его от стыда и горящих внутренностей, может, он наконец выплюнет эти угольки стыда и желания, когда откроет рот и признается. И скажет Хёнджину, что он просто потрясающе выглядит и что Чанбин никогда не был настолько заворожён чьими-то движениями. Но ничего про кошмарно неприличные мысли, которые пожрали его мозг, конечно нет. Даже если он не вылечится из-за этого целиком, то хотя бы облегчит симптомы. Наверное. Может быть. Не факт. Но как минимум Хёнджин заслуживает знать, насколько Чанбин им потрясён. Выловить бы только момент. Сорок два, сорок три, сорок четыре. Мяч наконец падает, потому что Джун не достаёт до него рукой. Все вокруг стонут, но радостные, тяжело дышащие и признающие, что это был очень хороший розыгрыш, учитывая то, что большая часть из них уже немного накидалась. Чанбин не пытается найти его — момент, в смысле, — специально — он пришёл отдыхать, веселиться и проводить время со своей командой — но немного расстраивается, когда Хёнджин не остаётся один после того, как Джисон и Феликс тоже выказывают своё желание поиграть. А не остаётся он один потому, что принцы-феи уламывают его поиграть с ними. Чанбин смотрит на это круглыми глазами. На то, как Хёнджин ломается, на то, как Феликс и Джисон тянут его с трибун за руки, на то, как не оставляют ему выбора. Хёнджин встаёт, молча окидывает их многозначительным взглядом, потом переводит его на игровую площадку. Развязывает плащ так, как будто сейчас под ним сейчас окажется что-то… необычное, снимает, как будто пришёл на свидание, и аккуратно кладёт на цветное сидение. В движениях совершенно нет ничего лишнего или неловкого, но есть усердие, чтобы произвести эффект. Чанбин задерживает дыхание. Хёнджин поправляет свою бежевую толстовку — не мешковатую, а элегантную. Она умеренно свободная, подчёркивающая все, что нужно, но остающаяся толстовкой. Или свитшотом? Худи? Ладно, пусть останется толстовкой. Чанбин в вопросе одежды больше использует внутреннее чувствование, чем теорию, если его вдруг спрашивают. — Они слишком сильны. Я их боюсь, — шепчет Юнхо тем, кто стоит рядом с ним, и получает в ответ несколько смешков и ответов. Он имеет в виду Джисона и Феликса и… да, чёрт возьми, Чанбин его понимает. Он их не боится, конечно, но страшно впечатлён способностью уломать на что-нибудь даже мёртвого. Им невозможно отказать. Даже самым закрытым и чёрствым людям, а Хёнджин тем более не выглядит как самый закрытый и чёрствый человек на свете. Чанбин… улавливает эту мягкую сердцевину, что ли, он знает, как выглядят по-настоящему холодные высокомерные мудаки и они никогда не вызывают в нём ни капли симпатии. И это совпадает с ощущением, что Хёнджину приходится прикладывать усилия, чтобы быть таким, какой он есть сейчас, и что в нём есть что-то живое, движущееся, волнующееся. Как если бы его покрывала кора, а внутри было… интересно, что там? Неужели лава? Или что-то менее тяжёлое и горячее? В любом случае, Чанбин отходит в сторону. Набегался, хочется пить или выпить, хочется перестать так непозволительно много думать о Хёнджине, ещё и… такие вещи. Просто… просто сказать. И всё. Должно полегчать. Он забирает свою бутылку пива с трибун, садится на одно из покрывал и морщится от неровности покрытия — пол спортзала хотя бы идеально гладкий, а тут очень легко содрать кожу (и часть из них это сделала, пока играла). Ладно, покрывало здесь скорее чтобы не испачкаться, а не для смягчения. Чанбин прикладывает бутылку ко рту, отпивает и какое-то время выравнивает дыхание. Легче. Легче. Вечер прохладный, свежий и светлый от неба. Вокруг нет никого, кроме них, и Чанбину кажется, что это в принципе во всем мире так. Теперь они главные герои, а сегодня у них милый пляжный эпизод. Юнхо, Уён, Сан, Чонхо и Ёсан на трибунах пьют и шумно играют в Уно, Минги, может быть, тоже играет, но в основном танцует рядом под музыку из колонки, подпевая, и подбивает остальных присоединиться (спойлер: с частью у него определённо получится), Джун лежит на сидениях, умудряясь вливать в себя что-то и без особой запары подкидывая карты в общую кучу, когда не пялится в небо. Сынмин и Чонин следят за новой игрой, сидя на одном покрывале с кучей пачек снеков, которые они утащили к себе, — почти как на свидании, только на свиданиях, наверное, не дерутся руками при столкновении и не пытаются вымазать друг друга жирными пальцами. Чанбин тоже смотрит в ту сторону: то, что Феликс и Джисон собирались сегодня играть, не помешало нацепить им кучу побрякушек, просто на рюкзаки. Пришли бы в университетском — снимали бы с себя брелочки, игрушки, бисерные браслетики, серёжки, кольца, цепочки ещё полчаса, а так только скинули куртки и остались в цветастых спортивках и толстовках. И заколках. И браслетиках, которые никогда принципиально не снимают. И кольцах в ушах. В общем, всё равно самые яркие пятна среди ночи и остальных. Хёнджин на их фоне ожидаемо выглядит сдержаннее по всем фронтам: цветам, силуэтам, украшениям — кроме волос. Такие волосы больше подошли бы стилю конфетных принцев. Чанбину снова становится интересно, как давно Хёнджин ходит с такой причёской и сколько уже раз поменял цвет, но он буквально заставляет себя не задерживаться на нём снова. Он отводит глаза, и те натыкаются сначала на Сонхва, который играет с ними и инструктирует Хёнджина (Чанбин не удивлён, что они, ну… могли друг другу понравиться), потом на Чана, поправляющего приём Феликса, и на Минхо, соответственно, поглядывающего за Джисоном. Почти все их старшие. Уходят только они с Минхо. И хорошо, что не все. Что их бессменные потрясающие капитан, вице-капитан и муж вице-капитана останутся хотя бы ещё на пару лет и будут поддерживать статус саламандр. Не просто как имидж, а ещё статус команды и семьи. Чанбин думает о том, что больше всего из университетских лет помнит именно их. Какое бы яркое воспоминание он ни достал из головы, там всегда будут мальчики. Он провёл с ними все почти четыре года, и это, может, относительно не так много, но… все эмоциональные моменты объединяют так сильно, что кажется, будто вы дружите и переживаете победы и поражения вместе уже лет десять. Чанбин будет неизбежно сильно по ним скучать. По… по всему этому. Пусть вместо будущего у него огромная чёрная пустая пропасть, но пока он глупо просит звёзды запомнить их сейчас такими. Именно этим составом, именно в этот день и время, именно в таком состоянии беззаботности и юности. Чанбин не хочет отсюда уходить. Но им предстоит ещё отдохнуть завтра. Потом сыграть. И снова, и снова, и снова. Попутно решить миллион проблем, которые возникнут по ходу, разделить два миллиона радостных и волнительных моментов. Здесь очень, очень здорово, однако невозможно остаться навечно. Это грустно — и так хорошо одновременно, потому что нельзя запереть себя в золотой клетке, потому что жизнь продолжается, и они соберут ещё предостаточно чего-то нового и ценного среди сложного, страшного, болезненного, светлого, счастливого и красивого. Повзрослеют, в конце концов. Когда в поле зрения снова появляется Чан, Чанбин решает, что очень хотел бы повзрослеть как он. — Хэй, как настрой? — Крис подходит и садится рядом на корточки, заглядывая ему лицо. — Выглядишь не очень. — Спасибо, — Чанбин смеётся. Он уже это слышал, кажется. — В нашем дуэте всегда красивым был ты, а у меня всегда была хорошая самооценка. — Прошу, не меняйся никогда, — Чан плюхается рядом и ойкает. Его мягкой нежной заднице тоже не нравится покрытие, но оно, очевидно, никого не спрашивало. Он отпивает из чанбиновой бутылки, морщится и смотрит в сторону сетки. — Мне кажется, что они притворяются, что абсолютно забыли, как играть. Они теорию знают на уровне нас. — Как ты догадался? — по-доброму язвит Чанбин, возвращая себе пиво и делая глоток. — Это ваше ухаживание за ними. У них на лицах написано, что они готовы быть страшно тугодумными и невнимательными, только бы вы им показали, как правильно делать. Чан мягко хихикает. Потрёпанный, заросший, как настоящий волчонок, — и его взгляд, всё ещё направленный в сторону Феликса, становится этим самым взглядом. Такой волк уже, конечно, никакой не хищник. Не на площадке, по крайней мере. — Они так хороши в том, чтобы делать нас по-настоящему глупыми. Чанбин вздыхает. — Заметил. Слава богу, что на матчах ещё остаются хоть какие-то мысли. Чан вдруг подгибает колено и кладёт на него голову. Молчит — да так, что Чанбин кроме его молчания больше ничего вокруг не слышит. Он прищуривает глаза и задумчиво спрашивает, словно это давно мучащая его загадка: — О чём всё-таки думаешь ты? Чанбин легко поверит в то, что это правда. Что Чан… сильно озабочен его состоянием до сих пор. Потому что легче не становится, если не хуже — если до этого Со весь был в волейболе, то теперь он по большей части в Хёнджине. Он решает наконец сказать полуправду, просто, пожимая плечами: — Что скоро ухожу. — Тебе грустно от этого? — Чан продолжает изучать его взглядом, Чанбин отворачивается и проглатывает пиво вместе с комом… не слёз, может быть, но чего-то неприятного и колющего. Теперь, когда Крис, с которым они как будто выросли на одном горшке, об этом спросил, Со понимает, что… всё равно да. К светлой грусти не может не примешиваться тяжёлая, давящая на грудь тоска. Сдаёт позиции. Не справляется. Молчит. Поэтому Чан задаёт другой вопрос: — Ты так и не сказал, чем будешь заниматься после выпуска. Пойдёшь каким-нибудь тренером? Судьёй? А ещё Чанбин понимает, что в этом солгать не может. И произносит вещь, в которой ещё не признавался никому: — Я больше не хочу заниматься волейболом. Чан аж приподнимает голову и осоловело моргает. — Не… не хочешь? — Прошла любовь, завяли помидоры, — Чанбин слабо улыбается, пытаясь отшутиться. — Он меня хорошенько так поматросил, и я его за это бросил. Чан какое-то время молчит, сильно поджимая пухлые губы. Видимо, ждёт объяснений или что Чанбин сейчас скажет, что это шутка, но не дожидается. — Ты серьёзно сейчас? — На матчи перед телеком будем собираться, конечно. Отказаться так, чтобы больше никогда в жизни не произносить слово «волейбол», я не готов. — Чанбин, — ещё требовательнее допытывается Чан. — Это тебя правда так прошлый год подкосил? — Блин, мужик, я об этом сам ещё не подумал, ладно? Я тут очень стараюсь не грустить, а ты… — Чанбин отмахивается и вздыхает, делая такой большой глоток пива, что после него только лечь и пытаться отдышаться. Но он не может оставить Чана просто… вот так, свалив ему на голову эту информацию. Конечно не может. — Ладно, давай так: я не прошёл все стадии принятия, и мне не хочется пока выговариваться. Что-то происходит, да, но я не чувствую, что мне это поможет. Мне жаль, если тебе от этого тяжело. Чанбин опускает глаза и смотрит перед собой. Смотреть на то, как разбивается Чан, хотя бы чуть-чуть, всегда тяжело. И Со даже с этим сейчас не готов справиться, хотя он всегда был одним из тех, кто склеивал его быстрее, надёжнее и первее всех. — Мне тяжело, потому что я вижу, что ты… тонешь. Ты всем всегда помогаешь, но не даёшь вытащить тебя. — Тебе важно не просто отплатить тем же, а правда помочь, так ведь? — уточняет Чанбин тихо и серьёзно. Он всё же находит в себе смелость посмотреть на Чана, и тот, конечно, расстроен. Отчаян. Но по-своему, вот-вот собираясь по-взрослому принять то, что он не может спасти всех вокруг, особенно если активная помощь как таковая не требуется. Не сработает. — И помочь тебе — это ничего не сделать? Чанбин глубокомысленно кивает. — Иногда поддерживающе помолчать рядом — это помочь, да. — Ты меня убиваешь. — Со вдохом это и происходит: Чан смиряется. Не давит дальше. Принимает бессилие, но с трудом — для него это всё равно бессилие, даже если Чанбина очень греет то, что за него волнуются. Это стоит намного больше, чем Крису кажется. — Но я… знаю, да. — Брось, — пытается подбодрить Чанбин, потому что последнее, что он собирался сегодня делать, так это давать кому-то грустить. Особенно из-за него. Особенно Чана. — Потом будет убиваться Феликс, потом Джисон, Минхо и все остальные — и так мы никуда не пройдём в этом году. И Чан с решимостью улыбается ему в ответ. Чанбин прекрасно знает эту улыбку: поддержать другого, даже если тяжело, и заодно успокоить себя. Это у них общее. — Везде пройдём. Чтобы ты ушёл красиво. Горим, но не сгораем. — Да. Мы должны. Горим, но не сгораем, — Чанбин повторяет их девиз, кивает так же уверенно и вдруг слышит громкий визг со стороны трибун. Поняв, что всё в порядке, просто обычная пятница саламандр, они с Чаном переглядываются, смеются, а потом Со добавляет: — Ты только наших не бросай, ладно? Они без тебя никуда. — А я без тебя куда, а? — Чан облокачивается на его плечо. — Не уходи. — Я буду вам дома надоедать. Жить тупую холостяцкую жизнь и работать вашей собакой. Крис задумчиво мычит. — А денег много будешь просить? — Можно меня просто кормить и чесать пузо иногда, чтобы не помер от тоски. — Блин. Круто. Идёт. Они молчат три секунды, чтобы после этого откровенно заржать. Затем Чан отлипает от плеча Чанбина и, надо сказать, для человека, который отбил жопу, садясь сюда, очень бодро встаёт. Крис что-то уже хочет сказать, но Со успевает первым: — Всё-таки классная у тебя задница. Чан щурится. — Говоришь не с гейским подтекстом? — Не, братан, — Чанбин качает головой, морща нос. — Ничего гейского, просто факт. — Тогда то же самое скажу про тебя, братан, — Чан щёлкает ему пистолетиком из пальцев, и Чанбин в ответ кокетливо прикусывает палец. Крис в ответ насмешливо фыркает, бормоча под нос «фрик», поворачивает голову в сторону их играющего состава, возвращает глаза на Со и зовёт с собой: — Пойдём к ним. Посмотришь, как Хёнджин хорошо справляется. Чанбин выдыхает с мучением и надеется, что Чан, тянущий его за руки с покрывала, решает, что это из-за пива. Со не уверен, что возьмёт мяч с воодушевлением и будет хорошо играть сейчас, но… по крайней мере он не будет просто сидеть и пить в одиночестве. А ещё ему интересно посмотреть на играющего Хёнджина вблизи. Кто удивлён? Когда они с Чаном подходят, Феликс виснет на нём моментально. Он красный, набегавшийся и немного наклюканный, а глаза глупые-глупые, как будто Чанбина так легко провести, как его парня. Ли Феликс при должных тренировках, чтобы, эм, лучше контролировать мяч, был бы классным либеро — он заявляет это официально и вполне серьёзно, но ладно, раз уж ему и Джисону нравится больше наблюдать… Хёнджин стоит неподалёку. Чанбин видит, как приподнимаются его плечи, когда он вдыхает, но сам он не выглядит слишком замотавшимся. Взгляд — острый, слегка хмурый, но Со ловит его на несколько мгновений, прежде чем Хван отворачивается. Ладно. Может, и вправду устал, просто не показывает. — Сильный котёнок, сколько очков забил? — спрашивает Чанбин у Феликса на своей спине. — Десять! — Фига, — он оценивающе кивает и смотрит на смущённо улыбающегося Чана. — Даже твой парень так не умеет, а он капитан волейбольной команды. — Ну ничего, понимаю, он же не я, — Феликс показывает Крису язык, и тот удивлённо хлопает глазами. — Был бы у вас в команде я, не выжил бы никто. Чанбин честно верит. А Чану… ну Чану стоит спокойно пожинать плоды разбалованности Ликса, которую он сам же посадил в него и позволил разрастись до мирового дерева. — Мы кое-чему научили Хёнджина, — слышит он кошачье от Минхо, который крутит в руках мяч. Джисон, ожидаемо, ошивается рядом, качаясь с пятки на носок. — Разбивку теперь… можно так: ты со мной и Сонни, остальные вчетвером. Хва-я, ты с нами? Сонхва с кряхтением поднимается с корточек, убирает телефон в карман, звеня длинным чёрно-розовым брелочком, и возвращается к сетке. — Только без избиения младенцев, ладно? — Ладно, хён, — мило соглашается Феликс, потому что предостережение, очевидно, предназначалось ему, Джисону и, возможно, Хёнджину. Младенцы — это хён-лайн саламандр. — Я хочу подавать, — просит Джисон. — Можно? — Да, конечно, — кивает Минхо моментально и бросает ему мяч. Чанбин рядом качает головой, фыркая: спасибо, господи, что крошки от сахарной булочки не просят своих парней штурмовать правительство. И когда Джисон подаёт, Чанбин понимает, что ему придётся играть не так расслабленно, как он планировал изначально, — кажется, отсутствие правил их очень воодушевляет. Со понимает, как можно вестись на их уловки, но они правда более чем хороши для тех, кто притворяется, что даже не может перебросить мяч через сетку. Просто через беспорядочность нужно разглядеть потенциал. Они подбадривают Чанбина страшно хаотичной и достойной для их опыта игрой. Но внезапно сильное вдохновение играть он получает от Хёнджина. Он совершает очередную ошибку, когда рассматривает его движения повнимательнее. И эта ошибка ощущается как благословение, потому что даже в волейболе — быстром, резком, не самом красивом спорте среди всех — он сохраняет свою манеру выглядеть безумно хорошо и эффектно. Хёнджин не нервничает и не злится явно, на лице из самых заметных эмоций только сосредоточенность и внимательность. Цепкость взгляда особенно идёт ему сейчас. У него сильные изящные руки, длинные мощные ноги, хороший удар и работающая голова. Новая обсессия Чанбина действительно выглядит слишком, просто неприлично хорошо. И схватывает тоже неприлично хорошо для человека, который никогда не занимался волейболом постоянно. Конечно, Хёнджин играет не без изъянов, их много, но между ним и Чанбином устанавливаются интересные отношения на площадке: Хван при третьем касании каждый раз метит в его зону, Со никак его не поправляет, если замечает недочёт, а лишь молча отзеркаливает его приём, только лучше. На такой скорости технику невооруженным неопытным глазом не разглядеть, конечно, но Хёнджин, кажется, сам понимает, что может сделать лучше и спрашивает у Сонхва рядом. А потом бьёт сильнее. И лучше. И сильнее. И лучше. Именно в Чанбина — да так, что в какой-то момент пробивает его защиту. Волнение, пробегающее от позвоночника к конечностям во время формальных игр, вдруг напоминает о себе и сливается с восторженным напряжением, устанавливающимся с Хёнджином. Хочет отработать атаки именно с Чанбином? Окей. Без проблем. Кажется, они никогда так близко не стояли. Пара метров. Несколько ног Хван Хёнджина в каблуке. Около десяти сантиметров разницы в росте. И всё. И они не смогут никуда друг от друга деться. Чанбин бьёт сильнее и думает о его точёном лице. Были ли его волосы когда-нибудь длинными? Или он всегда без стеснения показывал свои идеально красивые, резкие черты? Оголённые руки, широкая спина, длинные ноги, закрытые туфли на каблуках. От Хёнджина прилетает такой же силы удар. Он же должен заниматься в зале дополнительно, да? Чем… чем ещё он занимается? Танцует ли другие стили? Бегает? Любит готовить? Слушает тру-крайм подкасты, пока убирается? Или больше ходит по званым вечерам и открытиям выставок? Снимается для рекламы модных брендов? Нырнуть на пол, вскинуть тазом вверх, перекатиться. Вытянуть ноги, сделать дугу, прогнуться в спине. Подняться, завести руки за спину, качнуть бёдрами. Чанбин снова ударяет по мячу со знакомым лёгким (ложь) сумасшествием, которое его переполняло всю неделю. Почему Хёнджин нигде не светится как танцор… танцор хай хилс, как он потом подсмотрел и решил, что видел всё же его, а не стрип? Почему никто не двигался на записях так же великолепно, как он, — и при этом этого не видит весь, нахрен, мир? Почему он не блистает так сильно, как заслуживает? Растяжка, сила, стиль, лёгкость. Уверенность, дерзость, давление, управление. Хёнджин ещё раз пытается повторить свой успех, и Чанбин, хотя и принимает мяч, чувствует, как горят предплечья. Как горят щёки, ладони, горло, внутренности, бёдра, сердце — всю неделю. Как можно было всего тремя минутами поселить себя в чужой голове навечно? Как можно было как по щелчку пальцев отвлечь Чанбина от того, что занимало все его мысли годами, и целиком занять их собой, голыми руками, длинными ногами, сумасшедше выверенными и такими естественными движениями одновременно? Стыдом, страхом, безумием, восхищением и желанием? Проси. Слушайся. Поддайся. Даже если ты считаешь себя сильным… Чанбин бьёт с настоящим отчаянием, но это не помогает. Ни в каком, блять, смысле не помогает. Я заберу свою победу. И следующий раз Хёнджина — снова его звёздный час. Мяч отскакивает от предплечий Чанбина, оставляя горящий след, и после того, как тот отлетает в аут, он чувствует, что выдохся. Он опускается прямо на землю, пока Хёнджин по ту сторону сетки бросает на него взгляд сверху вниз. Всё внутри скручивается в тугой узел лишь от этого. Нет, ему нужно что-то сказать. Это невообразимо. Это потрясающе. Несмотря на жуткий стыд и кашу в голове (если не взрыв злакового завода), ещё и приготовленную на пиве, Чанбин решает, что пора. Он мог бы ему сказать «ты очень талантливый». Но талант без стараний ничто, он прекрасно это знает, представляет, сколько работы Хёнджин проделал, чтобы так танцевать и так выглядеть, а поэтому поднимается и говорит ему в спину: — Хёнджин. Ты очень старательный. Он оборачивается, но не сразу, моргает и вдруг напоминает: — Я встал на площадку полчаса назад. — Я знаю, — кивает Чанбин, краснея ушами и чувствуя себя дураком. Он не добавляет: «и ты ужасно хорош для того, кто встал на площадку полчаса назад». Странная, особенная неловкость, которую он уже не помнит, когда испытывал в последний раз, жжёт в груди и застревает в горле, не давая ничего больше сказать. Хёнджин окидывает его нечитаемым взглядом и отворачивается снова. Чёрт. Насколько это было провально? Ладно, первая фраза ещё ничего. И вряд ли Хван придаёт этому такое большое значение, так что… наверняка быстро забудет. Но Чанбина это уже не спасает. Так что когда они возвращаются к игре после маленького перерыва, он лажает раз за разом — Хёнджин вытесняет из его дурной, заражённой головы весь волейбол, к этому примешивается накатившее опьянение и фоновый шум из визгов, пения и музыки на трибунах. Чанбин не справляется. Чанбин не вывозит. У него долбаное головокружение, сердечный приступ и слабеющие колени, как у старика. А Хёнджин и не планирует сбавлять обороты, забивая, добивая и убивая. А потом он и вовсе снимает толстовку, оставляя на себе из верха только чёрную майку. И это финиш, даже когда Сонхва округляет глаза и по привычке лупит его по плечу, чтобы оделся обратно — не летний день всё же. Минхо одновременно с ним рявкает «Хван Хёнджин, куда?!», Чан тоже смотрит с напряжением и только успевает открыть рот, но уступает своим связующим. И Хёнджин их слушается — Чанбина это удивляет, даже если дело в давлении трёх старших авторитетных человек сразу. Всё равно выглядит как будто семья котов и щенков приютила ласку. Или хорька. Ой, в пизду. Это невозможно. Он придёт в себя и поговорит с Хёнджином побольше, но попозже. — Чан-а, — непривычно слабо зовёт Чанбин, потирая переносицу. — Я немного перебрал, пойду посмотрю, что там у других, если ты не против. — Хорошо, — спокойно соглашается Крис, очевидно, считывая по лицу, что ему правда нехорошо. — Собирай их, пока они ещё могут стоять на ногах, скажу что-нибудь капитанское. Мы чуть-чуть партию доиграем. Чанбин бросает взгляд в сторону трибуны и вздыхает. Придётся разгонять детский мальчишеский клуб местного филиала ада. Но там хотя бы нет Хёнджина. — Дети, — он пытается похлопать в ладоши на подходе. — Папа хочет кое-что вам сказать, прервитесь ненадолго. Чанбина не слышат, но у него даже нет сил и желания кричать. Он беспомощно оборачивается на площадку, и его понимают быстро. Претендентов на рявкнуть так, что все описаются и сядут за наносекунду, достаточно, но посылают внезапно Феликса с мячом. Хотя почему внезапно, если он очень даже успешно рычит басом и с силой запускает мяч в трибуну, чтоб наверняка. За испуганным визгом наконец следует тишина: музыка выключается, и все замирают на месте — а потом Феликс мило добавляет, что Чанни-хён хочет сказать что-то хорошее. Чанбин с ухмылкой оборачивается, чтобы посмотреть на то, с какой гордостью на него глядят четыре хёна (включая Джисона) и показывают большие пальцы. Немного потоптавшись и пошептавшись, саламандры наконец рассаживаются на сидения трибун и покрывала рядом. Чанбин замечает, что часть из них, ну… короче, сейчас реально самое сделать перерыв и сказать Чану что-нибудь. Для буянящих — чтобы немного пришли в себя, для засыпающих — чтобы сначала послушали Криса, а потом уже спокойно засыпали. Чан встаёт перед ними, и Чанбин ему поддерживающе подмигивает. — Мальчики, подумал, что стоит открыть сезон сейчас, пока вы всё ещё в относительно приемлемом состоянии. И не смотрите на меня так, я практически всех видел, как вы выглядите реально бухими в говно, — он обводит всех пальцем, вызывая смешки, а потом вздыхает и начинает ходить туда-сюда. Всегда так делает, когда говорит что-то серьёзное. — Отборочные мы всегда проходим легко, потому что мы заслуженно считаемся очень серьёзными соперниками, но совсем расслабляться тоже не стоит. Не сомневаюсь в вашей ответственности за качество игры, но очень прошу вас всё равно отнестись серьёзно. Хорошо отдохнуть, собрать мозги в кучу, быть в форме и не вести себя слишком самонадеянно. Хочу пожелать нам удачи и усердной работы в этом сезоне и наконец-то забрать своё первое место, к которому мы идём уже столько лет. Чан снова сталкивается взглядом с Чанбином, и тот ему улыбается. И Крис, кажется, решает немного пойти по следам их разговора: — Тем более что… для части из нас это последний сезон, хотя я очень рад, что кто-то тоже останется после окончания этого курса на подольше и, надеюсь, продолжит играть. Здесь с этой импровизированной сцены помашу и другому нашему лишению, но мы безумно ждём твоего возвращения в команду. Чан действительно машет ладонью Чонхо, тот машет в ответ с сидения трибуны, и все вокруг свистят и хлопают. Чанбин для развлечения оценивает уровень трезвости всех, кого Крис называет, и Чхве, надо отдать должное, выглядит потрясающе и поёт тоже. — А пока ты прикрываешь нас с тыла, как помощник тренера, и это тоже очень ценно, Чонхо. Также я всегда рад новым способным игрокам, в этом году у нас это Чонин, который совсем недавно вошёл в наш состав, но уже показал себя как талантливый доигровщик. Чонин тоже машет ладонью, красуясь с деланной скромностью. Его накрыла какая-то сонливость, как только он сел, а до этого вполне бодро скакал по трибунам вместе с остальными. — Это его первый соревновательный сезон, не пугайте его, окей? — шепчет Чан всем, но это вызывает только смех, потому что Чонин сам идеально справляется с ролью демона сонного паралича. — Машу всем нашим опытным старшим, нашему легендарному родительскому комитету — Сонхва (живой, играет, более активный и ласковый, хотя и мажет передачи), Джун (пять минут сна, пять минут прыжков козлика, пять минут подумать о жизни — немного сложно угадать, что из этого пиво, а что просто Хонджун), Минхо (в отличие от Сонхва, не мажет передачи, но красноват и, кажется, планирует сожрать Джисона ещё активнее, чем обычно), Чанбин (сам бы он оценил свой уровень трезвости на пять… пять приступов сумасшествия из-за танцующего мальчика на каблуках из пяти) — оставайтесь в этом году примером для ящерок помладше. Машу среднему эшелону — Уёну (если не застать его непосредственно пьющим, то выглядит и ведёт себя как обычно), Ёсану (просто храни его Господь, благодаря нему они не разнесли весь парк в щепки), Сану (помянем), Юнхо и Минги (сегодня без публичного пьяного секса, только публичное выступление — спасибо им, (не)маленьким долбанутым фрикам). Вы наш центр, невероятно надёжные и старательные игроки, на которых точно можно было бы оставить команду без страха. Машу Сынмину (расслабленный, но не настолько, чтобы позволить себя засосать) и ещё раз Чонину, как я надеюсь, прочному будущему нашей команды, если вы решите остаться. Машу Ликсу (пара глотков у Хана и Хва не помешала ему остаться собой: мяукающей раскатистым басом, скачущей, липучей жвачкой) и Джисону (сонный, ласковый, много хихикающий, Чанбин бы тоже положил его в коробочку с одеялком дома и налил блюдечко молока), нашим бессменным лучшим болельщикам, без которых мы бы не чувствовали столько сил и уверенности в себе на площадке и в жизни. Машу Хёнджину (без комментариев, не пил принципиально, всё неслучившееся опьянение наслал на Чанбина, как порчу), который к нам присоединился довольно внезапно, но мы очень рады тебе. Всем крайне усердной работы и побед до самого конца, но главное помнить, что мы — команда, практически семья. Всегда помните о нашей близости и о том, что волейбол — это командная игра, которая не терпит перебоев и недоверия друг к другу, поэтому я очень надеюсь, что в этом году мы сохраним крепкость нашей связи, — Чан останавливается и крутит головой, скользя взглядом по лицам, поплывшим от нежности и гордости. — Что ещё? Что-нибудь забыл? Минхо строго добавляет: — Будьте паиньками, возможные разводы только после окончания сезона, иначе… — Да, иначе… — Чан смеётся и тоже не заканчивает, вдруг морща нос, будто туда что-то попало, и меняясь в лице. Он вытягивает ладонь и смотрит на небо во вполне понятной позе — в любом случае, у всех остальных тоже не занимает много времени поймать по капельке начинающегося дождя. Чан, быстро соображая, недовольно цыкает, хлопает в ладоши и командует: — Ладно, друзья, с какого-то перепуга нас решило залить, хотя вроде не должно было. Так что открываем сезон, ура-ура, а теперь очень быстро собираемся и соображаем, как добежим по домам. А по прогнозу ничего не обещали. Охренеть можно. Чанбин, которому уже капнуло пару раз на рукава спортивной кофты, поднимается с места и искренне сочувствует им всем. Может, наигрались и чутка напились, но не напрыгались, не насосались, не протрезвели — и что это такое? — Может будет несильный? — предполагает Уён, поднимая глаза кверху с недоверием. — Было бы хорошо, но я не уверен, так что давайте лучше соберёмся, чтобы если что быстро убежать. Мы не можем рисковать чьим-то здоровьем сейчас, — справедливо замечает Чан, тоже явно раздосадованный. Чанбин торопится помочь ему собирать вещи, зная, что он, хотя и великолепно берёт себя в руки в стрессовых ситуациях, всё равно внутри очень волнуется, когда что-то не так. Кого-то приходится подрастолкать, ну… по понятным причинам. Покрывала, настолки, выпивка, упаковки из-под снеков — они заталкивают всё обратно в рюкзаки за несколько минут, но и дождь за эти несколько минут усиливается. Кто-то сказал, что по прогнозу дождь будет идти до глубокой ночи. Чанбин может поверить в то, что некоторые ящерки посмотрели его утром — а потом он изменился, и никто больше не перепроверял. Но ладно, что уж теперь. Дождевая вода всё-таки не кислота, переживут как-нибудь, даже если… Да. Даже если зонты явно окажутся не у всех. У самого Чанбина, например, нет, но он не то чтобы волнуется, правда. Просто неприятно промокнет, не заболеет. Уже сто лет не болел, даже когда после прогулок проходилось выжимать трусы. Стоя под навесом над трибунами, они распределяются. Зонты обнаруживаются у Чана, Хва, Минхо, Сынмина, Ёсана, Чонхо (ожидаемо) и Минги (удачно забыл в сумке с прошлого выхода на улицу) — и предварительная разбивка на пары выходит… соответствующей. Большая часть забирает своих бойфрендов. Чонин какое-то время растерянно хлопает глазами и уже хочет отойти от Сынмина, но тот внезапно тянет его к себе, вполне прямо говоря, что они пойдут под одним, — Ян в ответ, кажется, пытается пофлиртовать или сказать, что он на самом деле хороший хён, просто притворяется пубертатной язвой, за что получает сильный толчок прямо в дождь, но возвращается быстро, и на этом они, слава богу, успокаиваются. Ёсан и Чонхо забирают себе один зонт — остаётся ещё один. На четверых. Чанбин считает. Переглядывается с Саном и Уёном, а Хёнджин только ждёт решения, сложив на груди руки. — Санни? — зовёт Уён, возможно, пытаясь уточнить его состояние. Сан ещё на базовом посталкогольном: на сонном и потерянном, хотя дождь и спешные сборы немного взбодрили его. Он выглядит неплохо, по сравнению с собой минут семь назад. — Ладно, я переживу, отдайте принцу, — делает он выбор, мягко смеясь (или скорее чутка пьяно хихикая) и кивая в сторону Хёнджина. — Пусть знает, что мы гостеприимные джентльмены. — Я уже догадался, — сухо, но с оттенком приятного удивления, что ли, отвечает Хёнджин, принимая в руку зонт. Чанбин знает таких «оттеночных» людей и, хотя Хван ощущается очень эффектно и впечатляюще, его несколько озадачивает то, что он словно не контролирует эти оттенки, они просто пробиваются сами. — Но спасибо. — Уёна к тебе же можно пристроить? — ещё более ласково добавляет Сан со своим любимым кошачьим лицом. — Чего-о-о? — моментально возмущается Уён, будто услышал самую абсурдную и неправдивую вещь за всю жизнь и особенно учёбу на журналистике, а потом пытается подтолкнуть Чхве поближе к Хёнджину. — Нет, вставай давай. А это мой душ на сегодня, — он кивает на дождь. — Потом будешь меня отогревать и лечить, мне будет очень приятно. — Нет, — не соглашается Сан, и Чанбин почти слышит, как все рядом коллективно вздыхают. — Я не хочу, чтобы ты вымок. — Са-а-анни-и, — канючит Уён, тряся его за плечо, потому что каприз — это чаще всего то, что срабатывает абсолютно безотказно. Крайняя мера? Не-а. Вообще-то основной способ получить желаемое. Чанбин не вмешивается. Был бы он один — там понятно: зонт для молодожёнов без возражений. Но в таком случае ему не хотелось, чтобы промок Хёнджин. Он бы с радостью пробежался по лужам с Уёном, но тут уже не уступает Сан. Хван тоже быстро улавливает, что они будут пытаться засунуть друг друга под зонт до посинения, поэтому резко отрезает: — Пусть со мной Чанбин встанет. Чанбин честно не ожидает, что такое решение прозвучит, и смотрит на Хёнджина в растерянности. Конечно, он выбирает более практичный вариант. Комплименты… ну, потом скажет. — Я тем более дождя не боюсь, — он капитулирующе поднимает руки. — Выбирай кого-нибудь из них. — Со Чанбин, — повторяет Хёнджин сквозь зубы, уже явно решительнее и злее. — Вставай под зонт, хватит вам. Чанбин переводит вопросительный взгляд на Уёна и Сана, но те уже смотрят друг на друга, как любовники, которые, конечно, умрут страшной смертью, но зато умрут вместе. А потом Хёнджин вдруг всучивает Чанбину зонтик и начинает развязывать плащ. — Жесто- Он перебивает повернувшегося к ним Уёна, уверенно протягивая снятую с себя вещь: — Он длинный и большой, — неожиданное смягчение в его голосе так сильно поражает Чанбина, что он не уверен в том, что это не галлюцинация. Ещё более внезапное открытие: это звучит для него… органично. Что он мог не заметить раньше? Или сможет заметить потом? — Попробуйте накрыться. Уён тянет к плащу руку с недоверием. — Сколько будем должны за такой? — Он хотел сказать огромное спасибо, — поправляет Сан, мило улыбаясь, и забирает их импровизированную накидку первым. Хотя вопрос ценности тоже смущает его, пока он рассматривает плащ. — Он и вправду наверняка дорогой, ты уверен? — Ой, господи, не напоминай, — отмахивается Хёнджин, пока Чанбин, чёрт возьми, всё ещё удивлённо смотрит на него, уже снова стоящего в одной толстовке. А потом он ловит ответный взгляд — на дне что-то плещется, но Чанбин слишком увлекается своим планом, чтобы прочитать. Наверное… наверное тогда можно попробовать поговорить по пути. Так хочется наконец-то сказать о том, что его мучает уже далеко не один день, что Хёнджин безумно, неприлично хорош в танце и на каблуках, так хочется… узнать хоть немного, что он, нахрен, за человек такой. — Пойдёмте, или я окочурюсь раньше, чем мы выйдем из парка. И они скачут друг за другом по дорожке, огибая лужи как могут. Чанбин видит впереди себя длинные, как у пауков, идеально шагающие в одном ритме ноги башен, чуть поодаль — держащих над собой чужой плащ Уёна и Сана. Действительно большой. Они помещаются под него без проблем. Чанбин задумчиво хмыкает, в десятый раз прибавляет себе скорости, чтобы догонять Хёнджина, косится в его сторону и, внезапно смелея, спрашивает с лёгкой ухмылкой: — Игра тренера не считается? — Ты бы вообще их под дождь утянул. Без оттенков. Бесцветно так, что даже неуютно. Они сблизились ещё больше, причём впервые, сейчас между ними буквально только разница в росте — сантиметров десять-двенадцать — но Чанбин ощущает столько барьеров, как если бы между ними всё ещё были физические метры. Он тихо вздыхает, пропуская сам ответ мимо ушей, — и они молча доходят до забора. Там уже никто не выделывается, и все идут в обход, чтобы пролезть через тайный-ход-для-нормальных-людей — то ли ошибка проектирования, то ли прут как-то убрали. За территорией им приходится понемногу отваливаться, потому что там начинаются дороги в разные стороны: сначала это Минхо и Джисон, потом Феликс и Чан, которые желают всем быстро добраться, отогреться, высушиться, допить пиво со своими парнями и хорошо отоспаться; после них — Ёсан и Чонхо… Чанбин всё ждёт, когда придётся разойтись им с Хёнджином. Но момент не наступает, и после того, как остаток саламандр расходится с Сынмином и Чонином (неужели пойдут к кому-то домой? О боже, нужно будет снова обновить ставки), уточняет: — Где ты сворачиваешь? — Пока прямо, — такой же бесцветный, как будто это личная привилегия Чанбина. Или он что-то упускает? Уже не пьяный ведь. Уже вполне вменяемый спортсмен-ЗОЖник. — Потом возле большого круглосуточного. До перехода, а на переходе налево. Достаточно? — О, я тоже до круглосуточного, но мне на переходе направо, — внезапная маленькая радость от того, что они ещё какое-то смогут идти рядом, сменяется той озадаченностью, которая была у него изначально: — Тебе далеко после перехода? Просто мне минут пять. — Минут пятнадцать. Зонт оставь, я вызову такси. Чанбин до конца не знает, чем продиктовано это решение, но почему-то оно его улыбает и заставляет снова намекнуть на заботливость (даже если в этом больше практического расчета, ему кажется, что всё же не только): — Не хочешь оставлять меня без зонта даже на пять минут? — Чанбин, — резко одёргивает Хёнджин, и в голосе… что-то прорезается. Оттенок, нотка красного. — Прекрати. — Ладно, — соглашается он мирно, постепенно свыкаясь с тем, что Хван Хёнджин… сложный человек, и не напирает. Так легко узнаваться не хочет. Чёрт его знает, может, устал, не нравятся штуки, не нравятся намёки на свои хорошие стороны или не нравится… сам Чанбин? Он надеется, что нет, что каждый тяжёлый ответный взгляд — это одно из базовых состояний, а не заслуга его одного. Он ничего Хвану не сделал. В конце концов, последними с ними расходятся Сан и Уён — хотят отдать Хёнджину плащ обратно, но он в очередной раз отмахивается. Те обещают хорошо высушить его и бережно положить спать рядом с собой, благодарят и убегают в свою сторону. Подходя всё ближе к переходу, Чанбин вдруг начинает чувствовать исходящее от Хёнджина… напряжение. На самом деле похожее на то, что от него исходило в игре. Сначала он думает, что ему кажется, но оно нарастает. Может, потому что дождь ещё сильнее пошёл, и это раздражает? У Чанбина местами промокли кроссовки, спортивки, дождь хлещет по асфальту, продолжая кусать их за одежду, он сам едва поспевает за Хёнджином и не понимает, в чём именно дело, — так они доходят до перехода, а потом Хван резко останавливается под густым раскидистым деревом, куда попадает меньше капель, и что-то набирает в телефоне, видимо, вызывая такси. Чанбин, немного ощущая себя глупо, молча стоит рядом и ждёт, тяжело дыша после внезапной тренировки скандинавской ходьбы. Хёнджин не сообщает, сколько им нужно ждать, но Чанбин, прямо здесь, под драматично льющий ночью, как из ведра, дождь, глядя на ужасно закипающего, но всё равно сумасшедше красивого Хвана, решает поймать мгновение прямо сейчас — когда ещё они будут так близко физически? Когда ещё Чанбин сможет признаться ему в чём-то настолько личном? Когда будет ещё день, в который они бы играли вместе в волейбол с его лучшими друзьями? Когда… он сможет поделиться своим восхищением, сказать ему что-то настолько заслуженно приятное и сгладить впечатление от вечера? Один. Два. Три. Десять-двенадцать. Всего лишь десять-двенадцать сантиметров. Он набирает в лёгкие воздух, прочищает горло и вполголоса говорит: — Я видел, как ты танцуешь. Всего лишь… Хёнджин замирает с телефоном в руке. Его глаза постепенно расширяются так сильно, что Чанбин теряется и дожидается ответной реплики. Мир вокруг останавливается вместе с ними. — Что ты сказал? — Я видел, как ты танцуешь, — увереннее повторяет Чанбин. — И я… Хван резко поворачивает голову и трясёт из него ответы, не дослушав: — Когда ты видел? Где? — Где-то неделю назад, я нужен был кое-кому из саламандр, а они оказались в другой студии, и там был ты, — выкладывает Со всё как на духу, не ощущая наличие хоть какого-то выбора. — Я… да, я подсмотрел… — А, так поэтому ты на меня так смотришь, — он усмехается слишком громко и слишком ядовито, а потом вдруг нависает над ним, сокращая дистанцию всё больше и больше. Чанбин едва глотает воздух от того, что видит перед собой: трещины. Всё точёное лицо трескается, как каменное, он видит это в хмурых бровях, в болезненно кривящихся губах, в широко раздувающихся ноздрях, прищуренных, диких, до безумия напуганных глазах. О господи. Что за… Что вообще… — Со Чанбин, проболтаешься, и я тебе кадык вырву. Я не шучу, блять. Только попробуй рыпнуться — и я заставлю тебя вылететь из университета, понятно? Ты ничего не видел. Ты ничего, блять, не видел и ты ничего никому не скажешь. И не смей меня шантажировать, ясно тебе?! Что. Блять. За хрень. Чанбин слышит треск и шум воды. Нет, не сокращая дистанцию. Увеличивая. Между ними теперь вместо переглядок и десяти-двенадцати сантиметров — одна тайна, пропасть паники, трещащие горы страха и океан гнева. А ещё метр, на который Хёнджин отходит от Чанбина снова. И ещё. И ещё. Шатаясь, будто пьяный на желейных ногах, которые тянут его осесть прямо на мокрый асфальт. Чанбин чувствует себя путником, перед которым только что разверглись эти долбаные пропасть, горы, океан — и он понятия, блять, не имеет, откуда они взялись, почему и — главное — как их перейти. До полного одурения шокированный реакцией и угрозами, рот Чанбина вдруг пытается остановить их хотя бы на том, что у них уже произошло за несколько минут, не уходя дальше и не ставя больше препятствий. — Встань под зонт, — нет, не возвращается, отходит только дальше. — Блять, Хёнджин, вернись под зонт. Я ничего не… Метр он преодолеет. Разгадку тайны, пропасть, горы, океан, которые в нём есть, — нет. — Отъебись от меня, — рычит он в ответ, с трудом справляясь с дыханием и снова отходя дальше, уже весь мокрый и дрожащий. Рука Чанбина пытается спрятать его под зонт. — Не трогай! — Да послушай же ты меня! Ты не- — Отвали! — кричит Хёнджин уже в истерике, и Со снова остаётся на месте, беспомощный и ошеломлённый тем, как сильно потрескался фасад равнодушия, сдержанности и аристократизма. Страх, страх, страх, его так сильно затапливает страх, как… как пойманного зверька, как жертву, выучившую ситуацию, в которой снова оказалась и повторение которой приводит её в разрушительный, отрезающий от реальности срыв. Вот надлом, вот усилия, вот странности — оно всё прямо здесь, в блестящих от слёз, злости и загнанности глазах Хёнджина, в сорванном, полном ужаса и паники, голосе, в съежившейся, промокшей до ниточки фигуре, которая будто впервые не знает, куда себя деть в пространстве, в попытке отчаянно контролировать дистанцию, которую, он, казалось, всегда легко контролировал в разговоре. Он уже не будет слушать от накрывшей истерики — а Чанбин и не понимает, что сказать, от накрывшего ступора. — Не трогай! Не трогай… не трогай меня. Отойди. Я клянусь, отойди, или пожалеешь. Глаза Чанбина даже не замечают, как подъезжает такси. Они смотрят только на Хёнджина, а на машину обращают внимание только как на его способ побега. Ноги стоят на месте, когда Хван, в мокрой одежде, с мокрым ёжиком волос и стекающей по лицу водой, ища спасения, забирается в салон. Рот не издаёт ни звука, когда он бросает на Чанбина очень обречённый взгляд, словно с сожалением, что не может правильно защитить себя. Только сбежать. Удержать достаточное, хотя бы мнимо безопасное расстояние. Взгляд человека, у которого в считанные минуты порушилось слишком много и слишком легко, как карточный домик. Даже когда такси уезжает, Чанбин пялится на дорогу ещё несколько минут, слушая один пустой шум дождя. Как если бы он весь вылился на него огромным ведром. Постепенно в себя приходят ноги, которые, правда, страшно хотят опуститься на землю, рот, который позволяет глубже дышать, глаза, переключающиеся на мир вокруг, рука, ослабляющая хватку на зонте, тело в целом, которое осознаёт свою принадлежность и подконтрольность, а потом и, наконец-то, мозг — его соображающая часть. И мозг закономерно спрашивает — только Чанбина, который так же закономерно не может дать полный ответ на такой вопрос: Хван Хёнджин. Какого хуя это было?