Глава 5
27 августа 2025 г., 21:42
Хёнджин плачет всю дорогу до дома.
Предложенная вода кажется абсолютно бесполезной: он выливает в несколько раз больше, чем вливает. Но это мило, как и то, что ему предлагают позвонить в какую-нибудь службу, если у него слишком серьёзные проблемы, просто Хёнджин понимает это слишком отдалённо. Он съедает все ногти, он выпивает вторую бутылку воды, он блокирует Чанбина везде, где только может. От ужаса. Скорее для мнимого самоуспокоения.
Не помогает, конечно, даже если выключить телефон — Хёнджин не перестаёт рыдать до двери квартиры, но и за порогом чуда не происходит. С прихожей он сразу залетает в ванную — его тошнит от слёз несколько раз, но они не прекращают выходить вместе с желчью, и он такой бесконечно жалкий, господи. Никто не тронул его и пальцем — а хочется так сильно свернуться в комочек и молиться, чтобы это просто закончилось. Хёнджин в панике ощупывает лицо крупно дрожащей ладонью и смотрит на неё с замершим сердцем: ничего красного. Вода. Только и всего.
Он пытается сделать глубокий вдох, но не выходит. Стаскивает с себя одежду — там тоже ничего нет. Ни единого синяка. Глаза ничего не видят, но тело чувствует себя слабым, разбитым, испачканным и брошенным.
Это выученный ужас. Это фантомная кровь и фантомные синяки. Не от того, что происходит сейчас. А от того, что происходило и может произойти потом.
Хёнджин всхлипывает и вздрагивает всем своим хрупким, хрустальным, не созданным для такой боли телом, уже знакомо мечтая, чтобы оно ему не принадлежало. Он залезает в душевую, включает воду, лишь бы тишина так сильно не сдавливала голову, и садится на пол, обнимая себя за колени.
Вода сверху льётся, как дождь.
О Чанбине даже не думается. Хёнджин просто замирает в оцепенении и позволяет слезам выходить до бесконечности, пока он весь не иссохнет. Те смешиваются с водой сверху. Душ. Дождь.
Он мог бы захлебнуться и даже не жалеть об этом. Ха-ха.
Нет, страшно. Исчезнуть бы просто и ничего не делать. Пуф — и нет Хёнджина. И он не плачет, беспомощно забившись в уголок душевой, понятия не имея, что ждёт его за пределами ванной, этой ночью, и завтра, и вообще.
Ждёт ли его там новая биография с выдуманными подробностями о том, где он работает, под кого ложится и сколько зарабатывает?
Ждут ли его там сломанные туфли, купленные на первые заработанные самостоятельно деньги?
Ждёт ли его там разбитый телефон?
Жуки и использованные презервативы в сумке? Выброшенные испорченные вещи? Слюры? Полное игнорирование? Издевательские попытки предложить его купить? Прилетающие в хрупкое, хрустальное тело ноги?
Бинго травли Хван Хёнджина — зачеркни каждый квадратик и получишь пустую заклеенную статуэтку. Но им-то плевать, они существуют дальше. А их награда по-настоящему живая, сделанная из плоти и крови. И до сих пор так сильно жалеет об этом. Невыносимо быть собой. Невыносимо быть кем-то другим.
Исчезнуть. Исчезнуть. Исчезнуть.
Пуф.
Хёнджин пододвигает съехавшие ноги поближе к себе и чувствует, как от малейшего движения внутри всё звенит, как шкаф с разбитой посудой. Чувствует свой вес, тепло кожи, границу с миром — отдалённо, нехотя, но, к сожалению, чувствует. Интересно, сколько нужно провести под водой, чтобы растаять и раствориться в ней?
Хёнджину кажется, что у него бы получилось, но он всё сидит, сидит и сидит, ощущая своё тело болезненно отчётливо.
Может быть, он прочнее, чем он думает — но даже когда он выключает воду, когда сознание на долю секунды проясняется, эта вспышка меркнет слишком быстро, и он так и не поднимается, оставаясь сидеть на полу душевой.
Кап-кап-кап.
Так тихо теперь.
Совсем не как на дождливой улице.
И его заставляет встать сдавливающая пустую голову тишина. В ней нет ничего, что не дало бы молчанию легко разорвать её. Хёнджин набрасывает халат, не прекращая крупно дрожать, как при сильном ознобе, и выбирается наружу — было бы хорошо пережить апокалипсис там, если бы хоть что-то зависело от его местонахождения.
За пределами ванной оказывается просто тёмная, тихая, никем не тронутая комната Хёнджина. Его вещи, кровать, письменный столик, туалетный столик, гардероб, вешалка, цветы на подоконнике, маленькая смежная кухня. Снаружи ничего не происходит.
Он обессилено роняет своё тело на кровать, слишком изнурённый, измученный и пустой, чтобы вернуться обратно и больше никогда не выходить. Бесполезно. Бессмысленно. Тело принадлежит ему — или он телу, — и от него никуда не денешься. Он так устал быть и бороться — и это ощущение вселенской усталости, будто он держит на плечах весь мир, заменяет ему абсолютно все чувства и мысли. Даже слёзы, на которые Хёнджин уже не обращает внимания, наверняка сами устали течь.
Его дурацкое, гадкое, хрустальное, побитое тело едва ворочается, пока Хёнджина не вырубает под утро на пару часов. Он проваливается в ужасно болезненный и беспокойный сон — лучше бы вообще не спал в таком случае, но усталость его одолевает. Когда он в следующий раз открывает глаза, которые проще вырвать, чем смотреть ими на что-то, уже светает — в голове появляется проблеск рассудка, который моментально уходит на вой сирены тревоги. Хёнджина снова выворачивает, хотя уже явно нечем. Он боится смотреть в зеркало. Потому что на этот раз там будет самый настоящий он — и его самое настоящее тело, со всеми убийствами, пожарами, торнадо, цунами и эпидемиями, что с ним произошли.
Да и зеркало приковывает его внимание не так, как телефон.
Хёнджин не включал его. Не то что включит — тронет, и его захлестнёт новая волна травм и разрушений. Он смотрит не отворачиваясь. Не знает, на что ещё смотреть. Не может сосредоточиться на чём-то другом.
И усталость, хочет она того или нет, притупляется от паники и начинает наполняться обрывками мыслей и голосов.
Хёнджин начинает думать, что делать. Исходя не из того, что нужно продолжать жить и взять очередной чистый лист, а из того, что он устал и хочет исчезнуть.
Забрать документы. Сегодня же.
Телефон.
Устал.
Уехать за границу.
Исчезнуть.
Удалить все соцсети.
Устал. Исчезнуть.
Телефон.
Устал.
Удалить соцсети. Позвонить родителям. Забрать документы. Разобраться с этой квартирой. Улететь куда-нибудь во Францию. Больше никогда не возвращаться домой.
Исчезнуть. Исчезнуть. Исчезнуть.
Телефон.
Что там происходит?
Телефон.
Надо начать что-то делать сейчас. Пока не слишком, слишком поздно.
Он сможет. Пара минут — и он станет на тон прозрачнее.
Телефон.
Тело Хёнджина берёт его в руки и кладёт палец на кнопку включения, борясь с очередным приступом тошноты. И оно проигрывает — телефон летит на стол, Хёнджин в следующую же секунду снова оседает перед унитазом. Лихорадит и трясёт, лоб мокрый, но он даже никогда не болел так сильно, как отвратительно плохо ему сейчас.
Исчезнуть. Исчезнуть. Исчезнуть.
Он умывается, не глядя в зеркало. Всё равно собственными глазами увидит, что у его кожи всё такой же блядски яркий оттенок, а контуры бесяще живого тела всё такие же чёткие. Потому что не решился. А надо.
Кап. Кап. Кап.
Вдох. Выдох.
Стук в дверь.
Хёнджин вскидывает голову и вздрагивает, поначалу думая, что ему мерещится. Но звук повторяется, ещё сильнее и настойчивее. Он моргает. Вместо скачка паранойи он внезапно чувствует какое-то заземление: мир за пределами его квартиры всё ещё существует. Не постапокалиптичный. Обычный. Человеческий. Весь апокалипсис — это тело Хёнджина. А за дверью могут быть соседи. Рекламщики. Ошибшаяся квартирой доставка. Полиция.
Но могут быть и…
Тело Хёнджина перекрывает ему воздух при подходе к двери. Оно идёт тихо и осторожно, чтобы в случае чего не выдать своего присутствия.
В глазке видно три знакомых, искажённых линзой фигуры. Что-то глубоко внутри выталкивает наружу неожиданное облегчение, которое уже невозможно остановить, когда Хёнджин торопливо, даже не с первого раза открывает дверь.
— Хёнджин?
Он не говорит им — Черён, Джису и Юне — «обнимите меня». Не успевает из-за очередного хлынувшего потока рыданий, но ему и не надо ни о чём просить. Горячие, такие живые слёзы жгут ещё не успевшие высохнуть щёки, пока его обступают со всех сторон, беря в кольцо, как в крепость. Все трое такие маленькие, даже не закрывают Хёнджина целиком, но это совсем не важно, когда его окружают знакомые фигуры, запахи и голоса.
Пришли. Пришли. За ним. Волновались. Наверное, писали, звонили, но, конечно, не могли связаться, и решили действовать радикальнее. Пришли, как много бы Хёнджин ни прятал, как сильно бы ни хотел, чтобы его просто все забыли, как ни был бы уверен в том, что он не заслужил их дружбу.
Всё равно на его стороне.
Он даже не знает, что чувствовать по этому поводу — сейчас хочется просто отдаться облегчению и благодарности вместо стыда. Хёнджин по привычке чувствовать свою изоляцию даже не понимал, как сильно девочки нужны ему, пока они не пришли. В ожидании апокалипсиса он не смог ни о ком вспомнить, а теперь его маленькая кухня наполняется звоном посуды и тихими переговорами, когда выясняется, что Хёнджин абсолютно истощён, ничего не ел и не пил слишком долгое время, учитывая потраченные силы. Сначала забота. Потом более подробные расспросы — пока им достаточно того, что с ним не сделали ничего, что требовало бы более серьёзного вмешательства, чем их помощь.
Хёнджин, может, и наивно, может, просто от усталости и бессилия, но поддаётся чувству защищённости. Есть только его небольшая квартира и девочки на кухне — всё настолько привычное и знакомое, что становится нерушимым. И даже тело пока ощущается всего лишь телом, подмерзающим от утренней прохлады и до сих пор завёрнутым в один халат. Хёнджин одевается в ванной и, сделав глубокий вдох, заглядывает в зеркало.
Выглядит ужасно, конечно. Выглядит как реальный он, но на кухне звенит посуда, но голоса там волнуются за него, но его подруги пришли, чтобы вытащить его из этого бесконечного кошмара, и смотреть на себя уже не настолько страшно. Потому что его не бросают в таком состоянии. Его — настоящего — не бросают.
Хёнджин засовывает рыжую бритую голову под кран с ледяной водой. Она затекает в уши и глаза, льётся с носа и лижет затылок холодом, поэтому он не задерживается надолго, но после позволяет части воды стечь вниз.
Кап-кап-кап.
Он сбегает от этого звука и возвращается на кухню, потирая голову полотенцем, и спрашивает:
— Кстати, а где…
— Мы не взяли их с собой, потому что они были бешеные и готовые самолично передушить целую мужскую волейбольную команду, — объясняет Джису, не нуждаясь в продолжении. — Решили, что тебе нужно больше спокойствия и трезвости.
Хёнджин как-то нервно хмыкает. Справедливо, наверное, хотя он уже не знает, чего ему нужно сейчас. Может, и вправду придётся придушить несколько волейболистов, хотя бы в мечтах.
Сука. Сука, сука, сука, ебучий Со Чанбин. Ебучая неосторожность или ебучая случайность. Имела бы его злость хоть раз какой-то смысл — а так сплошное бессилие и отчаяние слабого хрустального тела.
Хёнджин снова садится, только почувствовав головокружение и растекающийся по рукам холод. На него выжидающе поглядывают три пары глаз.
— О, не рассматривайте меня так, — бормочет он, пытаясь отшутиться. Всхлип, сопровождающий его слова, похож на нервную икоту. — Я сегодня не на обложку.
— И из-за кого это случилось? — в конце концов спрашивает Юна, державшая этот вопрос при себе так долго, как могла.
— Ты знаешь, что мы должны спросить, — настаивает Джису.
Хёнджин сильно кусает губу, уставляя глаза в пол. Вся злость, дававшая хоть какую-то решимость, проходит вспышкой — и пока больше не возвращается.
Он смаргивает влагу и умоляет своё тело просто прекратить это. А оно умоляет его в ответ.
— Нет, подождите, дайте ему горячего, съесть что-нибудь. Он же никакущий, — протестует Черён, и даже по голосу слышно, насколько ей тяжело смотреть на Хёнджина.
— Воды пока хватит, — сипит он, кусая ноготь. Хочется порвать что-нибудь зубами. Желательно себя. Отрывая по куску кожи раз за разом, пока не…
Наманикюренная рука ставит рядом кружку воды, и Хёнджин бросает на Черён короткий благодарный взгляд. Он пьёт, пока говорит, но посуда, как волшебная, сама наполняется водой вновь и вновь.
Интересно будут ли они злиться на него и его шипы? Может быть, в них уже сейчас даже нет смысла. Ни в скрытности, ни в самозащите, но они всё равно не позволяют объяснить по-другому.
Наверное, до тех пор, пока он не узнает, что по-настоящему, без фантомных ощущений сделали с его телом снова.
— Есть… есть вещь, о которой я вам не рассказал, — в конце концов признаётся Хёнджин после паузы, но облегчения не чувствует. Он рассказывает не потому, что хочет сам, а потому, что загнали в угол, и он понятия не имеет, как с этим справиться. — О которой никто не должен был знать, но я проебался. И теперь об этом наверняка будут знать все, потому что я не нравлюсь человеку, который об этом узнал. И это очень плохо для меня закончится. Уже… уже закончилось несколько раз.
Его голос слабеет и стихает к концу, он не знает, что ещё добавить. В общих чертах, это всё. Сюжет простой до ужаса — Хёнджин занимался чем-то, что все посчитали постыдным и неправильным, — всё остальное занимают эмоции, и он надеется, что девочки считают из этого хоть что-нибудь.
Хотя бы видя его состояние.
— Ты не отвечал нам, и мы написали Феликсу и спросили, что случилось, — осторожно подхватывает Джису, понимая, что дальше Хёнджин сам говорить не будет. — Он сказал, что не в курсе. И что ты ушёл с…
Пятый номер. Маленький рост, широкие плечи, красивое мягкое лицо и всегда странные взгляды в его сторону.
— Со Чанбином.
Ебучий Со Чанбин.
— Точно, — в головах девочек очевидно что-то складывается, потому что Хёнджин жаловался совсем недавно. — Он знает, так?
— Да.
Ебучая неосторожность, совпавшая со случайностью.
— А Феликс, с которым они по идее лучшие друзья, не знает? — ведёт к чему-то Джису намёками, так, чтобы Хёнджин начал думать сам, но он не уверен, что у него есть на это силы.
— Я тоже ничего и ни от кого не слышала и не видела, — приходит на помощь оживлённая Юна, вскидывая руки, как фокусница, доказывающая свою честность. Только в её случае Хёнджин знает, что это так и никаких иллюзий здесь нет. — Подожди, то есть я правильно понимаю, что ты не в курсе, рассказал Чанбин или нет? — Хван молчит, поджимая губы. — Ты вообще не включал телефон?
— Я… паранойю сильно на этот счёт, да, — ещё одно признание, и на этот раз Хёнджин ощущает себя голым. Это честнее, чем его секрет, выданный в самых общих чертах. — Слишком побоялся даже возможного повторения и переживал так, будто это реально сейчас происходит. Поэтому… довёл себя до этого.
— Господи, — шепчет Черён на выдохе.
— Хёнджин, мы знали, что ты не всё нам рассказываешь, и это твоё право, ладно? — говорит ему Джису, и Хёнджину так странно об этом думать. О том, что его молчание не воспринимается как недоверие. А неотъемлемое право, если он считает его нужным. — Давай ты всё же заглянешь в телефон?
— Я боюсь, — сипит Хёнджин, и грудь сдавливает со всей силы от одного только предложения.
— Хёни, давай мы. Не мучайся так, а то вообще в обморок, блин, хлопнешься. До сих пор не понимаю, как это не произошло. Крепкая апельсинка, — Юна, проходя мимо него, поднимает безвольную руку и сгибает, как демонстрацию силы, и Хёнджина это почти смешит. Рассмешило бы в голос обязательно, если бы с ним ничего никогда не случилось.
— Что он вообще сказал тебе? — спрашивает Черён, пока Юна, видимо, действительно ищет его телефон. Хёнджин не будет её останавливать. Они… они правы. Ему придётся посмотреть, хочет он того или нет.
Что он сказал?
Хёнджин.
Встань под зонт.
Хёнджин.
Вернись под зонт.
— Ничего.
— Ничего? — Джису хмурится, перед этим переглянувшись с Черён. — В смысле?
Хёнджин.
Послушай меня.
— Не успел ничего сказать, — Хёнджин пожимает плечами. — Я так разистерился, что он, наверное, просто испугался. Не уверен, что достаточно, чтобы не сделать того, что он там собирается или уже сделал. Кричать я, может, и умею, но драться нет.
Джису выдыхает с каким-то горестным осознанием.
— Так ты даже его не слушал.
— Посмотри на меня сейчас и обвини меня в том, что я его не слушал, — огрызается Хёнджин, тут же жалея о своем горячем и безжалостном рефлексе самозащиты.
— Тише-тише, я ни в чём тебя не виню. Просто это может быть хорошим знаком, если ты не знаешь его точных намерений. Даже если ты ему не нравишься, это не равно стопроцентно тому, что он способен на слив.
Нет. Ну нет. Ну вот не надо быть тут самой здравомыслящей с уклоном в позитив.
— Не обнадёживай меня, — Хёнджин фыркает. — Он, блять, меня ненавидит. Он издевается надо мной. И не прекращает терроризировать своими осуждающими взглядами, будто я нарушил пятнадцать статей закона и до сих пор не сел в тюрьму.
— Хёнджин, я всё понимаю, твоя натура и твой ужасный опыт, но я тебе говорю, что не нужно накидывать столько тонн паники раньше времени. Я пытаюсь спасти ситуацию, имей совесть.
— Тогда почему голова Чанбина всё ещё не на моём блюде?
Джису щурится, упирая руки в талию.
— Потому что ты слишком рано его во всём обвиняешь.
— Позовите мне Рюджин, я хочу его голову на блюде, — почти канючит Хёнджин, и это так сильно напоминает его раньше. Настоящего. Но никто об этом ничего не говорит — о том, что у него потрескалась от стресса маска.
Джису лишь многозначительно смотрит на него, и Хёнджин утихомиривается. Вместо головы Чанбина ему приносят маленькую атомную бомбу прямо в руки.
Телефон.
— Так, что смотреть? — Юна присаживается рядом, упираясь спиной в стену, и строит рожицу в камеру — та её, конечно, не распознаёт как владелицу. У Хёнджина опять холодеют руки, будто в настоящий мороз. Она уже его включила. — Офигеть у тебя уведомлений. Моих здесь всего тридцать, если что.
Много уведомлений.
Блять.
— Что там? — роняет он в тишину и падает вслед за этим вопросом в пропасть.
Юна, не переставая издавать маленькие глупенькие звуки и покачивать головой, сначала листает молча, но быстро переключается на чтение вслух:
— Я, Рю, Джису, Черён, снова я, снова Рю, Джисон, Феликс, Черён, я, Феликс… ого, Чан? Черён, я, Джису… Хм, не знаю. По-моему ничего подозрительного, — она задумчиво дует губы и протягивает Хёнджину телефон, чтобы он проверил сам. Снова никаких нечестных фокусов, чтобы напрасно его успокоить.
Он листает уведомления так настороженно, будто одно резкое движение — и ядерная катастрофа обеспечена.
Хёнджин цепляется за слова, пытается найти в них скрытый смысл, ответ, знают все или не знают, — но там…
Его там всего лишь зовут. Пишут его имя, спрашивают, что случилось и где он, просят включить телефон, ответить или отписаться, как только он сможет. У всех разная степень близости с ним и стиль общения — но суть одна и та же.
Хёнджин кусает ноготь. Господи, нужно будет с ними что-то сделать, если он выживет, конечно.
— Может быть пока ничего не происходит? — недоуменно предполагает он слабым голосом, продолжая листать. Хоть что-нибудь… что-нибудь… его тело уже было готово к апокалипсису — или по крайней мере ему так кажется, потому что оно не будет готово на самом деле никогда.
А если Чанбин просто ждёт…
— Пойдём узнаем у Чанбина, м? — легко предлагает Юна практически эту же идею, только явно без ассоциаций с эшафотом.
Хёнджин сглатывает.
— Что именно узнаем?
— Его намерения? — Юна снова забирает у него телефон, не предупреждая, что собирается делать. — Хоть домой к нему завалимся. За всё ответит, понятно?
— Кому ты пишешь? — Хёнджин хмурится, только-только догоняя, но Юна уже поднимается с победной улыбкой и вскидывает руки, продолжая печатать. — Юна, блин, я планировал молча гнить, а не ходить разговаривать! Ты портишь все мои планы на остаток жизни!
— Мы её спасаем! Мы за этим и пришли! — она без особых усилий уворачивается от нападок длинных рук Хёнджина, даже не отрываясь от экрана. — Они скоро будут на тренировке! Всё, сказала, что мы придём!
Юна блокирует телефон и возвращает обратно — больше он ей не нужен. Хёнджин уверен, что она писала Феликсу. Черён и Джису — одна прячет глаза, вторая поддерживающе кивает — выглядят такими же довольными результатом. Ладно, ладно, морально победили человека, который полночи блевал и плакал, и счастливы. Наверное, имеют право, если… если нашли для Хёнджина шанс отмены апокалипсиса.
Пока слишком смелая мысль для него самого. Желудок скручивает при всех раскладах, потому что он не понимает, что происходит, просто чувствует, что произойдёт что-то слишком глобальное, чтобы он пережил это легко и пошёл дальше всё тем же Хёнджином. Или по крайней мере той версией, которой ещё есть смысл быть.
Его всё же заставляют поесть и отписаться всем волновавшимся, а потом они вчетвером сваливаются в кучу на кровати и дремлют ещё час — девочки, оказывается, тоже практически не спали, и Хёнджину жаль. Но пока его держат за руки, пока за него хотят бороться, он почти готов разреветься от благодарности — просто уже выплакал всё, что только мог.
•••
Девочки ведут Хёнджина по университету, как принца под конвоем. Стыд мгновенно смывается паранойей: он по памяти вглядывается в лица студентов, идущих навстречу, с замиранием сердца. Проскользнёт ли в чьих-то глазах осуждение или презрение? Но пока, кажется, ничего: все заняты своими делами. Чанбин действительно смолчал. Вопрос тогда лишь в том, что будет при личном разговоре. Хёнджин, слишком напуганный, отказывается верить, что ничего. Девочки, уверенно прикрывая, доводят его до спортзала. Хёнджин едва успевает пикнуть, чтобы они притормозили — а они уже заходят внутрь без колебаний. Ладно. Понятно, никакой минутки на подышать, нервно покурить и драматично убежать. Он не знает, кого хочет найти взглядом первым делом, но сначала ожидаемо откликаются солнечные близнецы: — Хёнджинни! Он вздрагивает, но шипы моментально приказывают ему успокоиться. И если уж и искать что-то странное на их лицах, то не так очевидно. Хёнджин не может поверить, что видел их только вчера, даже суток не прошло — ощущение, будто их последняя встреча произошла неделю назад. Но даже если бы это была правда, он уверен, что в них бы ничего не поменялось, кроме цацок. Всё такие же маленькие, дружелюбные и сияющие. Он выдыхает. — Привет. — Ты, эм… в порядке? — смущённо спрашивает Джисон, изучая его в ответ. — Чанбин сказал, что вы сами разберётесь, вы уверены? — Кстати, можно его? — Он говорил с вами обо мне? Хёнджин и Джису переглядываются из-за того, что задали свои вопросы одновременно, и Феликс сам забирает себе оба. — Да, он уже здесь. Он сказал, что тебе стало нехорошо, но он не может дописаться до тебя, и спросил, связывался ли ты с нами. Неужели даже не сказал, что Хёнджин его просто заблокировал? Интересно. — Чанбин-хён! Чанбин наверняка заметил их, как только они вошли, но ждал, когда позовут или подойдут сами. Он с лёгкой настороженностью оглядывается на них, но идёт спокойно. И стоит только Хёнджину обратить на него внимание, как всё вокруг отходит на второй план. У него замирает дыхание. Ноги уже тянут к выходу, но ему нельзя убегать во второй раз. Ему никто и не позволит. Кажется, это туннельное зрение взаимно. Чанбин тоже смотрит только на него. Они с Хёнджином привычно разглядывают друг друга — только теперь всё стало ещё запутаннее, и они оба в полном замешательстве от происходящего. — Мы вас отпустим поговорить, но не смей его обижать, — между ними вдруг встаёт Юна, крутя длинным зонтиком, как мечом или катаной, пусть и не очень умело. — На моей стороне сила Бога и аниме! Чанбин с маленьким удивлённым смущением поднимает руки. — Я не буду, обещаю. Насколько правда? Насколько правда, если он постоянно пялится на него со сложным лицом и смеётся над ним? Или просто ебнутого Хёнджина стало жалко? Почему сейчас он выглядит таким… вежливым? — Чанбин не будет его обижать, — подтверждает Феликс, выступая вперёд, будто его оскорбили лично. — Всё нормально, мы разберёмся, можете идти, — мягко останавливает его Чанбин, и Хёнджин не понимает. Это звучит взросло. Он будто не хочет провоцировать никакие конфликты между их компаниями — тем более из-за вещей, которые касаются только них двоих. Но какого хрена? Сахарные принцы скользят по лицам всех присутствующих, проверяя, не нужно ли им остаться, но всё же сдаются и отступают к скамейке запасных. Хёнджин уверен, что они не смогут переключиться на что-то другое, наблюдая за ними издалека с огромным любопытством. Беда в том, что как только они уходят, повисает какая-то неловкость. Хёнджин в замешательстве. Девочки тоже. Чанбин просто не делает резких движений. — Как-то мы странно начали, извините. Черён, — она слегка кланяется ему, стеснительно улыбаясь. Хёнджин хочет спросить, что она, блин, делает, но вслух он не станет, конечно. Черён умеет чувствовать и выбирать хороших людей. И это пугает. Потому что дело, возможно, в этом. Юна и Джису повторяют за ней, как домино. Чанбин тоже кланяется им всем по очереди и представляется официально, пока Хёнджин рассматривает свои ботинки. Сложно. Сложно, сложно, сложно. — У нас начинаются пары, тебя нужно подождать? — спрашивает Джису, уже не такая напряжённая. А ещё он останется один. — Нет, можете идти, — говорит он, может, из совестливости, из стыда, что с ним так много возни, желания оставить всё тет-а-тет или мысли, что он заслужил пострадать в одиночестве, если... Если проблема вдруг окажется в нём. Или его пугает публичный позор, или… Хёнджин просто в ловушке, проваливаясь всё глубже в какую-то пропасть, а там ничего хорошего нет. Он не говорит «я справлюсь», боясь звучать смешно и уязвимо. Он этого не говорит, чтобы не быть таким откровенным потенциальным лжецом. — Окей. Мы зайдём после пары, ладно? — обещает Юна и тянется обнять его, при этом не переставая поглядывать на Чанбина. Хёнджин не видит, много ли в её глазах недоверия, или она тоже не нашла в нём ничего подозрительного и страшного. В конце концов, они остаются вдвоём. Чанбин всё ещё не делает резких движений, но поняв, что Хёнджин собирается молчать до скончания веков, предлагает: — Трибуна? — Давай. Поднимаясь и проходя вглубь, он не замечает на себе ничьих внимательных взглядов, кроме чанова. Похоже, в то, что вообще что-то случилось, посвятили максимально узкий круг людей. И хорошо. Гласность — это то, чего Хёнджин ужасно боится сейчас. Они садятся рядом — слишком близко для людей с такими взаимоотношениями, как у них, — и какое-то время Чанбин просто смотрит на свою команду. Хван не знает, почему и зачем, но первый же вопрос ментально выбивает у него почву из-под ног: — Как твоё самочувствие? Хёнджину вдруг хочется сказать «хреново». Я боюсь. Скажи, что ты хочешь от меня. Скажи, почему ты так смотришь на меня. Скажи, почему тебе смешно с меня. Я хочу знать. Но не уверен, что готов к ответам. Конечно, он так не скажет. Сейчас не скажет. Ему не скажет. — Пойдёт, — роняет Хёнджин бесстрастно и пожимает плечами. — Ладно, — Чанбин кивает и больше не пристаёт с расспросами об этом, но абсолютно без предупреждающих знаков сразу переходит к главному: — Ты не дослушал меня вчера. Я пытался тебе написать, но ты… — Да, заблокировал тебя везде. Чанбин никак не реагирует на нотку агрессии и напора в его голосе. Точнее, реагирует не так, как Хёнджин думал. Он смягчается. — Ты меня не так понял, — а потом так легко говорит то, после чего жизнь и биохимия мозга Хёнджина уже никогда не становится прежней: — Я хотел сказать, что мне очень нравится, как ты танцуешь. Он бросает на него косой взгляд — свой самый убийственный бомбастик сайд ай, — пытаясь проверить, насколько Чанбин честен и серьёзен. Может, опять смеётся. Но нет. Он продолжает, даже не спрашивая у Хёнджина разрешения всадить ему в сердце нож, перевернуть внутренности и выскоблить всю душу: — Это действительно была случайность, я смотрел на тебя всего несколько минут, но потом уже не мог выбросить из головы. Ты выглядишь как высококлассный профессиональный танцор. Хёнджин, ты будто был для этого рождён, я удивлён, что ты… Когда Чанбин начинает звучать слишком, пугающе восхищенно, он тихо умоляет: — Стой. — Подожди, теперь я хочу, чтобы ты понял меня правильно. Я в восторге. Ты классный. И я не собираюсь никому ничего рассказывать, если ты не хочешь, просто очень жаль, что ты никому это не показываешь. Я умею хранить секреты, не надо насаживать мою башку на кол, ладно? Хёнджина сейчас стошнит. — Чанбин. — Ну? Он прикрывает глаза и считает до десяти. Накидывает до одиннадцати. Чтобы дать себе ещё секунду отсрочки и взять себя в руки, чтобы сознаться. Всё, что Чанбин сказал — это точно то, что нельзя никак недопонять или двояко интерпретировать. И Хёнджин от этого не выдыхает с облегчением. Он в шаге от того, чтобы просто сброситься с трибуны вниз и больше никогда с Чанбином не разговаривать. Он знает, что его сдерживает, это легко ощутить. Но есть что-то ещё, такое неясное, горячее, желаемое, настолько давно забытое, что уже почти новое. Это маленькое чувство перекрывает стыд, вина, шок и ужас — но что будет, когда они ослабнут? Что будет, когда это маленькое чувство столкнётся с никуда и никогда не девавшимся впечатлением, что Чанбин, якобы даже если и придурок, то всё ещё очень… Нет, Хёнджину сейчас важно другое. Он не может даже физически пойти ловить мышь, когда в комнате есть целый слон. — Я думал, что ты меня ненавидишь. Чанбин моргает, действительно, блять, ничего не понимая. — Ненавижу тебя? И конечно же ему нужно всё объяснить. Объяснить ему его же чувства, которые Хёнджин придумал, изначально отнесясь к Чанбину с недоверием и недоумением — ещё на первом тренировочном матче — и отказываясь думать о нём как-то иначе, всё глубже зарывая его в своих представлениях. — Ты всё время так странно смотрел на меня, будто я причиняю тебе ужасное неудобство своим существованием. А вчера мне вообще показалось, что издеваешься надо мной, когда говоришь про старательность и заботу. Чанбин качает головой. — Ничего из этого не имел в виду. Я смотрел… как раз потому, что думал о тебе. — Нельзя ему такие вещи говорить, что он делает, пусть замолчит и прекратит, боже (но маленькое, такое гадкое и предательское чувство, живущее где-то рядом с розой, говорит «ещё», и один удар сердца оказывается таким болезненным и сладким одновременно). — И о том, как ты потрясно танцуешь. И ни слова лжи не было в том, когда я сказал, что ты старательный и заботливый. Я это и имел в виду. Хёнджин почти жалеет, что слушает его. Что смотрит на него. Чанбин смотрит на него ответ, и теперь ему отчётливо видно честное отношение: Хёнджин — живой. Хёнджина будто видно насквозь, поэтому он продолжает кормить его маленькое, растущее, ужасное чувство. Нет, это нужно прекращать. И не давать больше ни единого повода его похвалить. (Потому что Хёнджин любит похвалу и восхищение, потому что его баловали одним блеском, а не теплом, потому что он скучает так, будто по-настоящему знает, что это такое, и Чанбин понятия не имеет, что делает.) — Извини, — выдавливает он, закрываясь, лишь бы Со прекратил всё это, и слюна на языке ощущается ядовитой от понимания, кем и каким он стал. Ничего бы из этого не случилось, если бы Хёнджина любили, а не ломали. Но он, конечно, знает, что сейчас сам виноват и должен извиниться. Просто… так грустно. В другой вселенной всё могло бы сложиться не так плохо и сложно, и ему не пришлось бы колыхать жизнь Чанбина вот так. — За угрозы, за то, что накричал вчера, и за ужасные мысли, которые совершенно не соответствовали действительности. Я знаю, что мой плохой опыт не оправдание, поэтому я правда искренне извиняюсь. Чанбин какое-то время молчит, вглядываясь в его лицо, и Хёнджин съеживается. — Ладно, проехали, главное, что мы поговорили об этом, — наконец говорит он, медленно откидываясь на спинку сидения и складывая на груди руки. Ему достаточно. С Хвана достаточно. — Если ты больше не хочешь ничего сказать, то можем спуститься и быть свободны. В повисшем молчании между ними Хёнджин слышит несколько собственных вдохов и выдохов. — Ты злишься? — Нет, — отвечает Чанбин, смотря на площадку. Слишком… какой-то простой в общении, чтобы лгать. В меру расслабленный, в меру сосредоточенный, не нагнетающий и не давящий. — Просто не понимал тебя, — а ещё чувствующий, что что-то Хёнджину не так, и, наверное, поэтому он добавляет: — Слушай, я не буду закидывать куда-то там удочку и предлагать становиться закадычными друзьями, раз всё обернулось так. Теперь ты знаешь моё отношение к тебе. Я знаю твой секрет. Мы можем ничего с этим не делать, если хочешь. Но я тебе и не говорю, что всё, теперь мы навеки разойдёмся, как в море корабли. Ты сложный, но я не испытываю к тебе негатива из-за того, куда ты сам себя загнал и немного утянул меня. Ты не сделал мне ничего, кроме мыслей и нескольких грубых слов, о которых жалеешь. Если останешься с нами, может, всё будет иначе. В общем, я бы не ставил точку, просто запятую, окей? — он косится на Хёнджина, и он просто понятия не имеет, что должен говорить и чувствовать на этот счёт. Он же не думал, что так крупно проёбывается и что Чанбин на самом деле учтивый, милый, адекватный и... господи боже, в восторге от его каблуков. Это ужас. — Это чтобы тебе не казалось, что мы не закончили разговор. — Ладно, — и это всё, что Хёнджин может не то что сказать, а просто смущённо пробормотать. — Тогда… можно ещё вопрос? — Конечно. — Почему вы меня принимаете к себе? Вы просто… — он бросает взгляд на Джисона и Феликса на скамейке, — соглашаетесь на то, что предлагают зефирные котята? Чанбина вдруг смешит это прозвище посреди их разговора. Но объясняет он серьёзно: — Мы им доверяем. Правда. Если они привели тебя к нам, то это значит, что они думают, что ты можешь быть частью нашей команды. В глобальном смысле, не волейбольной. Хёнджин вскидывает подбородок. — А если я не хочу? — Они знают, что хочешь, — Чанбин знающе кивает в подтверждение своих слов. — Даже если не хочешь. Хёнджин едва сдерживает улыбку — всё трескается, он уверен, что по его лицу легко прочитать неловкое, полное осознания «да, это я, и я попал» — и Чанбин, взглянув на него, смеётся без стеснения. И это почти заразительно. Заразительно как эпидемия, которую Хёнджин не переживёт, но пока ему… ему нравится это слышать. Правда, ему становится не так смешно и очаровательно, когда он случайно бросает взгляд вниз и замечает полоску кожи бедра между спортивными шортами наколенником. Близко-близко, ближе, чем когда-либо. К сожалению, Хёнджину всё ещё нравятся мужчины. Большая ширина плеч и объем груди, крепкие бёдра, одновременные сила и мягкость в чертах, сочетание чёрной формы и чёрных кудрей, тоже чёрные, искрящиеся от радости глаза. А некоторым мужчинам нравится, как он танцует. По крайней мере, одному мужчине нравится. И это большая, огромная, гигантская проблема. — Так что… правда не хочешь? — интересуется Чанбин, уже не смеясь, но с таким же светлым лицом. Это очень… приятельское или дружеское выражение, наверное. — Вы приглашаете? — Хёнджин вскидывает брови. — Все? — Считай, что да. — Тогда не знаю. — А зачем спросил, все ли приглашаем? — Ой, отстань. Сложные у тебя вопросы. — Понял, — говорит Чанбин, будто принимает команду, и кивает. Такой разговор вроде и лучше, но зато и Хёнджина вводит в ещё больший ужас. Как и предложение, которое звучит потом: — Придёшь на матч? Приглашаем. Все. Приглашение. От Чанбина лично. От человека, на которого Хёнджин вчера выплеснул всю истерику. Блять, а он реально отходчивый, да? — Ну… можно, да, — он задумчиво чешет щёку и только сейчас понимает, что она тёплая. Красная, как роза. Стыд настолько силён, что не сошёл до сих пор, и лицо наверняка предательски выдало его с потрохами. — Вот и ответ на твой вопрос, — легко пожимает плечами Чанбин. — Ладно, я рад, что мы поговорили. Жалко, что так не получилось сразу, но ничего, теперь мы можем быть спокойны, да? Пизда. Хёнджин не знает, что сказать, и как вообще будет нормально спать остаток жизни. Так что он просто кивает. И улыбка Чанбина в ответ слишком очаровательна для человека, которого он никак не привлекает как… как другой человек. Хёнджин, спускаясь с трибун, совершенно не уверен, что вылез из витка сумасшествия, который сам же себе и создал. Даже если узор поменялся, то это всё ещё гребаное безумие — может, более глубокое, чем раньше, и он съезжает вниз по спирали. Потому что если раньше он разгоряченно злился на Чанбина, то кто знает, что будет, если ветер задует с той же силой, только в совсем другую сторону?•••
Матч хорош. Это Хёнджин говорит как человек, который совсем недавно был абсолютно не в теме и понятия не имел, какие у игроков есть названия. Он не исчезает среди полной трибуны — их университет принимает гостей — благодаря Джисону и Феликсу. Кричат все, носят чёрный мерч в жёлтых пятнах половина пришедших, но они одни бойфренды играющих волейболистов, поэтому это нормально, что они уделяют внимание друг другу. А вот то, что Чанбин опять на Хёнджина пялится, смущает и несколько напрягает. Ладно, возможно, пялится — немного громкое слово, так, кидает взгляды и улыбается. Как Чан кидает Феликсу или Минхо Джисону. Те, конечно, счастливо визжат в ответ. Хёнджин же делает вид, что понятия не имеет, кому там Чанбин так красиво лыбится. Потому что дистанция — это безопасно. Дистанция — это то, что должно не позволить ему поддаться маленькому ужасному чувству. В идеале. По плану. Но может ли всё пройти идеально и по плану, учитывая то, что… Ты знаешь моё отношение к тебе. Я знаю твой секрет. У Хёнджина теперь совершенно нет объективных поводов злиться. Между ними вроде как всё устаканилось, всё разрешилось, но почему Чанбин продолжает смотреть? Это и есть его поставленная запятая? Продолжать обращать на Хёнджина внимание и дразнить его этим? Или это попытка намекнуть на дружбу? Он бы в принципе так и решил, если бы Чанбин в течение недели после матча (выигранного, кстати, ожидаемо, но не без усилий) сделал хоть какие-то весомые шаги вперёд. Хёнджин от него бегает — не откровенно, но сторонится. Чанбин его не догоняет, просто смотрит. Практически всё то же самое, что и до этого, и это почти бесит — только если раньше это была практически чистая, неразбавленная злость и тонущая в ней капелька статичного маленького чувства, то теперь всё окрашено стыдом, а маленькое чувство, попробовав один раз что-то вкусное, теперь неумолимо, болезненно голодно, и этот голод растёт, стоит только вспомнить их разговор и любой взгляд Чанбина сейчас. И оно просит ещё. Блять. Зачем он продолжает смотреть? Хёнджин, конечно, не будет спрашивать об этом у него напрямую. Сначала он спросит в баре Рюджин, передав его слова, как выученное стихотворение, а она, нахмурившись, помешает свой коктейль трубочкой, наклонится к нему поближе и задаст свой встречный вопрос: — Скажи-ка мне вот что, черниченка. Ему нравятся мужчины? Хёнджин отводит глаза. — Им всем, если помнишь. И это проблема. Рюджин вздыхает. — Видел ли он что-то такое, что могло ему понравится как мужчине, которому нравятся другие мужчины? Сегодня её очередь объяснять ему, почему он слишком драматизирует и мается ерундой. Если Джису объясняет так, чтобы Хёнджин шёл с ней за руку по мысленной цепочке и сам убедился в её логичности, то Рюджин периодически заставляет его чувствовать себя очень-очень глупо и бесконечно ставит в тупик, как в шахматах. Это обескураживает, но она не делает так со зла, просто… она такая. А ещё это работает. Даже если Хёнджин попытается играть чуть дольше. И это актуально особенно теперь, потому что на этот раз шах и мат означает полный пиздец. — Так, — щёки снова становятся красными розами, когда он мгновение думает о том, что Чанбин посчитал его и его танцы… хотя пытался об этом не думать… О боже. — Не говори мне таких вещей. — Всё-таки да? — Рюджин наклоняется ещё ближе, её глаза восторженно расширяются, и она хлопает его по лежащей руке. — Блять, Хёнджин, я так и знала, что там что-то горячее. Законное хоть? Или настолько секси, что уже переходит все границы? Хёнджин закатывает глаза, смущённо отворачиваясь. — Отстань, законное, конечно. — Ладно, не горячись, — она откидывается на спинку стула, складывает на груди руки и делает последний ход: — Моя ставка очень лёгкая: он тебя просто хочет. Только не стал говорить напрямую, потому что это, вероятно, не вписывалось в контекст ситуации, если вы серьёзно обсуждали, что за хрень у вас происходила, да и не очень прилично, если он всё-таки джентльмен. Или какие у вас там стандарты? — Он меня не… Рюджин вскидывает брови с вызовом, прекрасно зная, что это шах и мат. — Ну договаривай. Может ли… в их ситуации… и совершенно никак не обозначить… Хёнджин надеется, что нет. (Маленькое чувство говорит «пожалуйста», и он готов придушить его (себя) голыми руками.) — Я не знаю, — бормочет он под нос, хмурясь. — Это странно. — Ты его не хочешь? Всё в лоб, всё в лоб — пулей навылет. Хёнджин не может отвечать ей в той же манере. — Он милый. Красивый. И спортсмен. — Хочешь, — кивает Рюджин с пониманием. — В чём дело? В сближении. В том, что он может растаять от его слов и внимания и потерять бдительность. В том, что он так легко и непринужденно нашёл его самое слабое место, которое Хёнджин поклялся себе прикрывать. — Да много в чём, — в итоге отвечает Хёнджин уклончиво. — Нет, это не стоит того. Я не буду это развивать никуда. — Ну тогда так и скажи ему. — Такая ты простая, — Хван фыркает и передразнивает: — «Знаешь, я подумал, что ты вроде как меня хочешь, но нет, откажусь». — Я думала, ты живёшь с мыслью, что тебя априори все хотят, — Рюджин пожимает плечами. — Ориентации не существует, все тебя любят. Хёнджин вздыхает, роняя голову на лежащие на столе руки. — Это мечта, а не девиз по жизни. Рюджин гладит его по тёмному, с синим отливом ёжику и повторяет вздох. — Бедная-бедная черниченка. Когда Йеджи возвращается из туалета, больше они об этом не говорят — Рюджин знает, что свою работу на сегодня сделала, а всё остальное уже на Хёнджине. В такси девочки сладко спят, опираясь на него и одна на другую, а он сам никак не может даже задремать. Ни в машине, ни дома. Хёнджин кутается в одеяло, согнувшись почти что эмбрионом, и беспокойно дышит. Дистанция — это безопасно. Я не мог выбросить из головы. Оно того не стоит. Ты будто был для этого рождён. Это странно. Я в восторге. Это не в идеале. Это не по плану. Я смотрел потому, что думал о тебе. Можно ли спокойно быть друзьями, когда вы… Он тебя просто хочет. О чём он действительно думает, когда смотрит? Он держится подальше, чтобы не рисковать и сохранять тайну. Оказывается, если убрать тайну, то её место пустым не останется. Его зальёт тёмный вязкий страх — всё той же боли. Хёнджин плохо знаком с Чанбином. Это небезопасно. Зато его маленькому, прожорливому чувству хочется наконец узнать, каково это, когда тебя хотят. Как парня, как человека, целиком и полностью, когда любят так красиво, как в выдумках, когда хвалят, смотрят, словно на произведение искусства, стоят на коленях и носят на руках, каково это — когда тело не статуя и апокалипсис, а излеченный цветущий сад. Хёнджин снова увяз в проблеме шипов и роз. Твою мать. Он когда-нибудь вообще выпутается оттуда? Его всё же медленно вырубает на ощущении стадии тупика. Но на самом деле какое-то решение, очередной компромисс, маленькая слабость уже созревает в голове: то, что он плохо знаком с Чанбином, вполне… возможно исправить. Может быть, маленькое чувство успокоится, когда обожжётся и поймёт, что всё не будет так, как оно хочет — и Хёнджин наступит на очередные грабли. И наступит снова, и снова, и снова — либо пока окончательно не научится не потакать своим желаниям, либо пока не свалится с канатов в пропасть. Он снова здесь. Как всегда здесь. Ходит кругами из роз и верёвок и не может выйти. Всё-таки очень-очень жаль, что у него и любви совершенно невзаимные чувства.
