Глава 6
4 октября 2025 г., 20:31
Чанбину совершенно не кажется, что Хёнджин ведёт себя странно. На этот раз это даже… предсказуемо.
Чего можно ожидать от того, кто панически боялся тебя ещё совсем недавно и был уверен, что ты испоганишь ему жизнь? От того, кто плохо знает тебя и не может ручаться за то, что ты действительно умеешь держать свои обещания? Того, кто может тяжело мириться с таким сильным стыдом, в конце концов?
В общем, Чанбин после прояснения ситуации не донимает вопросами ни себя, ни Хёнджина. Не трогает и не навязывается, дружелюбничает издалека, даже если это значит, что ему банально приходится снова смотреть на Хвана с расстояния, просто теперь уже улыбаясь. Чанбин всего лишь хочет, чтобы тот перестал его шугаться, был спокоен за себя и не думал о нём как о человеке, способном на омерзительные вещи. Его напрягает даже возможность иметь такую репутацию среди людей, которые ему нравятся, а Хёнджин же… Хёнджин однозначно ему нравится.
Обсессия никуда не исчезает. Но если раньше у Чанбина было больше ощущения тупиковости и замкнутости, то дождливый инцидент и его разрешение внезапно подарили больше света, воздуха и пространства. Да, он не летит сближаться и дружиться с Хёнджином, он сам обозначил свободу выбора и течения их отношений, однако Чанбина не покидает чувство, что он воспользуется предложенной запятой. Остаётся только не проворонить момент, когда Хван возьмёт ручку, и подхватить.
Кажется, проходит чуть больше недели, когда в глазах Хёнджина появляется осторожный ответный интерес во взаимодействии.
По крайней мере, Чанбин трактует это так. Его взгляд тоже ищут, пусть и до сих пор отворачиваются в смущении, находя, и не пытаются избежать столкновения, пусть и не подходят близко. Противоречивость сигналов требует наблюдения нескольких дней — Чанбин чувствует себя криптозоологом, пытающимся изучить новый вид мифических созданий.
И эта фаза заканчивается на банальном удачном стечении обстоятельств: Со сегодня в столовой совершенно один, без саламандр, а Хёнджин на этот раз без девочек. Тоже совершенно один.
И Чанбин решает, что он достаточно смел, чтобы общаться с парнями. Даже если парень больше напоминает красивую, исследованную на полпроцента птицу, а общение с ним — её изучение и попытку убедить, что ему можно доверять.
Хёнджин с подносом ищет взглядом, куда сесть. Одно маленькое столкновение — и Чанбин за двухместным столиком уже легко вскидывает руку, улыбаясь ему.
И Хван после секундного промедления благосклонно соглашается. Он не кричит и не кивает, просто сворачивает в его сторону, и Чанбина будто ударяет крошечным разрядом тока.
Хёнджин останавливается прямо перед его столиком, длинноногий, одетый с иголочки, знакомо важный и гордый. Только Со уже видел, что он умеет улыбаться и стесняться, даже если почему-то прячет это.
Хотя… нет, стоп, почему почему-то? Наверное, Чанбин очаровался этим так сильно, что не сложил несколько понятных вещей: травма, видимо, связанная с осуждением, тайна вследствие травмы и ужасный страх её раскрытия. И получается закономерное желание скрываться и быть недоступным во всём. Даже в эмоциях. Вот так, кажется, чуть-чуть понятнее. Чанбин запишет это в лабораторный журнал.
— Привет? Приглашаешь сесть?
— Привет. Приглашаю, — Чанбин кивает, в шоке понимая, что завилял бы хвостом, если бы он у него был. С одной стороны, Хёнджин дурно на него влияет, заставляя забыть обо всём на свете, а с другой — и о плохом тоже. Со не помнит и того, когда в последний раз так глубоко и сильно был в ком-то. Зато идеально помнит местоположение чужих родинок, оттенок, в который окрашиваются его щёки и уши от рвущегося наружу смущения, примерные даты смен цвета волос, как зовут его подруг и какие туфли он надевает для тренировок. — Ты чего один?
Хёнджин вздыхает — не раздражённо от любопытства, скорее просто из-за девочек — и моментально сдаёт их всех с потрохами:
— Юна проспала и решила вообще никуда не идти, у Джису какой-то выездной семинар, Рю и Йеджи на свиданке и утащили туда Черён.
Чанбин моргает. Рука с палочками замирает в воздухе.
— Её с собой на свиданку? — уточняет он как можно нейтральнее, чтобы не звучать глупо или странно.
Хёнджин пожимает плечами и объясняет без стеснения:
— Они уже какое-то время пытаются взять её к себе третьей. Но им очень страшно признаться.
Продолжения не следует — либо Хван показывает, что не собирается вдаваться в подробности, либо Чанбин должен сам догадаться, например, почему страшно. Ну да. Очевидно, даже учитывая их характеры.
— А. О. Вот как, — кивает Со и набивает рот рисом, как будто ничего не случилось. Хотя так оно и есть, пожалуй. Проведя столько времени среди саламандр он уже ничему не удивляется. Были бы они с Хёнджином ближе, он бы рассказал ему, как они все когда-то думали, что Ёсан скоро окажется поликуле с Саном и Уёном, а потом он выложил фотку с Чонхо с какого-то празднования — оказалось, праздновали полгода отношений. Но шутки не прекратились. Да и никогда не прекращались про них всех.
Интересно, а Хёнджин рассказал так спокойно потому, что если Чанбина это смутит, то это будут только его проблемы, или как раз потому, что Чанбина, по его предположениям, это не должно было смутить? Хм…
— Да. А твои?
У Чанбина ответ скучнее, честно говоря.
— Все или на парах, или дома. Со мной никто не захотел идти. Сбегать, точнее, потому что у меня окно, а кому-то пришлось бы уходить с пары.
Хёнджин тихо хмыкает и подмечает:
— Кажется, впервые вижу тебя одного.
— О, да, я уже так отвык от этого, — оживлённо признаётся Чанбин, не прекращая улыбаться совершенно по-дурацки. — Я и сам один ходить не очень люблю. Как-то… не знаю, куда себя пристроить.
— М-м, — Хёнджин, наконец, вспоминает про свою еду (или он пытался соблюдать какой-то свой этикет, а потом понял, что так никогда не поест?), распаковывает трубочку на коробке клубничного молока и вставляет внутрь. — И чем займёшься тогда?
Чанбин моргает. Ага. Ага. Здесь ещё повнимательнее.
— А у тебя какие планы?
Хёнджин скептично вскидывает брови. С маленькой выбритой полосочкой на левой, кстати. Со как-то немного зависает на ней и на тонко подведённых глазах. Но его внимание больше привлекает не макияж, а внезапно обнаруженная обычная усталость. Плохо спал, похоже.
— Вопросом на вопрос?
— Вопросом на вопрос на вопрос? — передразнивает Чанбин, совершенно не контролируя ускоряющееся сердцебиение.
— Хочешь что-то предложить? — деловито отвечает Хёнджин вопросом на вопрос на… вопрос вопроса…
— Ничего серьёзного и дорогого, чтобы ты спрашивал это таким тоном, — Чанбин усмехается — порочный круг вопросов прерван, — болтая и жуя мясо одновременно. Но стоит ему всерьёз задуматься, что сейчас происходит, как его сразу тянет смущённо потереть щёку. — Не знаю, хочешь… пройдёмся по территории просто?
Теперь смешок издаёт Хёнджин.
— Книжечка и скамеечка? — и это не звучит грубо, Чанбин слышит одобрение и поддразнивание, заставляющее чувствовать его себя лёгким, как облачко, и совсем глупым-глупым.
— Ты любишь книжечки, — важно кивает Чанбин, явно не готовый к тому, что Хёнджин может не сдержать улыбку. — Я периодически вижу тебя читающим.
Искра веселья, загоревшаяся в усталых и при этом вынужденных всё равно не терять бдительности глазах напротив, делает ему так хорошо и плохо одновременно.
— И на скамеечке?
— И на скамеечке, — ещё один серьёзный кивок. — В спортзале, правда, другие локации с читающим на скамеечке тобой пока не открывал.
Он не знает, куда его несёт, но пока это работает, пока Хёнджина это смешит…
— Уговорил, — шепчет он поверженно, прикрывая глаза. — Откроем новую локацию.
Чанбин одаривает его ещё одной, своей самой довольной улыбкой, а потом решает не отвлекать Хёнджина от обеда и закончить с ним самому, умолкая. Но он, конечно, не может перестать бросать на него взгляды, то ли проверяя, не исчез ли Хван за те три секунды, что Чанбин смотрел в тарелку, то ли пытаясь выловить как можно больше черт и деталей вблизи. Немного блесток в уголках век в цвет чёрных, с синеватым отливом волос, кольцо в ухе, родинки, полоска на брови, красивые губы…
Хёнджин ловит его глаза, и Чанбин, читая в них вопрос, делает вид, что ничего не происходит, просто засмотрелся мимо, ха-ха, но потом уставляется в тарелку.
Они обедают вместе.
Они сидят друг напротив друга после того, как очень, очень приятно и дружелюбно поговорили.
Они больше не пялятся молча на расстоянии, даже не подозревая, что у другого в голове на самом деле.
У них нет недопониманий.
Чанбин старается не придавать этому всему такого огромного значения, но… с ума сойти.
А ещё они пойдут прогуляться, и Со понятия не имеет, что собирается говорить. Но будет неплохо, если он просто расслабится и будет собой, правда? Это в его правилах, и это совет, который он давал многим перед… ну, свиданиями в основном, однако в его случае тоже наверняка подойдёт. Он милый, забавный, проницательный и вежливый сам по себе, он это знает, Хёнджин не должен испугаться, а странноватая обсессия Чанбина никак не должна его касаться. Он не станет вываливать всю правду на него, естественно, он не виноват, что Со озабочен им и его хобби, как фрик, и думает не только о платонических и возвышенных вещах. Такую вещь стоит спрятать за семью замками. Может быть, пока, но Чанбин добавляет это слово быстро, воровато и крошечным шрифтом, не смея возлагать на него никаких надежд и ставок.
Он старается закончить вместе с Хёнджином, чтобы потом не искать неловко себе занятие. И то, даже когда посуда на обоих подносах полностью пустеет, Чанбин всё равно ждёт чужого сигнала.
— Идём, если ты тоже закончил?
И, конечно, улыбается в ответ.
— Пойдём.
Они прибираются за собой и выходят из столовой. Коридор, лестница, ещё коридор, ещё лестница, холл, гардероб…
А на улице, кажется, накрапывает дождь.
Хёнджин с задумчивым хмыком вытягивает руку из-под навеса крыльца, и на светлом плаще сразу отпечатывается несколько капель. Солнце, утром ещё светившее во всю, загородило серостью. Асфальт стремительно намокает, вода заливает ещё не успевшие высохнуть с прошлого раза лужи. Скакать по ним, снова растущим, даже если и под зонтом, наверное, не вариант.
— Может, закончится скоро? — предполагает Чанбин, не зная наверняка, но и не желая так легко терять шанс побыть с Хёнджином.
— Может быть, — отвечает он ровно, пожимая плечами. — Можем подождать и посмотреть.
Но лучше не становится, дождь только усиливается, рождая всё новые и новые лужи и ручейки, и молчание из выжидающего становится немного утомительным. Чанбин в это время обдумывает, что ещё можно предложить Хёнджину — и идея моментально приходит в голову, как только он замечает, что тот несколько минут стоит с прикрытыми глазами, прислонив голову к колонне. Они дожидаются до того, что в их поле зрения появляются три скачущих по лужам фигуры под одним зонтом. Чанбин, естественно, быстро узнаёт трио принцесс: большого Минги по центру и маленьких относительно него Феликса и Джисона по бокам, смешно пытающихся подстроиться под его шаг. И они все торопливо приближаются ко входу.
Хёнджин оживляется. Принцессы выглядят удивлёнными, когда замечают их с Чанбином здесь, но задают вопросы уже, конечно, только попав в укрытие.
— Приве-ет, — тянет Феликс, чьё настроение если и было подпорчено погодой, то теперь снова поднялось благодаря их встрече. — Чего стоите тут?
— Вас встречаем, конечно, — Со улыбается.
Они здороваются друг с другом и коротко объясняются: Чанбин признаётся, что хотел прогуляться с Хёнджином, но, кажется, уже не судьба, а Джисон рассказывает, что они все пришли на свои пары. Минги зовёт Со на лекцию по продюсированию с собой — бывает так, что саламандры ходят на интересующие их курсы друг друга, потому что на некоторых никто не отмечает посещаемость и не следит за вольнослушателями. Чанбину нравится музыка. Он немного занимался ей с Чаном на первом курсе и сейчас иногда захаживает к нему и Минги на занятия, может, даёт по паре советов и мнений, как и что лучше звучит, но дальше дело не идёт. Так что обычно он даже не упоминает это как хобби.
Со смотрит на Хёнджина. Тот не показывает своей реакции лицом, но говорит:
— Всё нормально. Ты можешь идти, если хочешь.
Чанбин, может, и хочет, но… будет некрасиво просто уйти, даже если он не давал прямого обещания. Да и Хёнджин птица гордая, пугливая и редкая, непонятно, когда получится поймать в следующий раз. А трио принцесс он видит практически каждый день. И лекцию ему Минги запишет, если попросить.
Пожалуй, больше он хочет провести время с Хёнджином, даже если сейчас планирует кое-что, что не предполагает активного взаимодействия. Просто… маленький жест заботы.
— Хочешь в библиотеке поспать? — предлагает Чанбин, когда они все вместе заходят в университет и разбегаются в разные стороны.
— Сегодня среда? Меня выгонят, — фыркает Хёнджин, имея в виду, что у них есть две библиотекарши с фиксированными днями работы, и одна из них совершенно не обращает внимание на спящих у неё студентов, а вторая, построже, считает, что в библиотеке нужно учиться, а не хихикать с друзьями или дрыхнуть. Собственно, сегодня она и работает.
И хотя Чанбин считает, что это жестоко и странно, он всё равно случайно нашёл к ней подход.
— Не выгонит, если пойдешь со мной, — в ответ на вопросительный взгляд Хёнджина он подмигивает. — Она меня любит. Я ей иногда помогаю книжки таскать.
Хван какое-то время думает, изучая лицо Чанбина, но потом всё же решается и легонько кивает.
В библиотеке тихо. Они забиваются почти в самый дальний угол, где есть диванчик и их никто не потревожит. Хёнджин присаживается и спрашивает, будто только сейчас осознал, что его действительно собираются просто уложить спать:
— Подожди, а ты что будешь делать?
— Здесь посижу, если ты не против, — пожимает плечами Чанбин, доставая ноутбук, тетради и очки. — Домашку поделаю.
— Нормально, что мы никуда не пошли? — с сомнением спрашивает Хёнджин.
— Абсолютно, — заверяет его Чанбин, перетаскивая кресло-мешок поближе к дивану. В этом нет необходимости, но… ему неожиданно нравится думать, что он будет охранять Хёнджина. Хотя это не новая для него роль в целом.
— Ладно, — сдаётся Хван гордо — видимо, действительно слишком устал, — снимает свои туфли и, едва умещая своё длинное тело, ложится головой на подлокотник, не сводя с Чанбина глаз.
Он, уже в очках, улыбается ему и предлагает:
— Дать тебе рюкзак под голову?
Хёнджин несколько мгновений молчит — и снова рассматривает его лицо. Чанбин не знает, о чём он думает. Тревожится он, ищет что-то или просто… может, всегда так делает, когда ближе знакомится с людьми. Он не напирает с заверениями, что с ним безопасно и что с Хваном всё будет в порядке в уязвимом состоянии сна. Со не уверен, что он опасается именно этого, только предполагает, и ничего на этот счёт не говорит. Слишком много слов, возможно, даже не тех, ощущаются лишними: то, что Хёнджин соглашается поспать рядом и то, что Чанбин абсолютно точно не будет его беспокоить — вот это поддерживает их хрупкую связь сейчас.
— Давай, — тихо соглашается Хёнджин в итоге.
Чанбин убирает из рюкзака всё, что может ощущаться неприятно, но он всё равно остаётся достаточно плотно набитым, чтобы от него была хоть какая-то польза. Хван подкладывает рюкзак под голову, благодарит Со и почему-то продолжает смотреть на него. Чанбин ждёт ещё какой-нибудь просьбы, но вместо этого звучит такое же негромкое:
— Тебе идут очки.
Улыбка снова трогает губы Со, почти непроизвольно.
— Спасибо.
Хёнджин сонно моргает, пока его глаза не закрываются. Чанбин оставляет его в покое и тихонько садится за домашнее задание, хотя иногда позволяет себе бросить взгляд в его сторону. Во сне лицо Хвана окончательно расслабляется, и он выглядит как маленький пельмешек. Пельмешек с очень красивыми пропорциями тела и силой, ощутимой даже через одежду. Чанбину, правда, не очень нравится, что ему приходится сгибаться в три погибели, чтобы уместиться на диванчике. Таким, как Хёнджин, спать бы только на кровати кинг-сайз, со шторками, на чистых простынях, среди больших мягких подушек. Чанбин бы ещё выбрал ортопедический матрас — может, это не совсем вписывается в романтику и понимание красоты для Хвана, но зато практично. В любом случае, пока что есть один библиотечный диван и рюкзак вместо подушки — и Хёнджин всё равно, кажется, спит сладко-сладко. Надутые губы, расслабленные брови, трепещущие ресницы. Теперь Чанбин видел его в двух абсолютно полярных состояниях. Но это, конечно, не значит, что он уже видел всего Хвана. Что есть ещё по центру, в потаенных уголках, что можно разглядеть, когда он так близко?
Но Чанбин не позволяет себе ничего лишнего. Его спокойствие — своё спокойствие. И то, что он фрик с обсессией — проблема его, а не Хёнджина. Ему вовсе не нужно заниматься этим, так что всё, о чём можно думать — о его возможности найти в Чанбине безопасность.
И хорошо.
Он вздыхает, поправляет очки и возвращает руки на клавиатуру со вселенским спокойствием. Всё в порядке. Эта хрупкость момента чувствуется как что-то очень важное и светлое. Потому что Чанбин может поберечь уставшего Хёнджина — пусть это и не самое глобальное рыцарство, но на сегодняшний день этого более чем достаточно.
Дождь не прекращает монотонно барабанить по окнам. Однако сквозь тучи уже понемногу пробивается солнце — и они оба выбираются к нему из-под чужого зонта, под которым стояли не так давно, разговаривая на разных языках и от этого совершенно не понимая друг друга.
•••
Через несколько дней в раздевалке относительно тихо. Можно было бы подумать что это потому, что трети из них сейчас здесь нет: Чан опаздывает из-за пар, Сынмин и Чонин уже в зале (по их словам, они немного потренировались сами, пока не пришли остальные), Чонхо вроде как приглядывает за ними там же и занимается командными организационными делами. Но на самом деле гвалт обеспечен тогда, когда среди них есть Уён — и неважно, сколько саламандр в помещении. Потому что он во многом задаёт настроение команды — у них много тех, кто поддерживает её стабильный эмоциональный фон и не даёт склокам испортить ей жизнь, но если говорить о боевом духе, заряженности и соревновательной задиристости, то их главным источником Чанбин бы назвал Уёна. Они так редко видят его слишком тихим и задумчивым, что бы ни происходило, что в каждом случае это распространяется на всех. И сегодня тоже. Чанбин переглядывается сначала с их связующими как присутствующим родительским комитетом, а потом уже и со всеми остальными (Сан не выглядит удивлённым, скорее таким же, как и его бойфренд), пока Сонхва не говорит с настороженностью: — Уён-а, ты немного пугаешь нас. Уён вздыхает, явно готовясь что-то сказать. Но будто передумывает в последний момент и выдаёт: — Я беременный. На несколько мгновений повисает тишина. Юнхо первым поднимает волну шума и в ужасе спрашивает: — До свадьбы?! — Тш-ш! Поженимся — и никто не узнает! — второй папа удивлённо замирает: его, очевидно, в эти новости и планы никто не посвящал. — И вообще, пока-пока, после смерти не увидимся, потому что у вас одних нет секса до свадьбы. За Саном удивлённо замирает Минги. Разница лишь в том, что у одного это скорее мягкое «что?», а у другого — недоуменное «чё?». — Ты обалдел? Хочешь посчитаю, сколько раз в месяц… — У нас импровизированный круг новостей? — перебивает его Сонхва, лишь бы не слышать подробностей их личной жизни. — Ладно, кто дальше? — Меня позвали поработать в детской католической школе, — не теряется с ответом Юнхо. — Мы взяли билет на «Твайс», — сообщает за ним Минхо, очевидно, имея в виду себя и Джисона. — Мы с Чонхо встречаемся, — ровно говорит Ёсан, как говорит каждый раз, когда у них не происходит ничего особо нового, и это никогда не перестаёт быть смешным из-за того, как долго никто не был в курсе. — Я гей, — удивляет всех Минги. — Я недавно занялся волейболом, — вставляет Чанбин, и все ахают. Когда круг доходит до Сонхва, его речь неожиданно начинается со вступления: — Э-э… Помните мы как-то напялили на вас наших монстриков Франкеншейна в прошлом году после того, как наши проекты по отдельности не оценили так высоко, как нам бы хотелось? О. Ага. Да, на Чанбина не напяливали, но он прекрасно помнит: Сонхва и Джун так и не дождались письма счастья о том, что их наработки могут выйти за пределы простой университетской учебной практики, и в последний день так расстроились, что напились и всю ночь перекраивали свои проекты в какой-то невероятный сумасшедший микс из пиратов, ковбоев, панк-эстетики, многослойности и безгендерности. В голове проскальзывает неожиданная мысль о том, как здорово бы смотрелся среди всей этой высокой революционной моды Хван Хёнджин. — Помним, конечно. Часть саламандр разодели, потому что это были доступные разные фигуры для разных силуэтов и идей, и Хонджун фотографировал их для инстаграма — для них это ощущалось исключительно как что-то невероятно классное, как модное искусство, но вообще-то для спортивной команды это было ещё и смело. Неожиданно из-за непривычности образов и ожидаемо из-за того, что они «ну, все какие-то странные мужики в юбках, превратившие свою команду в гей-парад с оргиями». Чанбину смешно: пусть их всех корёжит на здоровье. К кучке спортсменов, среди которых у каждого по-любому есть что-то из физической силы, грозного бойфренда, хорошей репутации на кафедре и состоятельной семьи со связями, никто никогда не находит храбрости серьёзно прикопаться. — В общем, — продолжает Сонхва, нагнетая интригу. — Нам дали по шапке за то, что не сделали так в прошлом году, и теперь нас берут на… хм, скажем так, самый престижный студенческий показ, куда отбирают очень небольшое количество людей из всех наших университетов с факультетом дизайна. И для большинства это реальный шанс пробиться повыше и получить стажировку или даже должность в каком-нибудь модном доме. Он смущённо смотрит на Хонджуна, но Чанбин видит, насколько они горды собой и рады абсолютно невероятному, такому удачному стечению обстоятельств. У них получилось. — Охренеть, — у Юнхо натурально отвисает челюсть. Кажется, у всех них. Да. Охренеть. Чанбина искренне поражает творческая гиперактивность некоторых саламандр. Тот же Джун, кажется, занимает мозг и руки всем подряд, лишь бы тревожные голоса в голове не становились слишком громкими, но это же замечательно, что каждая его бессонная ночь окупается подобными предложениями и признанием. Прекрасно, что художественный вкус и навыки Хва тоже оценивают по достоинству. Но Чанбин не знает, как выразить эти мысли вслух, поэтому говорит только: — Вау. Охуеть. Вы такие молодцы. — Заслужили в этом доме как никто другой, — кивает Минхо, отвисая. — Блин, подождите, так у нас круг реальных новостей? — внезапно возвращается привычный, развеселившийся Уён, и тыкает по очереди во всех, кто сообщал новости: — Ты пойдешь в католическую школу? Вы реально пойдете на «Твайс» — и без меня? Вы с Чонхо вместе? Без меня? И Санни? Ты реально гей? Ты реально играешь в волейбол? — То есть ты не беременный? — уточняет Хонджун с недоверием и закидывает на плечо свою жилетку, как полотенце, которым собрался бить его за ложь. — Уён-а. — Простите, в следующий раз обязательно правда буду, — извиняется он с напускным сожалением и кланяется, сложив перед собой руки, потом спохватывается: — Нет, подождите, мы слишком быстро ушли от вас. Это так круто, просто ебануться. Блин, надо когда-нибудь отпраздновать, как думаете? — Выбирайте день, чтобы мы потратили его на то, чтобы выбрать день, — вздыхает Минхо, сразу напоминая о самой насущной проблеме общих встреч: если к ночным походам в парк все готовятся заранее и считают своим священным долгом прийти, то все остальные случаи… Часто бывает так, что либо собираются не все, либо свободный день у ста процентов обнаруживается через месяц. И то не факт, что ничего не поменяется за это время. — Опять таблички. — О-о, да ладно вам, разберёмся! Хонджуну приходится повысить голос на первых нескольких словах, чтобы привлечь внимание всех: — Кхм, а ещё нам нужно будет заново отфоткать проект для презентации, так что скорее всего вы нам снова понадобитесь. У нас, правда, оставалось кое-что хорошее незадействованным, и мы подумали, что нам будет нужен… — он смотрит на Сонхва. — Хёнджин будет нужен, — подхватывает Пак и подмигивает. — Просто чтобы вы знали, чего ждать. О боже, упомянули Хёнджина — Чанбин, конечно, сразу оживляется, и ему кажется, что Минхо это улыбает. Хотя, может, от своих мыслей. Для него это не редкость: выдавать реакции невпопад и выглядеть немного отстранённым просто потому, что он параллельно думает о чём-то своём. В любом случае, Чанбин вспоминает все эти фасоны, ткани, цвета, силуэты — и, даже полноценно не успевая примерить их на Хване в своей голове, спрашивает: — Можно будет посмотреть? Чанбин старается не вглядываться в чужие лица, чтобы не… не смущать себя, что ли. Есть вероятность, что их фруктовые мармеладки уже кому-то нашептали, что видели их вместе с Хёнджином в университете — а там уже узнали все остальные по цепочке. — Да, конечно. После кивка Сонхва за дверью внезапно раздаётся глухой грохот. Не мяча или какой-либо другой экипировки — скорее тела. Хотя даже для тела… реально тяжёлый удар. Хонджун, стоящий ближе всего к двери, открывает её, чтобы посмотреть, что происходит, и там же натыкается на Чонхо, который как раз сообщает им: — Они просто подрались, не волнуйтесь. Сразу понятно, кто «они». Сынмин с Чонином. Вся раздевалка моментально срывается с мест и друг за другом выглядывает из проёма в зал. Чанбин тихо щёлкает языком: конечно, Чонин сидит на Сынмине, и оба тяжело дышат, даже не пытаясь сильно друг друга ударить, конечно, у них на лице ни капли крови или следа от травмы, конечно, они должны поверить в драку. Ладно, почти шутка. Но по ощущениям Чанбин даже со своей старшей сестрой лупился жёстче, а у их макнэ-лайна это скорее ощущается как игривая возня щенят или котят. — Господа, хотите поменять ставки? — деловито спрашивает Чонхо, всё ещё стоя у двери. — На их отношения или кто выиграет? — А кто кому сломал песочный кулич? — Я не хочу вмешиваться, вдруг они начнут сосаться прямо передо мной? Геи, блин. — Может, подойти всё-таки? — Пусть сами разбираются. Надоели. — Предлагаю просто загонять их сегодня, а? — Разошлись по углам! Быстро! Их кучка наблюдателей одновременно вздрагивает — из-за голоса Чана, прозвучавшего как раскат грома по всему залу. Все прижимают ушки к макушке и наблюдают за тем, как капитан пересекает помещение, оттаскивает детей друг от друга за шкирку и пытается выяснить, что случилось. Из их криков Чанбин понимает только то, что всё из-за того, что Чонин имеет привычку красть вещи Сынмина и прятать по разным углам — может быть, в этот раз это было слишком или Ким сегодня просто не в настроении, но Со уверен, что даже после этого воровство не прекратится. Чонин бесит Сынмина, но как только он прекращает это делать по какой-либо причине, тот начинает скучать и приставать сам. И так по кругу. Ян вытаскивает из карманов неожиданные подарки, когда Ким пытается выяснить, куда в очередной раз делась его вещь. Сынмину нравятся эти знаки внимания (господи боже, он так сопливо носит каждый на себе или с собой, даже если скрытно), и он никогда не бросает Чонина в беде и одиночестве. Чанбин совершенно не чувствует в них серьёзной вражды друг к другу, только глуповатое, своеобразное выражение любви и интереса, а потому он относительно спокоен. Пока их отношения не влияют на игру плохо, всё нормально. — Все, кто переоделись, в зал на разминку! — рявкает Чан на всех остальных — раз уж команда, пусть все сидят на очке, — и большая часть послушно вываливается из раздевалки. Но Чанбин успевает ухватить Уёна за футболку и затащить обратно. К ним заходит Крис, и они остаются втроём. Чан, может, и без настроения, но пусть на всякий случай слышит. — Что случилось? — спрашивает Чанбин, когда они с Уёном садятся на скамейку. Чан торопливо переодевается чуть поодаль, но внимание явно сосредоточивает на них. Уён беззвучно открывает рот, а потом поднимает глаза на лицо Криса и жалуется: — Я не могу говорить, пока на меня пялятся твои сиськи. — Отвернись? — предлагает он, вскидывая бровь. Да, всё ещё злится. — Нет, — Уён недоуменно морщится, как будто Чан говорит ему самую большую в мире глупость. — Они мне нравятся. Крис щурится. — Ты гей? — Нет, — и это вторая самая большая в мире глупость. — Просто встречаюсь и занимаюсь сексом с мужчиной. — А, ну ладно, — Чан вздыхает и поворачивается к ним спиной. Чанбин не уверен, что стало лучше. — Я отвернусь, но всё равно вас слышу. Уён откидывается к стене, складывает руки на груди и прямо говорит: — Меня выперли со стажировки, потому что я просыпал несколько раз, а просыпал я потому, что пытался успевать хоть какую-то домашку. Нам теперь часто приходится забирать к себе Кёнмина, пока мама везде обследуется. Если помнишь… Чанбин кивает. Есть подозрения на что-то серьёзное. — Помню. — Не знаю, что делать с тренировками. Не хочу вас бросать, — он чешет проколотое крыло носа, не глядя ни на кого, просто перед собой. — Знаю, что у вас всех есть свои проблемы, но чувствую себя странно, когда не успеваю делать всё, что на меня ложится, пока остальные справляются и добиваются нереальных успехов. Как-то очень неловко было бы об этом говорить после таких новостей. Уён никогда не был безответственным. Смешным, хаотичным, громким, остроязычным, много выделывающимся, немного рассеянным и забывчивым в случае усталости, но на него всегда можно положиться, если о чём-то попросить, даже если он скажет, что сморкнулся в кофе, который принёс Джуну, или сначала прикинется, что вылетело из головы. Чанбин не удивлён, что он выдохся от того, что совершенно не мог забить ни на что настолько важное: ни на брата, ни на стажировку, ни на тренировки. Проще подвести себя, чем остальных, а здесь нельзя было подводить слишком многих. И менее грустно от того, что Чанбин всё это понимает, вообще-то не становится. Чан ощутимо смягчается и быстро подбирает нужные слова: — Для начала ты абсолютно прав в том, что не все со всем идеально справляются. Спят по несколько часов, плачут, днями не выходят из дома, много косячат, от чего-то отказываются. Это ужасно, но ты не одинок в этом. Притормози немного, ладно? Ты сможешь найти попозже другую стажировку, ты талантливый журналист. Не знаю, насколько мы смогли бы помочь тебе с твоей учёбой, но с Кёнмином, может быть, да? Правда, куча дядь, которые постоянно меняются между собой, звучит немного странно, но он подросший, я думаю, должен понять. Пиши нам, когда понадобимся. Если и с волейболом будет тяжело, то можем немного подменить тебя на Джуна, чтобы ты передохнул и пришёл в себя. Ладно? — Не кисни, эй. Ты старался как мог, — Чанбину даже особо нечего добавить. Уёну, в общем-то, это и нужно: снять какую-то ответственность и сказать, что никто не будет на него злиться за то, что он не справляется. Что он вообще молодец, что пытался это осилить. — Рано ещё наступать концу света, когда что-то не получилось. — Да. Да, спасибо, — он устало трёт переносицу и ёжится, как от холода. Так непривычно видеть его обессиленным. Но никто не отвернётся только потому, что не привык. — Мне срочно нужно что-то поприятнее и поинтереснее, — немного помолчав, Уён поворачивается к Чанбину и с намёком интересуется. — У тебя есть что-нибудь такое? А, понятно. Разжалобил, чтобы выведать все гейские секретики. Ну, Чанбин из них самый стабильный, аж самому иногда скучно, поэтому… — Не думаю. Уён выразительно вскидывает брови, молча обвиняя его в том, что он недоговаривает. — И даже на личном фронте ничего не меняется? Чанбин смеётся и качает головой. По факту его статус не поменялся. — Без перемен. Уён абсолютно не собирается отставать: очевидно, любопытство окончательно съело его. Он придвигается поближе, угрожающе нависает и просит: — Нет, расскажи-ка мне, что это было, когда Хёнджин пришёл с подружками, и вы о чём-то разговаривали? — Чанбин хлопает глазами, и Чон впивается руками в его плечи, тряся. — Я уже не могу, ты молчишь и молчишь, тихушник, блин. И даже котята молчат, хотя что-то знаю-ют. Со лишь загадочно улыбается. Просто дразнится, вряд ли что-то толковое расскажет. — Не знаю. Что-то происходит. — Со Чанбин, — с нажимом говорит Уён. — Не дразни меня долбаным чаем, я тебя умоляю. Чанбин с вызовом вскидывает брови и хватается за край своей футболки. — Если я подниму футболку, ты не сможешь со мной об этом разговаривать, не так ли? — Ты не посмеешь. — О, правда? Ваша честь, они все просто толпа мальчишек. Именно поэтому Чанбин навеселе всё же тянет футболку вверх, и Уён отскакивает от него, как кот, забивается в угол и отворачивается, пока Со тоже встаёт, светя грудью, и пытается попасться ему на глаза. — Нет, знаешь, я смогу об этом с тобой разговаривать, если отвернусь… Эй! Да блять… А ещё вы вместе хотели погулять! Что это значит, объясни мне? — Разговаривай с ними, я не знаю. — Они ему нравятся? Ты подкупил его сиськами? — Душой, конечно, которая прячется за этими сиськами. — Так всё-таки подкупил? Ты ему нравишься? Чанбин, блять. Убери, у меня дома живут такие же! Их прерывает стук, и они замолкают и замирают прямо так, как стояли: у Чанбина задрана футболка, Уён ныкается вдоль стены. Оказывается, стучали не в дверь, чтобы напомнить, что тренировка началась. Стучал Чан рядом с дверью, чтобы его придурки обратили внимание на то, что у них гость. Хёнджин, длинный и стройный, в красивом кремовом брючном костюме с пиджаком и сумкой в руках, стоит в проёме и смотрит на Чанбина едва округлыми глазами. Они сталкиваются взглядами, и Со экстренно закрывает торс формой, желая, чтобы она доходила, блять, до колен. Нет, лучше, чтобы вообще закрывала его целиком, как паранджа. Уён рядом беззвучно обоссывается от смеха, сгибаясь пополам. Чанбин пинает его ногой по заднице, чтобы этот позор наконец прекратился, прокашливается и, чувствуя, как стремительно заливается краской, говорит: — Привет. Что случилось? — Ничего такого, — Хёнджин отворачивает голову к Чану, и Чанбин замечает красный кончик уха у Хвана. Да, ему на его месте тоже было бы стыдно. Кринж. Нет, типа, Со обычно нормально, он привык много, совершенно по-идиотски развлекаться со своей командой, но не перед Хёнджином же скакать полуголым и пытаться кошмарить Чон Уёна своей грудью, господи боже. — Просто Чан не отвечал на сообщения и звонки Феликса, а он попросил срочно передать, чтобы Чан не ждал и шёл домой без него. — Телефон сел, — Крис вздыхает, ещё сильнее размягчаясь от упоминания Феликса. — Сейчас поставлю заряжаться. Надеюсь, Ликси не слишком мучают. Спасибо, — говорит он уже Хёнджину, и тот кивает. Ну да, теперь все вовлечены в их семейную жизнь. Чанбин быстро понимает по топтанию Хёнджина на месте, что он собирается уйти, но что-то его держит. Он смотрит на Со, будто ждёт от него прощания или… Шага. — Хёнджин, постой. — Чанбин, три минуты — и в зал, — предупреждает его Чан напоследок, чтобы не слишком задерживался. — Да, я быстро, — бросает Чанбин через плечо, выходя за Хёнджином. Он не успевает ничего сказать, как ему уже прилетает предложение: — Хочешь посидеть с нами? Можешь просто поделать домашку или что-нибудь… своё, короче. Чанбин всё ещё смущён тем, что Хёнджин видел, даже если ему не хочется стыдиться. Тот сначала не отвечает прямо. Но сворачивает в сторону трибун и дразнится: — Не можете без зрителей уже? — Конечно, — подыгрывает Чанбин. — Хоть кто-то должен оценивать, как хорошо я работаю. Он с намёком играет грудными мышцами, чтобы свести всю ситуацию к шутке и прикрыть неловкость. Да, тем же, из-за чего ему и стало неловко, но разве так не смешнее? Чанбину было бы да, а Хёнджину… А Хёнджина прорывает на случайный маленький хихик. О боже. При этом он отворачивается. — Не делай так больше. — Кринжуешь? Привыкай. Хван многозначительно стреляет в Чанбина глазами. — Все будут думать, что ты хочешь увести их парня. О. Стоп. Секундочку. — Ты теперь занят? — Нет, — да, интересно, почему у Чанбина как будто сваливается гора с плеч, пусть и появившаяся там всего на пару мгновений, пока Хёнджин молчал. — Но у тебя занята вся команда. — А я больше никому это и не показываю, — Хван с большим сомнением вскидывает брови, и Чанбин спешит добавить: — Это была просто шутка. Хёнджин усмехается — пусть это не тот милый случайный хихик, но Со всё ещё слышит его отголосок. — Я так и понял. — Он даже не смотрел. Чанбин понятия не имеет, что делает и к чему всё ведёт — его просто несёт, как в прошлый раз. Блин, он всё-таки заруинил сегодняшнее взаимодействие с Хёнджином или всё нормально, если он снова смеётся вместе с ним? — Ладно, — Хван коротко пожимает красивыми широкими плечами, спрятанными под белой рубашкой и частично — жилеткой. — Буду думать, что твоя грудь девственно чиста и что ты никому её не показываешь, кроме меня, если ты это имеешь в виду, — ах, спасибо, что сказал, к чему Чанбин вёл, а то он сам не в курсе. Боже, блять. Он замирает в проходе между трибунами, краснея и думая, стоит ли теперь всерьёз извиниться, пока Хёнджин продолжает путь к местам. Пройдя немного вглубь, он тоже останавливается, оборачивается и с высоко поднятой головой напоследок желает: — Хорошей игры, Чанбин. Буду смотреть на тебя. На его аристократическом лице нет ничего, похожего на раздражение или недоумение. Разве что… лёгкое самодовольство, спрятанное под полупрозрачной ледяной коркой спокойствия, если Чанбин правильно интерпретирует его выражение. И Хёнджин от этого выглядит и ощущается так горячо, что всё, что он может, так это с трудом выдавить «буду стараться для тебя» и сбежать по лестнице, чуть не запнувшись три раза, прежде чем оказаться внизу. Да. У Хёнджина, похоже, происходят внутри какие-то метаморфозы, которые позволяют ему общаться с Чанбином вот так. Поздороваться с тренером, построиться, начать разминаться — рутина, без которой Со не представляет ни одной недели жизни. Большую часть вещей его тело уже делает за него, по мышечной памяти — и это хорошо, потому что он снова проваливается в себя, находя там одного Хван Хёнджина. Сидя на трибунах, он явно чем-то занят: сначала поднимает голову, недолго смотрит на площадку (и на Чанбина тоже, как и обещал, даже когда игра ещё не началась) и потом опускает её, задумчиво смотря куда-то перед собой и двигая рукой. Со снизу не видит, что у него в руках, но, возможно, что-то, на чём можно писать или рисовать. Интересно, что всё-таки делает? Мужчины в спортивной форме мотивируют его делать домашнее задание? Или вдохновляют на наброски с натуры? Наброски с натуры. Хёнджин мог разглядеть его по-разному: в форме, обычной одежде, в движении, в спокойствии, полностью одетым и на какой-то процент обнажённым. Чанбину не стоит о таком думать, особенно во время тренировки, но ему… просто любопытно… Хёнджину… нравится, как он выглядит? Шутка про то, что в их с Крисом дуэте он красивый, а у Со — хорошая самооценка, отчасти не шутка. Чан похож на модель, но очень смущается, если начать заваливать его комплиментами на эту тему, Чанбин скорее оценивает себя здраво и нейтрально. Он — это просто он, его мало волнует, насколько красивым сам по себе он выглядит для кого-то — кому-то Со нравится больше, кому-то меньше, и это нормально. Он в полных ладах со своим телом, и его всё устраивает, тем более если в первую очередь думать о здоровье и функциональности. Как будто Чанбину больше не о чем переживать, кроме как о чужом взгляде на его внешность. Он и сейчас, думая о Хёнджине, не волнуется о том, кажется он ему красивым или некрасивым. Это не стыд за своё тело. Он ничего не сделает с тем, что не во вкусе Хвана, но его будоражит мысль о том, что если да? Чанбин ничего не знает о его типаже и не может утверждать, нравятся ему такие же стройные высокие парни или наоборот низкие, сильные и мягкие, как он. Может, ему вообще всё равно, главное, чтобы человек был хороший, но всё-таки… что-то же его визуально притягивает? Может ли Хёнджин сейчас рисовать Чанбина с удовольствием? Могло ли ему понравиться то, что он видел в раздевалке? Может ли он быть в его вкусе? Может ли Чанбин перестать уже, наконец, думать в эту сторону, как обещал себе? Когда они разбиваются на команды и расходятся по позициям, Чанбину начинает казаться, что Хёнджин смотрит на него неотрывно. (Похоже, сегодня они коллективно гоняют младших — даже если тренер, слава богу, не знает, что они подрались, никаких возражений он не высказывает. Потому что они действительно те, кого нужно поднатаскать — и Чанбину в этот раз в пару ставят не Чана, а Чонина.) Ладно, ладно, по крайней мере, он не собирается серьёзно об этом спрашивать и выстраивать тактику общения с Хёнджином вокруг допущения «а если я его привлекаю, как мужчина»? Абсолютно не тот курс. Не то, чего Чанбин хотел бы для их отношений прямо сейчас. (Он в этот раз в основном вмешивается на самых сложных мячах, большая часть его работы отходит Чонину. Можно подумать, что у него при таком темпе уже не будет сил показывать Сынмину язык через сетку, но нет — сколько ни гоняй, всё равно найдёт возможность подразниться. Вероятно, его это приободряет, и если так, то Чанбин не против.) Ты ему нравишься? Что бы Чанбин мог сказать в ответ? Может быть, как человек, если Хёнджин не отказывается проводить с ним время. Но больше он ничего не может утверждать. (Блок Юнхо, касание Уёна, касание Сонхва, Чонин — на ту сторону.) Слышал ли вообще их Хёнджин? Если да, то понял ли, о ком они говорят? Как будто бы нет объективных причин волноваться: Хван не подавал вида, что выловил что-то, не предназначенное для его ушей, Уён выглядел так, будто больше дурачился, а о чувствах Чанбина, даже предположительных, под конец не было ни слова. (Касание Джуна, касание Минхо, Сан случайно попадает в сетку.) Хёнджина, кажется, вообще ничего не напрягло. Его очаровательный хихик уже никогда не вылетит из головы. (Подача Ёсана, блок Минги, пол.) Буду смотреть на тебя. Что за тон? Будто у Чанбина нет права играть для Хёнджина плохо. Ставка на то, что одно его слово — и он будет лучше всех. Может быть, она была бы действительно выигрышной, если бы всё это не сводило Со с ума так сильно, что он не мог просто спокойно смириться с тем, что сделал бы для Хёнджина на каблуках что угодно. (Ёсан, Уён, Сан, Чанбин, Минхо, стук, стук, стук, стук об пол, руки и тела — время здесь никогда не замирает, чтобы всё тщательно взвесить и обдумать, поэтому они все учатся принимать верные решения на уровне рефлекса.) Что за взгляд? Будто видеть Чанбина таким смущённым и теряющимся в собственных словах от твоего же присутствия рядом, делать его маленьким и глупым — это действительно ужасно приятно. (Чонин не успевает за мячом в третий раз, и Со, глядя на табло, решает дать ему передохнуть и помочь нагнать счёт поактивнее.) Что за взгляд? Будто Чанбин — самое занимательное и достойное внимания, что есть на этой площадке. (Чанбин — хороший игрок, но не лучший. Если бы Хёнджин хотел лучшего игрока, он бы смотрел на того же Сана, но ему нужен именно Чанбин.) Что за взгляд? Будто не стоит недооценивать интерес Хё… Блять. Чанбин даже не понимает, как из-под ног уходит земля — в попытке бегом добраться до мяча и при этом рассчитать правильную траекторию удара, он опирается на одну из них слишком неудачно, путается и падает на пол, больно и неестественно сгибая лодыжку. Он морщится, глотает воздух и хочет подняться, но быстро понимает, что нет. Не может встать. Пока Чанбин пытается понять, насколько всё плохо и с колотящимся сердцем молится за то, чтобы это был не перелом, вокруг него уже собирается полкоманды. Потом и вся. — Лодыжка? Чанбин? Лодыжка? — пытается вызнать тренер, присевший перед ним, и Чанбин кивает. Он откидывает голову назад с маленьким стоном, когда ему снимают кроссовок и осматривают ногу. В принципе… он может ей шевелить… при переломе боль была бы хуже… — Мне кажется, просто ушиб или растяжение, — делится Со личным ощущением, приподнимаясь на локтях. Господи, обычная тренировка. Такая тривиальная травма. Спасибо, что не на матче, но как минимум в ближайшие дни ему вряд ли позволят играть. — Чан, принеси бутылку со льдом из тренерской. Сонхва — коврик в рулоне, — раздаёт указания Ли-сонсэнним, которого Чанбин очень ценит за две вещи: понимание и соблюдение границ. За всё время, что он играет в университете, так получилось, что у них сменилось три тренера, и в качестве старшей фигуры все больше привыкли к капитану. Их нынешний тренер не отбирает их право на некоторое самоуправление, а больше направляет и подсказывает, как бывший игровой судья с опытом, а ещё берёт на себя ответственность в экстренных случаях и организационных моментах. Да, у них никогда не было отцовской фигуры-тренера из кино, но зато у них всегда был старший брат, и Чанбин считает, что Чан справляется лучше всех. И он держит у его положенной на рулон коврика ноги лёд, и он же смешит его, когда тренер уходит, чтобы вызвать сюда медсестру. — Вставай, Чанбин-а, надо последний ужасный мяч отработать. — Дай мне пять минут, — Чанбин улыбается ему. — Я отдышусь — и надеру тебе жопу. Все остальные с любопытством толпятся вокруг, перешёптываясь, и Со немножко раздражает такое количество внимание к его дурацкой травме. Но внезапно среди обеспокоенных лиц саламандр он замечает Хёнджина, который сбежал к нему вниз. Чанбин наверняка выглядит так отстойно в его глазах. Не так встал, запутался в ногах и чуть не получил перелом, надо же. Но… но ему приятно, что Хван тоже переживает. Как только в зале появляется медсестра, Крис разгоняет всех — команда вспархивает, как птички, и послушно уходит играть в круг или упражняться на другую сторону площадки. Один Хёнджин садится на скамью. Чанбина осматривают повнимательнее, и в это время его всё больше и больше затапливает знакомое злое отчаяние. Поэтому как только медсестра говорит, что больше похоже на ушиб и начинает заикаться о том, что всё равно лучше провериться в травмпункте, Чанбин упорно отнекивается. Вообще-то это действительно неправильно, потому что невнимательность и пренебрежение к себе может стоить дорого, но он так не привык бездействовать, пока его команда работает без него. И если раньше, когда Чанбин получал травмы, ему хотелось просто поскорее выскочить обратно на площадку, то теперь в голове будто расплывается тёмное, мутное пятно: его бесит подводить кого-то, бесит получать травмы, бесит быть бесполезным и беспомощным, недостаточно сильным, недостаточно ловким, недостаточно высоким, недостаточно в форме, недостаточно… Чанбин может встать. Он просто знает, что может встать. Пару дней на восстановление будет более чем достаточно. Медсестра сдаётся: не получается переспорить упрямого парня-спортсмена, но просит зайти к ней потом, чтобы Чанбин хотя бы получил разрешение пока не ходить на пары и тренировки. Это его устраивает, хотя танцы с бубном вокруг него не прекращаются ещё какое-то время. Но это становится таким неважным в момент, когда Хёнджин вызывается помочь и подержать новую бутылку со льдом у ушиба. Тот садится прямо в своих выглаженных светлых брюках на пол, не раздумывая ни секунды, и у Чанбина перехватывает дыхание. Может быть, рядом с Хваном у него уже в принципе не получается чувствовать себя плохо. Чанбин себе не запрещает — просто не выходит, когда он его видит и тем более чувствует его заботу. — Прости. Сегодня сплоховал, — он слабо улыбается, и мысль о чужом разочаровании уже кажется такой глупой. Тем более когда губы Хёнджина в ответ тоже растягиваются в мягкой улыбке, и он говорит: — Нет. Ты был очень хорош. Не волнуйся. Чанбин смущённо отворачивается и молча лежит ещё какое-то время, пока не чувствует, что может попробовать подняться. Хёнджин помогает ему и сесть, и встать, и травма действительно не ощущается как перелом. Это радует. Прихрамывая и с опорой, Чанбин может идти — и Хван сразу ведёт его к раздевалке. Напоследок Со кричат и спрашивают, как у него дела, на что он лишь показывает большой палец и исчезает в дверном проёме, поддерживаемый Хёнджином. Чанбин называет номер своего шкафчика, и Хван сажает его рядом с ним. К ним успевает заглянуть Чан: приносит кроссовок и шутливо замахивается им. — Только попробуй прийти играть завтра. Чанбин смеётся, обещает, что не придёт, и они обмениваются с Крисом глупыми рожицами на прощание. А потом он оставляет в раздевалке только двоих. Хёнджин уже сделал для Со достаточно, в том числе довольно неловких вещей, но, кажется, придётся попросить кое о чём ещё. О боже. Чанбин в ужасе от этого дня — и материальности собственных мыслей. — Я… эм… — он прокашливается и тихо, вежливо спрашивает: — Хёнджин-а, я могу переодеться здесь? Чанбин снова разденется перед ним, только ситуация будет ещё хуже: почти целиком и очень близко. Конечно, это вынужденная мера, но он уже не может ничего поделать с разгорающимися углями внизу живота от одной только мысли. — Мне, наверное, лучше не уходить, чтобы если что помочь или поймать тебя? Я отвернусь, если что, — и Хёнджин в подтверждение своих слов уставляется прямо перед собой. Он говорит с ним примерно так, как говорил в их первый нормальный раз. С рвущимся наружу смущением, которое у него никак не получается скрыть. Но ещё — с оживлением и нежностью. И он так в этом мил, что Чанбину хочется посадить его на ладошку и спрятать, как жучка или фею. Однако чтобы не быть слишком, он просто отшучивается, кое-как поднимаясь на ноги при помощи рук: — Да ладно. На меня полуголого почти каждый день другие мужики пялятся. — Я уже ужасно ревную, не продолжай, — Хёнджин издаёт смешок, и пальцы Чанбина замирают, держась за край своей футболки. — Шучу, — добавляет он и поднимает глаза. Со продолжает стоять, даже когда он кивает. — Раздевайся. Не шучу. — Боже, Хёнджин, — Чанбин выдыхает, коротко хохоча. Это кошмарно. Что он сегодня вытворяет? Что с ним происходит? Хёнджин снова отворачивается. Одна его нога закинута на вторую и слегка покачивается, руками он упирается в скамейку. Кажется, он даже ничего не взял из своих вещей, ни пиджак, ни сумку. Заберёт попозже, когда… хм, поведёт ли он Чанбина в медпункт или уже сбросит на кого-нибудь другого? Но спасибо ему за то, что он остался. И за помощь. Чанбин бы с радостью сказал это вслух, если бы не чувствовал, как они оба не дышат, пока он раздевается. Может быть, ему кажется, но он как будто и вправду слышит только шорох своей одежды. Хёнджин совершенно не шевелится, однако успевает поймать Чанбина за руку, когда он неудачно встаёт на больную ногу. Он держится. Не падает. Просто то, что Хван не спешит убрать пальцы и отвести глаза, не даёт ему сказать, что всё в порядке. Как и то, что он обнажён по пояс. Как и то, что взгляд Хёнджина на толику секунды скользит ниже его лица. Но сразу после он будто вспоминает, где он, с кем и что делает — и отворачивается, переставая касаться руки Чанбина. Немного помолчав, Хёнджин спрашивает: — У тебя были серьёзные травмы на волейболе? Чанбин встряхивает майку — дай боже дома как-нибудь помоется — и вспоминает без особого труда: — Ну… пару раз ломал пальцы. Кисть. В детстве сотрясение было, когда мяч в голову прилетел. Ногу пока ещё не ломал. Если успею в этом году, будет новое достижение. — Не надо. У вас ещё матчи, — напоминает Хёнджин строго и негромко. Чанбин кивает, и его голос звучит ещё тише, практически растворяясь в воздухе. — Помню. — Сколько осталось, кстати? — Если доходить до финала, то четыре. Так мало. Просто ничтожно мало для Чанбина, который отыграл их в разы больше за все те годы, что играет в волейбол. Время прошло так быстро. И будет проходить так же, но по крайней мере, у него есть много ценного в настоящем. — О, — Хёнджин кивает и снова интересуется, только осторожнее: — И ты потом… дальше учишься или не будешь? — Нет, — с лёгким сердцем отвечает Чанбин. Ему приходится сесть, чтобы поменять шорты на джинсы. — Не очень интересно. — Пойдёшь в какой-нибудь большой спорт? — предполагает Хёнджин, и Чанбин уже думает уклониться от ответа, но… Он же знает главный секрет Хвана. Пусть у того тоже будет важный кусочек него. И даже не просто потому, что Чанбин может рассчитаться с ним своей искренностью, а в первую очередь потому, что Хёнджину хочется об этом сказать. — Я больше не планирую заниматься, — роняет он вслух во второй раз, а в ответ на чужое пораженное молчание грустно улыбается. — Мы почти квиты, потому что я об этом сказал пока только Чану. И тебе. «Почти» — потому что со стороны Хёнджина это было недобровольно, и теперь Чанбину кажется, что он должен стать человеком, который достоин этой тайны. Чтобы если бы Хвану дали возможность переиграть кое-что из своей жизни и выбрать, должен ли кто-то знать о том, что он танцует, то он бы всё равно предпочёл довериться. Хёнджин выглядит растерянным и недоуменным. — Почему? — Отношения с волейболом стали слишком сложными, чтобы я наслаждался им так же, как раньше, — Чанбин считает это самым удобным ответом о том, что творится у него внутри. Удобным потому, что непонятным. Так просто сказать, что это «сложно». Но он правда понятия не имеет, как сформулировать лучше и нужно ли сейчас говорить Хёнджину, что он совершенно не понимает, что делать со своей жизнью, и что ему так по-дурацки страшно отойти от волейбола хоть на шаг в любую другую сторону. — Ох. — Не забивай голову, — Чанбин поддерживающе улыбается, видя, что Хёнджина это будто искренне огорчило. Или не будто. — Что-нибудь придумаю. Просто доверяю тебе это решение. Какое-то время в тишине раздаётся только шуршание одежды — Чанбин уже почти закончил переодеваться, — но его перекрывает голос Хёнджина с неожиданно долгой и трогающей до глубины сердца речью: — Я не знаю, насколько это повлияет на твоё решение, просто… — он выдыхает, смотря перед собой, — знай, что ты очень сильный и впечатляющий игрок, от которого сложно оторваться. Даже я, разбираясь так себе, вижу, насколько ты в этом всём давно и насколько хорошо знаешь свою команду и читаешь соперников. Ты двигаешься на площадке так, будто живёшь на ней всю жизнь. Как рыба в воде. Ты вытягиваешь такие мячи, что это кажется просто невероятным. Ты — один из главных центров командного духа, ты стабильность, опора и надёжная страховка. Все тебя любят и уважают. И ты всех любишь и уважаешь, поэтому мне очень нравится то, как выстроены отношения у вас в команде, — Хёнджин поднимает голову, но не сразу заглядывает Чанбину в глаза. Только на последних словах. — Ты такой ценный игрок, Чанбин. Самый интересный и особенный для меня. Не забывай об этом. Ох. Чанбин вроде… знает об этом. Ему говорили. Это его роль в команде — держать всех, защищать, спасать, вытаскивать, протягивать руку, вставать впереди, быть за спиной. Но получить такие слова от Хёнджина ощущается совсем иначе — ещё и с такой откровенной личной припиской. Самый интересный и особенный для меня. — Возвращаешь комплимент? — смеётся Чанбин, лишь бы не заплакать. Ему так жаль уходить. Ему так жаль устать от того, в чём Хёнджин считает его таким нужным и важным. — Ну… это то, о чём думал я, пока смотрел на тебя на площадке, так что это не формальность, не подумай, — оправдывается Хёнджин вполне серьёзно, видимо, только бы Чанбин не думал, что он тоже расплачивается, только уже ответными комплиментами. Не взаимная вежливость или расчётливая справедливость. А взаимное желание приоткрыть сердце. Вау. Чанбин редко чувствует, как кто-то заглядывает внутрь него с такой настороженной, трепетной мягкостью. — Хорошо, — он улыбается очень тепло и благодарно. — Спасибо. Чанбин не знает, когда его покинет ощущение, что его недостаточно, и не останется ли оно с ним, даже если он бросит волейбол. Но сегодня ему хватает того, что его достаточно для Хёнджина. Достаточно, чтобы он обратил на него всё свое внимание и выделял Чанбина как самого особенного игрока для себя. И предложение от этого так легко срывается с губ: — Хочешь сходить куда-нибудь на днях? Хёнджин кивает — тоже без особых раздумий. — Правда, завтра пары весь день, а твоей ноге нужен покой хотя бы ненадолго. — Может быть, послезавтра? Хван фыркает, понимая, что Чанбин мог бы продолжать до бесконечности. — Хорошо, — и добавляет потише: — Только тебе придётся забрать меня из студии. — О. Ладно, — Чанбина почти бросает в пот, но он говорит себе, что скорее всего просто заберёт Хёнджина у входа. Не более. — Надеюсь, ты достал меня из чёрных списков? — Да, конечно. Извини за это, — бормочет он стыдливо. Чанбин уже понял, что ему тяжело вспоминать о том, что он наделал, но он и не укалывает его со злости. — Я добавлю тебя в каток и… вообще везде, где захочешь. И Хёнджин сдерживает обещание в ту же секунду, как Со торопливо достаёт из шкафчика телефон. И да — Хван потом даже не спрашивает, проводить ли его до медпункта. Просто обхватывает поперёк спины и терпеливо хромает до туда вместе с ним, посмеиваясь с общих шуток, — и скучно им вдвоём совершенно точно не было.•••
Вы (20:32): Я на входе Хёнджин (20:33): поднимайся тот же зал Чанбин смотрит на сообщения с сомнением, будто это разрешение ненастоящее, — и ещё немного ждёт на случай, если Хёнджин передумает. Но нет. Больше ничего не приходит. Его ждут наверху. Он даже на это не надеялся, когда шёл сюда. Чанбина пугает лёгкое ощущение, что Хван знает всё — и что Со прекрасно помнит, где видел его в тот первый и единственный раз, конечно, тоже. Но скорее всего это просто паранойя от стыда, заливающего всё тело вместо крови. Чанбин вряд ли как-то выдал себя. Да ведь? О боже. Он очень надеется, что Хёнджин уже закончил и собирает вещи. Особенно когда внутри всё трепещет и скручивается от мысли, что он может увидеть его танцующим снова. Чанбин упорно не обнадёживает себя — и не считает себя уже погибшим. Его пропускают без проблем. Мог ли Хёнджин запланировать изначально, что Со к нему поднимется, или перестраховался на всякий случай? Гадать можно долго, а прийти к точному ответу, что у Хвана в голове, нереально. Конечно же, Чанбин находит тот самый зал без труда, хотя прошло уже достаточно времени. Он снова слышит оттуда музыку, только другую, но его абсолютно беспрепятственно откидывает в прошлый раз. Он встаёт перед дверью, боясь заглянуть в окошко, пока сердцебиение продолжает ускоряться. Нет, ему не… ему не разрешали зайти, может, Хёнджин имеет в виду, чтобы он подождал просто здесь, в коридоре? Чанбин, уверив себя в этом, поднимает голову и вздрагивает, заметив там Хвана. Тот тоже буквально на мгновение смешно подпрыгивает и делает испуганное выражение лица, которое быстро сменяется спокойствием. Как будто его мотает туда-сюда, с постоянными откатами к сдержанности и желанием спрятаться, чтобы безопасно следить из своего каменного укрытия. Но Со не чувствует какого-то толстого непробиваемого слоя льда — может, корочку, по которой нужно ходить с осторожностью. Хван открывает дверь со своей стороны. И Чанбин усердно напоминает себе, что его глаза выше, а не на уровне каблуков. А Хёнджин точно в каблуках, судя по тому, как он возвышается над ним. У Чанбина подкашиваются колени. Они стоят достаточно близко, чтобы ему приходилось ощутимо задирать голову. И это так ужасно, просто безумно и возмутительно горячо. — Привет. Ты собирался стоять за дверью? — спрашивает Хёнджин ровно, но с тонкой, беззлобной насмешкой. Чанбин, глядя ему в глаза, кивает за его спину. — Туда ты меня не приглашал. — А, ты как вампир? — уголок чужих губ приподнимается в улыбке. Может быть, Хёнджин не даёт себе проявлять эмоции в полной мере, но каждый отблеск, тень и случайность ощущаются такими искренними, живыми и ценными. Личными. Это большой прогресс в их общении. — Приглашаю. Я недолго. А ещё он выбивает из Чанбина весь воздух своим прямым «побудь рядом». Это… действительно несколько внезапно для человека, который до смерти переживает за свою тайну. Нет, это не его дело, как Хёнджину распоряжаться ей, он просто не может поверить, что ему так легко разрешат войти, потому что… Потому что он уже знает? И от него нечего скрывать? Чанбин дистанцировался от мысли, что они обсудят это снова. Вся эта ситуация была абсолютно непреднамеренной, несогласованной, неправильной. И он был готов к тому, что Хёнджин не вернётся к секрету — может быть, не в ближайшее время, может быть, попозже, в ходе неторопливого изучения друг друга. Поэтому Чанбин до этого момента даже не представлял, что Хван прямо позволит ему посмотреть на себя — впустит к себе, покажет то, чего не показывает другим, уже так доверится. Может, нельзя всё-таки? Как-то слишком… обнаженно. Чанбин совершенно к такому не готов, но решает вести себя как учтивый гость. Хёнджин хозяйничает на этой территории. Его место силы — место уязвимости тоже. И в целом он будет прав, если отдавит Чанбину каблуком яйца за возможный причинённый дискомфорт. Наверное, это объясняет и то, почему Хван прячется: он пускает на свою землю чужака, даёт ему осмотреться, принюхивается и следит за тем, что произойдёт. Как зверёк. Сила, слабость. Занимающий мощной аурой всё пространство вокруг себя, маленький, будто можно взять на ладошку. Хёнджин сплошь состоит из таких… граней. — Не торопись, — говорит Со добродушно, заходя в зал и сразу ища место, куда бы заныкаться. — Заканчивай сколько нужно. Оба стула, которые здесь есть, оказываются завалены его вещами — Чанбин смотрит на них и прикидывает, насколько странно бы себя чувствовал, сидя на одном из них. Как наблюдатель с властью. Нет, не пойдёт. — Сейчас вещи уберу… — бормочет Хёнджин и уже направляется к стульям, но Чанбин останавливает его жестом. — Я на полу посижу, всё нормально. Хван смотрит на него, ожидая смены решения, но Со молчит — и он отступает без споров. — Хорошо. Как знаешь. Я быстро, правда. Вряд ли успеет до смерти Чанбина, которая наступит через три секунды после того, как он снова включит музыку, но да ладно. Итак, они расходятся в разные концы зала: Хёнджин ближе к зеркальной поверхности напротив, Со почти возле стульев с вещами, упираясь спиной в обычную стену. В его уши вливается что-то быстрое и ритмичное, но при этом томное и тягучее. И Хёнджин танцует. И Чанбин смотрит куда угодно, только не на него. Он знает, что он — всё, что заслуживает внимания. Но насколько это внимание желанно и сколько ещё ночей он не будет спать, если сам осмелится взглянуть? Staring at you, staring at me It’s a slow dance, but I believe Чанбин видит краем зрения, что Хёнджин двигается, но не как именно. Он слышит, как каблуки постукивают об пол, и сглатывает, когда думает о том, что в его этой позе идеально длинные ноги и обувь оказались бы прямо перед ним. Хёнджину пришлось бы смотреть на него сверху вниз, Чанбину тоже нужно задрать голову, чтобы увидеть солнце, хотя это удобнее делать лёжа, пнутым на пол каблуком, не так ли? Ох, блять. Mona Lisa, who do you see? It’s your one chance, do you believe? — Эй. Чанбин даже не сразу понимает, что среди музыки раздаётся звук поважнее. Голос Хёнджина. Он хочет привлечь его внимание. Они действительно крадут всё внимание друг друга. — Да? Чанбин может поклясться, что чувствует его вдох и выдох даже через расстояние и шум, прежде чем он уронит с языка нож прямо ему в сердце: — Ты можешь смотреть, если… тебе правда нравится. Хёнджин совсем не смеётся над ним из-за того, что он так по-дурацки избегает главной звезды этого зала. Это сладкое, трогательное, хрупкое предложение. И оно отдаёт болезненным страхом: точно нравится? Или я не должен был приглашать тебя? Сами слова звучат чудесно, доверительно, но отзываются таким сильным ударом сердца, будто его ранят физически. Оно проваливается вниз, застревает в лёгких, переваривается в желудке, отдаёт стуком во всём теле, и Чанбин глотает слюну сразу вместе с языком — он ничего не говорит Хёнджину, теряясь от такой прямоты, которую никак не поймёшь иначе. Ему можно. Восхищаться — можно. Но Чанбин не уверен, что сможет показать только это, не примешивая туда жажду и голод. Если они отпечатаются у него на лице, будет ли Хёнджину неприятно? Будет ли он напуган? А если не смотреть, то ещё подумает, что Чанбин врёт ему и тем самым стряхивает их маленькие ниточки доверия, как паутину… Непонятно, что хуже: Хван и так и так будет расстроен. И всё же он выбирает вариант, где риск не так очевиден. Может быть, Хёнджин всё же будет больше занят тренировкой и не разглядит, насколько у Чанбина в голове фетишистские мысли. Ему нужно то, что он слышал от него вслух. Потому что это приятно, для него наверняка особенно. Потому что это укрепляет связь. И Со очень рад, что Хёнджину хочется делать это дальше тоже. А каблук в его мягкой груди — это, вообще-то, эгоистично и стыдно. Lock up all the doors Better seal your heart up tight Хёнджин длинный и гибкий, как кот без костей. У него крепкие мышцы и лёгкие, изящные движения. Он безумно красивый, он отлично это понимает и не стесняется показать. Хёнджин действительно создан для того, чтобы на него смотрели и отдавали ему всё внимание. Может быть, поэтому Чанбин иногда ловит его взгляд в зеркале? Ему нужен зритель. Внимательный, восторженный, у которого замрёт при виде него дыхание и сердце, который никому не расскажет о том, что видел сегодня. Чанбин. Танцуют ли сейчас исключительно для него? Или слишком много чести? Или он просто понемногу сходит с ума? Block out all the noise But you can’t escape the night Безмолвный наблюдатель — привычная роль в отношениях с Хёнджином. Смотреть друг на друга — их привычное взаимодействие. Но никогда между ними не оставалось совершенно ничего, кроме этого. Голого зрительного контакта, без посторонних людей и декораций, — центра зала и мира. Никогда Хван не говорил ему «пожалуйста, смотри» в момент уязвимости, пусть в этот он и выглядит как самая сильная и уверенная версия себя. Staring at you, staring at me Акт доверия. Маленького зрительского поклонения, может быть, если Хёнджин уловил это в словах о восторге и профессионализме. Чанбин, помня об этом, не позволяет себе взглядом даже приспустить лямку чёрной майки. Не разрешали. Хёнджин и так ощущается слишком открытым на том этапе, на котором они сейчас находятся, но хорошо, хорошо, Чанбин не собирается разочаровывать его. Он не полезет дальше дозволенного. У его желания есть границы — и они не зайдут за личные чужие. 'Cause your love creeps slow like a thief in the night You take my breath and you hold it inside Никакой изгиб тела Хёнджина не должен вскрыть его, как консервную банку. Он искусство — и это настоящая мысль, потому что в голове Чанбина всё, что он чувствует к нему и его танцам, не взаимоисключаемо. Всё ненужное и неуместное он заталкивает подальше, и оно бродит тенями за вопросами и образами, на которые у него хотя бы есть право — даже если он не решится обозначить их вслух. Чанбин видел достаточно красивых мужчин, вся их команда такая. Но ни на кого никогда он не пялился вот так. (И никому из них ему не хотелось целовать туфли.) You creep slow like a thief in the night You take my breath and you hold it inside Всё ещё не верится, что Хёнджина, человека, для которого танец — самая естественная жизненная среда, лишили всего, что он заслуживал. Внимания, признания, похвалы, наград. Возможно, даже не просто лишили — оставили с мусором, и Чанбину так жаль, если это правда. (Это ужасно. Это мерзко. Это нелепо, потому что он бы, господи боже, действительно встал перед ним на колени с радостью.) Lock up all the doors Gonna seal them out tonight И теперь он вынужден показывать себя только тому, кто абсолютно случайно выведал его секрет и взволновал до натуральной истерики. Но Чанбин будет благодарным зрителем. Стоит только Хёнджину захотеть большего, он будет смотреть на него за сотни и тысячи человек — и восторгаться за миллионы. (Пряча такие неправильные жадность и гордость от того, что ему это позволено.) Block out all the noise 'Cause the only face that's right Чанбин сталкивается с Хёнджином взглядами в зеркале. Его пухлые губы слегка движутся, подпевая, и Со не понимает, как картина может выглядеть такой живой, танцевать, будто дышать, и так жадно искать его глаза. Мона Лиза — что он в них видит? Is staring at you, staring at me Залезть бы в голову. Залезть бы в сердце. Просто потому, что Хёнджина хочется понимать. You creep slow like a thief in the night You take my breath and you hold it inside Что случилось? Откуда эта внешняя эмоциональная недоступность? Сколько весит его каменная скорлупа, если ему так тяжело её носить? You creep slow like a thief in the night You take my breath and you hold it inside Что там в нём? Oh you hold it inside Сколько внутри будет тепла? Или жара, если Хёнджин умеет взрываться с такой силой? Oh you hold it inside Как много боли и страха останется, если Чанбин протянет руку и начнёт осторожно пробираться через шипы, всё время поднимая на Хёнджина глаза, чтобы проверить его? Oh you hold it inside Не это ли они сейчас пробуют — на расстоянии? Хёнджин замирает в одной позе, мокрый и тяжело дышащий — без музыки его прекрасно слышно. Он немного отдыхает на полу, а потом поднимается, всё ещё на каблуках, и его лицо выглядит уставшим, но довольным. Разрушил Чанбина до основания, потери речи и головы — и счастлив. Даже злиться на него невозможно. Такой очаровательный сейчас. Хёнджин подходит к нему поближе, стуча туфлями по полу, и Чанбин поднимает на него глаза. Но с места, где Хван стоит, его всё равно ногой не толкнёшь. — Я закончил, — сообщает он первым, контрастно спокойно со своими лицом и телом. Без холода, всё в порядке. — Надо переодеться только. Чанбин глотает воздух — и вместо того, чтобы рассыпаться в комплиментах (а он в принципе не идеален в этом), выдавливает то, о чём подумал при маленьком беглом сканировании Хёнджина с бритой головы до длинных ног. — Эм… да, не торопись, — он кивает на туфли. — Тебе нужно размять стопы, может? Болят же, наверное. На спину нагрузка. Хотя Чанбин не изучал все тонкости использования танцевальных каблуков и шпилек, но предполагает, что всё не так радужно и идеально. Хёнджин вдруг улыбается ему уголком рта. — Настаиваешь? Чанбин отвечает как спортсмен: — Лучше сделай. Хёнджин садится рядом. Его тело перевозбуждено, и это заметно по его движениям: несмотря на самоконтроль и измотанность, видно, насколько он наполнен энергией и, может быть, даже радостью. Чанбин не знает, что ему так понравилось: его присутствие или собственный результат? Наверное, такой результат действительно должен доставлять удовольствие всегда. Хёнджин расшнуровывает туфли — да, хилсы, вообще-то, — и спрашивает: — Угадаешь, почему на обычных каблуках нельзя танцевать? Чанбин внимательно осматривает конструкцию и сравнивает со своими воспоминаниями о том, чем визуально отличается обувь не для танцев, пытаясь заткнуть крик в голове. — Фиксация выглядит лучше. Каблук более устойчивый, — наконец озвучивает он задумчиво и снова берёт в расчет свой спортивный бэкграунд: — Наверняка ещё должны лучше дышать и не сильно скользить по полу. Материал больше предназначен для активного движения. Хёнджин стягивает с себя хилсы и выдыхает. Вряд ли он их бросает в сторону, когда тренируется один, но было бы забавно. Он шевелит вытянутыми, аккуратными стопами с чёрным лаком на ногтях, и Чанбин прямо-таки считывает на его лице кайф от свободы. — Всё так, — Хёнджин кивает и начинает по очереди поднимать и опускать носочки. — Танцевать — обалденно, но когда снимаешь хилсы, думаешь, что нет чувства на свете лучше. Чанбин беззвучно посмеивается, сверля взглядом туфли из чёрной, поблескивающей от света ламп кожи. Плоскую подошву, высокий каблук, шнуровку. Красивые и элегантные. Просто безумно Хёнджину идут. И ведь наверняка у него есть разные… — Понравилось хоть, кстати? — снова спрашивает он, и Чанбин улавливает знакомое смущение в пониженном голосе. — Да… — он кивает и неловко улыбается, потом кивает активнее и откровенно забалтывается: — Да, очень. Я ничего в этом не понимаю, но ты выглядишь потрясно. Ты так хорошо чувствуешь музыку, своё тело и каблуки. Даже не знаю, сколько времени тебе потребовалось, чтобы так танцевать, но выглядит так, будто ты уже это делаешь не одну жизнь. Я очень рад, что ты мне показал, прямо-таки… честь смотреть на такого профессионала. Это очень красиво. У тебя волшебная пластика. И у тебя… подходящее тело, если позволишь так сказать. В смысле, оно сильное, но при этом двигается легко и изящно, поэтому ты блистаешь будто безо всяких усилий. Будто тебе легко это даётся, но я знаю, сколько нужно потратить на то, чтобы отточить мастерство, поэтому… я думаю, это идеальное сочетание твоего внутреннего чувствования и твоих стараний. Чанбин делает вдох и косится на Хёнджина. Немного… немного выдал, что он абсолютно безбожно по нему симпит. Ой. Хотя… разве они не говорят друг другу похожие вещи? О… Ого. Открытие. Тот смотрит на него с нечитаемым выражением лица, и Со уже начинает думать, что действительно переборщил если не со словами, то с интонациями, но видит красные кончики его ушей — и, когда Хван опускает голову в каком-то трогательном жесте удивления, слышит маленькое, искреннее: — Спасибо. — В общем… понравилось, — подводит итог Чанбин, прочищая горло и чувствуя, как стыд, всё это время сидевший внутри, начинает закипать и тоже отражаться на коже. — Я так и понял, — в голосе Хёнджина слышится смех, и он прячет лицо в ногах. Буквально: наклоняется вперёд и тянет за носки руками. У него фантастическая гибкость. Но этого Чанбин уже не говорит, теперь лишь молча наблюдая за тем, как Хван разминает себе стопы. Его собственная лодыжка, кстати, в порядке. Однако он не намерен прекращать разговор. Третий вопрос кажется самым тихим, сокровенным и важным — и это почти что просьба для Чанбина: — Хочешь что-нибудь спросить? Вот так они выстраивают всё: ниточку от него к Хёнджину, ниточку от Хёнджина к нему. Обменяться кусочками пазла из своих голов. Поочередно открывать дверки в сердцах, как адвент-календарь с важными частями друг друга в качестве подарков. Можно спросить, что случилось, кто ранил его, почему Хёнджин держит своё увлечение в секрете, почему необходимо, чтобы это ни в коем случае не разлетелось — и это всё важно, конечно, это часть его истории, но… на самом деле есть одна вещь, которая задевает Чанбина немного больше. Будущее. Что будет делать со своим Хёнджин? Что он будет делать, когда прошлое тянется и тянется туда, когда настоящее — бесконечный момент где-то между травмой и исцелением, когда навыков и таланта достаточно, но что-то нависает огромной тёмной тучей и никак не даёт пробиться дальше? Может быть, Чанбин для профессионального спорта уже безнадёжен. Но Хёнджин для танцевальной карьеры как будто бы абсолютно нет. — Ты когда-нибудь… хотел бы танцевать не только для себя? Пойдёшь в какой-нибудь большой спорт? Его глаза слегка расширяются — возможно, не ожидал именно такого вопроса. Хёнджин думает, прекращая крутить стопу в руке, и с трудом признаётся: — Я не скрывал какое-то время, как ты понимаешь. Теперь я не знаю, почувствую ли я себя когда-нибудь в достаточной безопасности, чтобы танцевать не только перед тобой, — говорит он так, будто Чанбин уже сидит с ним в зале постоянно — единственный зритель, которому он доверяет. — Я хотел бы. Но очень зависит от того, насколько я связан с окружением, в котором нахожусь, и ментального состояния. Пока не рассчитываю на это всерьёз. Чанбин понимает: не то что не рассчитывает — боится до трясучки. Он тоже не знает, где окажется через год. Он тоже не знает, сможет ли когда-нибудь наслаждаться своим увлечением так же легко, как раньше, или оно теперь всё время будет связано с травмой. Даже если Чанбин оценивает их профессиональные шансы остаться в волейболе или танцах по-разному, ему это знакомо до боли. — Мне жаль, что так вышло. — И мне. Но ты сегодня… сделал эту тренировку лучше, — Хёнджин коротко вздыхает, как насытившийся человек, и теплота в его голосе греет лучше солнца. — Спасибо, что зашёл. Я уже забыл, каково показывать, как я танцую, кому-то, кому это правда нравится. Чанбин открывает рот, но так и не находится, что ответить, когда смотрит на него. Просто широко улыбается — и вспоминает, зачем забирает Хёнджина. — Как закончишь, отвезу тебя куда-нибудь поесть. Ты голодный как раз, наверное. Хван кивает. Ему явно нравится это предложение. И Чанбин рад, что всё идет так хорошо и что он совершенно не выглядит задетым чем-либо. Нет, он выглядит… умиротворённым. В нём не чувствуется обычного надлома и нет пристальной, зубастой внимательности, необходимой для самозащиты. Острые черты кажутся мягче, красивое лицо — живее от лёгкого румянца. Остался после тренировки — сохранился во время разговора с Чанбином. — Да, есть такое, — соглашается Хёнджин и активнее крутит стопами по кругу. — Я уже заканчиваю. Со смеётся и ждёт его. И посидит, сколько нужно, — сегодня он никуда не торопится. — Хорошо. Хван ловко мнёт и трёт ноги пальцами, и Чанбин не поднимает на него головы, когда думает, что в какой-то другой вселенной мог бы сейчас перехватить их и сделать это сам. Помедленнее и основательнее, чтобы у Хёнджина замерло дыхание от того, с каким почтением Чанбин занимается простым массажем. Но здесь ему даже не стоит об этом думать, по крайней мере, пока они так близко, и ему кажется, что его мысли такие громкие, что их можно услышать, как слова. Он отпускает Хёнджина переодеться, уверенный в том, что справится. И его можно будет пригласить отпраздновать с саламандрами участие в показе Сонхва и Джуна. Пока Чанбин молчит о том, о чём нужно молчать, не даёт точно понять, что у него на уме, и держит такую дистанцию, которая не пугает Хёнджина, всё должно быть в порядке.
