11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

Маленькое чувство растёт внутри Хёнджина, как раковая опухоль, — и не по дням, а по часам. Он видит, как Чанбин старается его не спугнуть. Это бесконечно мило и приятно, это так располагает, это кормит его маленькое чувство, но теперь Хвану кажется, что это не его нужно защищать от Чанбина. А совсем наоборот.  Потому что то, что он чувствует после того, как увидел его взгляд — это просто неописуемо. Хёнджин не знает, как это назвать, оценить, взвесить — всё, что у него есть, так это одно пульсирующее в висках слово.  Ещё. То ли к сожалению, то ли к счастью, Чанбин подтвердил все самые смелые, стыдные, всепоглощающие мысли, и дал даже больше, чем Хёнджин всерьёз рассчитывал. На него никогда не смотрели так, как смотрел он, не обрушивали лавину желания и восхищения только взглядом, как сделал он, и это сводит его с ума. Впору бы насытиться этим, не наглеть, не спешить, но…  Маленькое чувство становится только голоднее, прося ещё, ещё, ещё. Потому что Чанбин всё равно сдерживается, не позволяя себе лишнего, потому что они недостаточно близки, потому что Хёнджин всё это время жил в пустыне и вдруг нашёл оазис, потому что ему нужно больше, больше, больше… сначала озеро, потом море, потом…  Господи.  Всё идёт к тому, что Хёнджином начнёт управлять его маленькое чувство. Его жадность. Желание. Жажда. Отчаянная нужда в любви, доверии, заботе, признании — и ответном желании. Внутри него уже так горячо от них. Тем более когда сверху накладывается знакомый стыд — от того, что так стремительно падает в Чанбина, от того, что приходится впутывать его во всё это (в себя). Но он делает всё, чтобы нравиться Хёнджину, даже если не до конца осознаёт это. Он заботливый и вежливый, он осторожный и мягкий, он талантливый и упорный, он простой и надёжный, он смешной и местами глупый, он очаровательно смущается, он искренний и при этом не раскрывает всё, что у него на уме, лишь бы не напугать и не смутить слишком сильно, он…  Он смотрит на Хёнджина так, будто не видел в жизни ничего и никого прекраснее.  И он так и не понял: это лечит или убивает его? Или всё вместе — почему он тогда ещё не сделал скриншот? Или он поймёт это когда-нибудь потом?  Потом, когда их отношения к чему-то придут или не придут, потом, когда Хёнджин узнает, обжёгся ли он снова и как сильно на этот раз. Настолько ли, чтобы больше не почувствовать в себе сил подняться?  Он старается об этом не думать, пока они идут в небольшой барбекю-ресторанчик, правда. Но качели стремительно летят вниз, когда Хёнджин думает об исходе, о том, где он может совершить ошибку: если выберет дистанцию или выберет попытку быть счастливее. От Чанбина он не испытывает никакого дискомфорта или напряжения. Он идеально прошёл проверку, он показал, что думает о Хёнджине, даже если старался этого не делать — и теперь просто ведёт его ужинать. Потому что джентльмен, блин. Хван понятия не имеет, как можно так потрясно удерживать баланс во всём и не выглядеть слишком ни в чём.  Чанбин не искусственно идеальный. Он — это просто он, у него есть свои переживания и тайны, он говорит и делает глупости, он не притворяется, не играет и не заискивает перед Хёнджином. С ним даже этого не делали, а здесь всё такое… настоящее.  Чанбина так достаточно во всём. Чанбина так легко любить, если не быть слепым травмированным идиотом.  Весь дискомфорт исходит изнутри. И Хёнджину жаль немного (или сильно) портить вечер, но стоит только тому ненадолго отойти от столика в поисках официантки, как Хван сбегает в туалет без какого-либо предупреждения.  Пусть лучше хлынет там, если что. Он рассматривает себя в зеркале и кое-что обнаруживает, с испугом не узнавая своего лица.  Оно выглядит… мягче, чем обычно.  Всё ещё уставшее, всё ещё со следами каменной сдержанности, но вместе с этим удивительно умиротворённое.  Уязвимое. Довольное. Оголенное.  Настоящее.  О боже. Что… что Чанбин с ним делает? И что делать Хёнджину: попросить прекратить или просто поддаться, потому что это ли не то, о чём он мечтал всю жизнь? Возможно ли вообще остановить процесс сближения и вернуть дистанцию? Он не хочет, и это нечестно по отношению к Чанбину, но свободно упасть спиной назад в надежде — вдруг глупой, вдруг наивной и напрасной — на то, что он его подхватит, это ужасно страшно.  Хёнджин так напуган. Хёнджину так хорошо.  Хёнджину так невыносимо от того, что крайности постоянно рвут его на части. Никто не гарантирует ему исцеления. Никто не гарантирует, что его будут ловить раз за разом, сколько бы он ни падал. Никто не гарантирует, что Чанбин всегда будет смотреть на него одинаково. Но если… если бы всё сложилось… у него мог бы быть шанс…  Не жить таким несчастным. Хёнджину просто нужна любовь.  Он думает об этом, уже когда сидит в запертой кабинке на крышке унитаза и беззвучно льёт слёзы. Одну за другой. Одну за другой.  Хёнджин закрывает рот ладонью, прикусывая, чтобы никто не слышал, если вдруг зайдут. Честно говоря, очень хочется вернуться к Чанбину, но не… не в таком же состоянии, когда его в очередной раз подвело уставшее тело, со слишком много думающей головой и слишком много чувствующим сердцем. Когда он такой слабый и разбитый, когда он только что показал себя кому-то танцующим спустя столько лет, когда этот кто-то идеально соответствует его желаниям. Не критикует, не смеётся и не отворачивается. Считает, что Хёнджин заслуживает внимания. Оценивает его талант. Окружает комфортом. Смотрит с восхищением. Смеётся вместе с ним и открывается в ответ.  Уважает.  Осторожничает.  Хочет.  Заботится.  — Хёнджин? Ты там в порядке? Позаботься обо мне.  Хёнджин от паники не знает, что соврать. Он даже не слышал, как Чанбин зашёл. И он всё ещё плачет, и такой некрасивый всхлип случайно вырывается из горла.  Он не может открыть дверь. Его лицо и сердце слишком голые. Ещё более голые, чем когда он танцевал, настороженно приоткрывая их.  Мне так жаль втягивать тебя в это.  — Хёнджин-а, — его снова зовут по ту сторону дверцы — всё равно что каменной стены. — Чем тебе помочь?  Поймай меня.  Хёнджин какое-то время молча глотает слёзы, собираясь с силами, чтобы ответить хоть что-нибудь. Чанбин терпеливо ждёт. Хвану кажется, что он слышит его дыхание.  Почему ты ни в чём не ошибаешься?  — Я… выйду скоро, — выдавливает он и пытается подумать о том, что сейчас это закончится — и он вернётся к нему. — Поем и поболтаю с тобой, и станет лучше.  Защити меня.  Чанбин думает. Может быть, снова ждёт — только теперь что Хёнджин поменяет своё решение.  — Если ты уверен… — сама осторожность: слышит, что чужой голос звенит, как стекло. — Я начну готовить, хорошо? Напиши мне, если что-нибудь понадобится.  Перестань. — Да, спасибо.  Обними меня.  Шаги удаляются не сразу. Хёнджин только сейчас понимает, что даже не взял с собой телефон.  Некрасиво. Сломано. Побито. Завяло. Тебе не понравится.  Хотя он и так не напишет Чанбину. Не сможет показать, что думает о нём, не умерев от стыда, вины, испуга и жажды, которой всё равно, на что Хёнджин имеет право, а на что — нет.  Приведи сад в порядок.  А самому Хвану не всё равно. Он должен чувствовать границы. Чанбин и так даёт ему много. Хёнджин благодарен за взгляды, заботу и доверие между ними, пусть и не понимает, как относиться к тому, что он оттаивает и смягчается.  Мне страшно. И ты в этом не виноват.  Напомни мне, какой я на самом деле.  Конечно, не стоит надеяться, что это хотя бы надолго, конечно, не стоит обнадёживать себя тем, что Чанбин выберет его в конечном итоге — Хёнджин проходил это уже миллионы раз в своей голове. Но этот страх просто не понравиться целиком начинает перевешивать страх быть преданным.  Разве меня можно выбрать?  Не стоит. Но возможно ли вообще отступить, если Чанбин не собирается отпускать?  Сними всё, что мешает. Протяни руку туда, куда никому не позволено. Коснись изнутри.  Прекрати. Продолжай. Пожалуйста.  Ещё. Ещё. Ещё.  Я буду просить слишком много. Прости. Прости. Прости.  И ты не обязан давать мне это. Даже если я хочу. Даже если задохнусь, когда не получу.  Беда в том, что Хёнджину даже не нужно ни о чём просить: Чанбин сам не перестаёт кормить его маленькое чувство. И Хван понятия не имеет, в какой момент это прекратится. Прекратится или нет? Сколько… сколько Чанбин готов отдать ему от себя, если его не останавливать? В какой момент его слишком напугает чужая нестабильность и выходящая из-под контроля жажда?   Что, если… если Хёнджин в конечном итоге захочет самое непозволительное: его целиком?  Он сглатывает. Его настолько удивляет то, насколько далеко он может зайти в своей голове, что слёзы останавливаются, оставляя после себя только икающие всхлипы. Хван ловит момент — и, наспех приведя себя в порядок, снова бежит. Только теперь от мыслей, возвращаясь к Чанбину.  Как легко может становиться рядом с ним. И как трудно без него, когда Хёнджин остаётся наедине с собой. Всегда ли так будет теперь?  Кажется, что ещё хотя бы пара недель общения — и он уже не соберет себя, если Чанбин уйдёт, неважно почему. Но пока он улыбается ему, хотя и смотрит с беспокойством. А Хёнджин, согретый этим, улыбается ему тоже.  — Ты в порядке? — интересуется Чанбин, когда Хван присаживается напротив и не знает, как оправдать свою внезапную истерику. Он бы предпочёл её вообще не комментировать. Но его и не спрашивают, что за хрень. Просто о его состоянии. — Не хочешь домой?  — Нет, спасибо. Извини за это, — Хёнджин виновато отводит глаза и отвечает максимально уклончиво: — Устал.  Хотя вообще-то это не так и далеко от правды. Просто дело не в тренировке. Не в физической усталости.  — Хорошо, — Чанбин кивает, и его слова такие лёгкие и непринужденные. — Мы недолго и особо надоедать не буду.  Хёнджин бросает на него взгляд исподлобья.  — Ты не надоедаешь. Чанбин снова улыбается, только с насмешливостью. — Рад слышать.  Хёнджин смотрит на готовящееся мясо и понимает, что действительно голодный. Поднимает глаза на Чанбина — от того, что его лицо расслаблено, милые бантичные губы кажутся ещё мягче и пухлее.  Действительно голодный. Хёнджин прокашливается и тихо спрашивает:  — Как твоя нога? Забыл спросить.  — А, порядок, не переживай. Ерунда. Уже не болит, — отмахивается Чанбин.  — Значит, уже возвращаешься в строй? — Конечно. Кстати, тебе писали хёны, что ты им нужен для фотосессии? Хёнджин округляет глаза, резко оживляясь.  — Чего? Какие хёны? Для какой фотосессии?  Чанбина почему-то это улыбает, но он быстро прячет свою первую реакцию под озадаченностью и смущением.  — О, ну… Джун и Хва хотели, чтобы ты побыл их моделью. Там так забавно получилось, но в общем, им нужны фотографии их проекта, который попал на… ну, как они сказали очень крутой студенческий показ, откуда их могут с большой вероятностью взять на стажировку или работу.  С ума сойти. Заслужили, судя по их работам и вкусу — Хёнджин уже подписан на инстаграмы. Ну и если он сам пока без творческой профессии, хоть классные знакомые из сферы искусства будут.  — Ого. Даже так. Они молодцы, — оценивающе кивает Хван и задумывается о предложении. Он особо не участвовал в профессиональных съемках, но в принципе на фото получается хорошо, а сейчас ещё и бритый, выглядит интересно. Но почему-то всё равно тушуется. Может быть потому, что теперь привык прятать себя в тени. И фотографироваться в такой одежде, которую делают Хонджун и Сонхва… почти что танцевать. — Не знаю. Думаешь, подхожу им?  Хёнджин спрашивает об этом — получится ли у него вынести немного уверенности в себе и в том, что он выглядит круто и потрясно, за пределы студии — но Чанбин, конечно, не может прочитать, что у него в голове и что он имел в виду именно это, поэтому неожиданно осыпает его комплиментами:  — Я? — удивляется он, что Хёнджину нужно его мнение об этом. — Да. У тебя очень модельная внешность. В плане… — он ослабляет запал, с которым начал говорить, чтобы не смущать Хвана, но это так мило, правда. — Ну, я, может, не так много понимаю в этом, но у тебя очень выразительное лицо. И красивая фигура. И стрижка у тебя сейчас такая, которая им очень подойдёт, потому что она выглядит смело и дерзко, тем более с твоими резкими чертами, — Хёнджин, наверное, посылает ему слишком смешанные сигналы лицом, потому что Чанбин отступает и чуть-чуть меняет тему: — А ещё я попросился побыть с вами в студии или где вы будете фотографироваться, так что… не брошу тебя там на растерзание.  Хёнджин вспоминает, как дышать. Даже не будет трогать свои уши, чтобы проверить, как они нагреваются. И так знает. И как он собирался получать свою любовь и почитание, если горит от одного «ты красивый», а?  Наверное, дело в том, кто это говорит.  — Хорошо, — вежливо кивает Хёнджин, всё равно делая вид, что абсолютно спокоен. — Раз так… буду ждать от них сообщений.  — Вот, а ещё… — как бы вспоминает Чанбин, добавляя с надеждой: — Уён сказал, чтобы мы как-то отметили. Хотел тебя пригласить к нам снова, если захочешь и будет свободное время в нужный день. Просто с датой ещё не договорились.  — Другие не против? — уточняет Хёнджин, уже зная, что придёт. Если Чанбин зовёт — придёт.  — Не будут, — улыбается он и выхватывает тарелку Хвана прямо у него из-под носа, накладывая кусочки свинины. Причём ощутимо больше, чем себе.  Хёнджин хмурится.  — Как-то ты мне много кладёшь. — Ешь-ешь, — успокаивает его Чанбин и протягивает почти полную тарелку обратно. — Надо хорошо есть.  Хёнджин смотрит на него исподлобья, но довольно быстро сдаётся. Ладно. Ладно. Это не всё, что у них есть, Со обязательно хорошо поест тоже. Хван подцепляет палочками кусочек, макает в один из соусов и кладёт в рот.  О. Господи, полегчало сразу.  — Вкусно? — Угу. Спасибо, — Хёнджин замечает, что Чанбин всё это время следил за его лицом. Чтобы понравилось. Было вкусно и хорошо и вообще… — Вообще за всё. Ты так добр ко мне, несмотря на то, что я сделал.  Он накрепко застревает в промежутке между тем, чтобы закрыться и открыться — снова переклинивает.  — Хёнджин, ты ничего фактически сделал, — заверяет его Чанбин и слегка морщит лицо, как будто услышал о не стоящей внимания ерунде. Незлопамятность так идёт ему.  — Всё равно, — голос Хёнджина неконтролируемо становится тише и слабее. Снова хочется в туалет: не выплакаться — так натошниться, лишь бы чувства не забивали каждый орган до краёв. — Извини меня ещё раз.  — Я не сержусь ни капли, — терпеливо повторяет Чанбин, вздыхая, а потом… потом Хёнджин с силой зажмуривает глаза. — Что с тобой? Эй, Хёнджин?  Лицо слишком голое. Надо прикрыть, закрыться, укрыться.  — Только не убегай, пожалуйста, — Чанбин кладёт на стол руку, тянет к противоположной стороне, но не тронет, конечно. Не разрешали. — Слишком устал? Стыдно? Я тебя обижаю?  Первое и второе — правда, третье — нет, сейчас Хёнджина обижает только он сам. И ему… ему так нужна забота, помощь и защита.  Надо… остаться. Даже если не открыться, то хотя бы остаться.  Хотя ещё раз показать себя в уязвимом состоянии, треснувшим, стыдящимся, в почти что плаче — не это ли… открыться в каком-то смысле? Будет ли это иметь для Чанбина столько же значения, сколько и для Хёнджина? Может быть… хотя бы примерно?  — Эм… я… прости за это, — он трёт глаза, лишь бы навернувшиеся на них слёзы не вытекли. Совсем некрасиво будет. Позорно даже. В туалете их разделяла дверь, а теперь ничего. — Можешь пока что-нибудь рассказать? Пожалуйста.  Среди всех «защити», «обними» и «поймай» «отвлеки» кажется самым безобидным. То, на что не нужно слишком много прав. Просто… дружеская просьба, на которую Чанбин с легкостью соглашается:  — Ой, э-э… хорошо, но например? — Не знаю. Что угодно. О себе. Семье. Команде. О чём ты можешь поделиться.  — Просто отвлечь тебя? Хёнджин смотрит на него с надеждой, успокаивая себя: это правда совсем немного.  — Если это не трудно.  И Чанбин — ожидаемо, господи, как ожидаемо — говорит: — Нет, конечно, хотя я не очень хорошо импровизирую такие вещи… ну ладно, — он ненадолго задумывается, но потом, видимо, решает, что действительно неважно, о чём он будет говорить. Главное, что говорить, хотя всё равно выбирает только темы, предложенные Хёнджином, — для людей, не привыкших к активной болтовне обо всём на свете, сложно придумывать что-то оригинальное для обсуждения по щелчку пальцев. — Ну… я не самый экстраординарный человек, чтобы о себе много рассказывать, наверное. У меня обычная жизнь одинокого студента-спортсмена с более-менее повторяющимся расписанием. Тесные рамки не люблю, но к дисциплине я привык, поэтому во всём, что касается любых тренировок, придерживаюсь определённых правил. Остальное — вариативно, но особых приключений я никогда не ищу.  Хёнджин поддерживающе кивает, утирает нос салфеткой, снова берёт в руки палочки и слушает, пока ест. Никаких сюрпризов: о чём бы Чанбин ни рассказывал, всё вполне укладывается в представления Хвана о нём. Он как на ладони, предельно прямой и честный, стабильный, спокойный, надёжный, без тёмных пятен и мрачных настораживающих секретов. При этом у него есть такт и барьеры: он делится легко тем, чем может поделиться, но не всем подряд. Чанбин не раскрывает слишком личную информацию о своих сокомандниках и членах семьи, но даёт Хёнджину достаточно деталей, чтобы он сам сложил ясную картину. Он подкалывает всех, но на самом деле относится с ощутимыми уважением и любовью. Он по-дурацки шутит, заставляя Хвана издавать хихиканье, периодически пачкает рот в соусе и набирает в рот слишком много еды, а потом физически не может продолжить говорить, пока не прожует хоть немного. Он немного неловко путается в том, что бы ещё рассказать, сбивается в моменты, когда Хёнджин что-то спрашивает или когда их тарелки пустеют — и всё равно ему удаётся ослабить напряжение в чужом теле. Он не перестаёт выглядеть в глазах Хвана удивительно хорошо — и так просто. Жизнь Чанбина, как он её описывает, не наполнена удивительными событиями, но Хёнджин обнаруживает, что внимает каждому его слову и чувствует, будто его всё это время обнимают не трогая.  Вообще среди всего этого он замечает кое-что: о себе Чанбин действительно не очень любит говорить, считая себя обычным, как он и сказал. Нормальным. Средним. Ситуации, заслуживающие большего внимания — это те, в которых он фигурирует с друзьями, особенно с теми, кто может подбить его на какую-нибудь дурость, потому что Чанбин только согласен на приключения, а не инициирует их. Он охотно подключается, а с самим собой не знает что делать. Второй тип ситуаций, которые больше всего его увлекают — это волейбол. В большинстве случаев первый и второй пересекаются, у Чанбина практически всегда в рассказах фигурируют именно его сокомандники, и Хёнджин в полной мере ощущает, насколько волейбол для него центр жизни. Он рос с ним, заводил дружбу в игре, при выборе пути ориентировался на желание играть, в возрасте помладше делал всё, лишь бы позволяли заниматься дальше, в классах постарше и университете — уже подзабивал на что-то, но только не на волейбол.  Он так любит своё увлечение. И до сих пор говорит о нём со страстью, ещё живёт в нём. Так почему же… почему хочет бросить? Неужели надоело? «Надоело» — это ли Хёнджин видит в моменты, когда его глаза тускнеют от более серьёзных, переломных воспоминаний и ощущений? Слышит, когда его голос слабеет и перестаёт ему подчиняться, стоит Чанбину только совсем немного, кончиками пальцев коснуться будущего?  Хёнджин вспоминает, что Чан должен знать, в чём дело. Но быстро одёргивает себя: правильно ли интересоваться у него, а не стараться сделать так, чтобы Чанбин сам ему это доверил? Видимо, он и не хочет пока, чтобы Хёнджин знал конкретную причину (как и кто-либо ещё, даже лучшие друзья — дело не в том, что они мало знакомы, похоже, это вправду очень болезненная тема), тогда зачем требовать ответы от кого-то другого?  Так что… Хёнджин просто не давит. Даёт Чанбину вести разговор так, как ему нравится. Этот ужин, несмотря на начало, такой дружеский, совершенно неформальный, но Хван вместе с этим чувствует много… уважения между ними. Внимательности друг к другу: он слушает Чанбина с интересом, а тот, даже когда говорит, следит за его состоянием. Хёнджину, может, кажется, а может, и нет, что обеспокоенность покинула его от того, что ему удалось помочь — и это видно по умиротворённому лицу напротив. Но дело не только в этом. Чанбин почти сразу улавливает момент, когда Хёнджин, уставший, разморённый, наевшийся, чувствующий безопасность и удовлетворение, начинает клевать носом.  — Я думаю, тебя пора отпускать домой, правда?  — Прости, — Хёнджин зевает и слегка смущается. — Не могу победить желание проспать часов десять.  — Всё в порядке, сейчас приедешь и поспишь, — улыбается Чанбин, и Хвана резко и сладко обжигает мысль, что чего-то в этой потрясающей перспективе не хватает. Кого-то. — Как себя чувствуешь?  Хёнджин прислушивается к себе повнимательнее и ни капли не врёт: — Хорошо, — выдыхает он и повторяет: — Хорошо. Спасибо. Извини, что был не самым активным собеседником, но тебя было интересно слушать.  На лице Чанбина считывается такое же облегчение. А ещё оно всё покрыто мягким румянцем: тоже от тепла и сытости.  — Я очень рад. Если… если сегодня снова понадобится моя болтовня, можешь написать мне, ладно?  Скорее всего Хёнджин отрубится как только положит голову на подушку, но он всё равно кивает с огромной благодарностью и мыслью, что ничего не сделал, чтобы заслужить такое отношение к себе. Но Чанбин всё равно… всё равно… Он пытается заплатить за них обоих. Однако Хёнджин успевает быстрее приложить карту — меньшее, чем он может отблагодарить его, помимо слов. Мог бы ещё обнять, наверное, но это скорее больше нужно ему самому, чем Чанбину. А себе он этого пока не позволит. Это… много.  Чанбин не спрашивает и не настаивает. Но его взгляда на прощание хватает, чтобы Хёнджин не терял фантомное ощущение тёплых, сильных рук на себе до самого дома.  На самом деле у него не получается уснуть моментально, как ему казалось. Мысли ещё какое-то время крутятся вокруг Чанбина. Например о том, что пока Хёнджин выделяет его для себя на площадке как самого заметного игрока, пока всегда ищет среди саламандр в первую очередь его, пока он хочет его так близко, как не хочет никого из своего окружения…  Чанбин смотрит на себя совсем иначе. Не так, как Хёнджин на него. По-особенному. Как на того, кто стоил бы каждой трещины, которую Хван может получить в итоге, как бы болезненно это ни звучало.  На самой границе сна к нему приходит осознание, что его, вообще-то, тоже хотят. С уважением и восторгом — хотят, пусть Хёнджин и не может сказать, насколько их желания идентичны. Что Чанбин так же сильно сходит с ума, что постепенно теряет контроль, что понятия не имеет, насколько далеко всё это может зайти, что ему тоже хочется ужасно жадничать, несмотря на здравый смысл.  Нет, с ним такое вряд ли происходит — его нервная система не нервничает, если сравнивать с Хёнджином. Тогда вопрос не в проявлении, а в сути желания.  Чего бы вообще… Чанбин от него хотел?  Хван краснеет и задыхается, когда думает об этом — и в этот момент мозг решает защитить его крепким сном.  Но вот что ему становится потом понятно ещё: если бы не это ощущение взаимности, пусть и неясной до конца, то следующая пара недель могла выглядеть совсем иначе. 

•••

Хёнджин снова приходит на тренировку. Один, потому что Феликс болеет, Джисон учится, без приглашения и не по делу, а просто посидеть. Он мало пересекался с Чанбином за несколько прошедших дней, а с ним теперь хочется видеться чаще. Привязанность и маленькое чувство не прекращают расти, и уже даже глупо называть его маленьким. Оно накрывает сердце Хёнджина жаркой волной, заставляет его ёкнуть и радостно подпрыгнуть, когда он видит поднимающегося на трибуны Чанбина. Хван коротко поздоровался со всеми, кто уже был в зале, и больше не стал мешаться. А Со через пару минут, закончив разговаривать с Чаном внизу, побежал за ним.  Вроде неудивительно. Но так приятно. Тоже хочет видеть Хёнджина.  — Привет, — бросает Чанбин дружелюбное на подходе к его месту, а потом, заняв соседнее, спрашивает: — Чего такое?  Хван пожимает плечами. Для себя он звучит как обычно — так, будто ничего не происходит. Но что у него с лицом, что там можно прочитать, он не знает.  — Ничего. — О. Ты просто… — Да.  — Хорошо, — Чанбин кивает и показывает подбородком на скетчбук, лежащий на коленях. Хёнджин только-только успел его открыть. — Будешь рисовать?  — Мне нравится вас рисовать, — признаётся Хёнджин с лёгкостью. (Не)маленькое чувство продолжает купать сердце в смущении, радости и желании задержать Чанбина на подольше. Поболтать. Подразнить. Сблизиться. Ещё.  — Хорошо. Будем тебе круто позировать на площадке.  Хёнджин усмехается и бросает взгляд на разворот скетчбука с карандашными набросками цветов. Потом смотрит на Чанбина и обнаруживает, что тот даже не опускал глаза. Разглядывал Хвана. Не рисунки. Потому что на себя Хёнджин разрешил смотреть, а на них — нет, так?  Ха-ха. О боже, может, он умрёт прямо сейчас? С Чанбином даже играть в это неинтересно: оставь блокнот открытым прямо перед ним — всё равно наверняка будет упорно смотреть Хёнджину в лицо. А если вдруг какой-либо надзор пропадет, может, взглянет из любопытства одним глазком, но ни за что не скажет, что подглядывал. И неважно, что это немного нечестно, главное, что это не потревожит Хвана. Он уверен, что так и есть. И это вызывает в нём желание нервно расхохотаться, затрястись и заплакать.  А ещё дать разрешение. И Хёнджин, конечно, делает только это.  — Хочешь посмотреть?  Смотри, если хочешь. И Чанбин хочет. Снова хочет. До сих пор хочет.  — Давай.  Хёнджин передаёт ему скетчбук. Со принимает его так, будто ему дали средневековую рукопись, которая рассыпется от любого неосторожного движения. Он листает с первой страницы, задерживаясь на каждой: цветы, незнакомцы, весенние пейзажи маркерами и цветными карандашами, девочки, солнечные близнецы, саламандры, перерисованные кадры из фильмов и картины, вклеенные билеты, полоски из цветных скотчей, вырезки из журналов, обёртки…  Хёнджин.  О. Боже, он уже и забыл, что делал здесь такие наброски себя. Просто тела без одежды. Без конкретного лица. Спина, грудь, плечи, руки, шея, немного ног. Стеклянные, каменные, с трещинами, в грязи, разбитые на части, неестественно выкрученные, увитые розами и зажатые в стеблях с шипами. Не анатомическая практика — это было желание как-то выразить сложные отношения с собой и своим телом, из которого слишком часто хочется сбежать, но никогда не получается и не получится.  Честно говоря, Хёнджин в моменте даже не знает, что выбрал бы: показать Чанбину что-то настолько личное и болезненное или просто анатомические наброски с членом. Одно в сущности некрасивое, от второго он бы больше никогда не заговорил с ним. Для него, конечно, нет ничего неприличного для изображения, просто это правда было бы слишком неловко.  Хотя в любом случае об этом нечего думать. У Хёнджина нет никакого выбора.  Чанбин останавливается на этой странице дольше остальных — или ему так кажется, что секунды растягиваются в минуты. Когда Хван бросает косой взгляд на чужое лицо, оно выглядит каким-то… сложно читаемым. Чанбин притих настолько, что Хёнджин не видит у него признаков дыхания.  Он разглядывает эти несколько страниц, но ничего не говорит. Думает ли он о том, что все эти части тела, даже если неплохо нарисованы, просто уродливые от ран? Это что-то объясняет ему? Насколько глубоко ему хочется вглядываться?  Поток обрывается в момент, когда Чанбин придерживает рукой страницу так, что пальцы едва касаются нарисованной руки Хёнджина. Она потрескавшаяся, грязная и безвольная, как у брошенной куклы.  Чужое прикосновение к ней такое контрастно мягкое, лёгкое, чистое и живое.  И вопросы в голове Хёнджина иссякают. Вмиг пересохший источник, выключенный кран — всё внутри молчит. Тихое, спокойное, не стонущее от боли.  А потом снова — природа, кино, книги, люди, которые подбираются к его сердцу всё ближе и ближе. Чанбин с последней тренировки. Отбивает снизу, передаёт сверху, подаёт, пьёт воду, просто стоит. Местами сосредоточенный и грозный, местами — насмешливый и улыбчивый, когда позволяет момент. Дальше у Хёнджина ничего нет — пока не успел ничего нарисовать, потому что пришёл Чанбин.  И когда он поворачивается к нему, Хван с удивлением обнаруживает, что он смущён.  — Я здесь лучше, чем в реальности, знаешь? Вот настолько ты талантливый, Хёнджин, — тому уже хочется закатить глаза, пусть и с такой же стеснительной улыбкой, сказать, мол, что вижу, то и рисую, но Чанбин, снова заглядывая в разворот, оживлённо продолжает: — С ума сойти, ты где так научился? Очень красиво. Абсолютно всё, каждая страница. Ты вправду тот талантливый человек, который талантлив во всём, а? Хёнджин ищет хоть крупицу наигранности на его лице, но там…  Там просто чистый, неподдельный восторг, будто Хван — первый художник, которого Чанбин вообще увидел в жизни. Хёнджин отводит глаза. Вот он опять за своё. И это прекрасно. Его никогда так не купали в горячем, искреннем внимании.  — Ты меня переоцениваешь.  Чанбин вздыхает.  — Если бы тебя только можно было переоценить. Нет, Хёнджин, ты всегда заслуживаешь своей похвалы, — он качает головой, скользя взглядом по рисункам. — Это потрясающе. — Со какое-то время молчит, а потом вдруг осторожно просит, косясь на уже готового сгрызть все ногти от чужих слов Хвана: — Можно… можно обнаглеть и забрать себе какой-нибудь листочек?  Чанбину — можно. Посмотреть, забрать, любоваться, позаботиться. Хёнджин долго не раздумывает.  — Конечно.  Он ждёт, что Со вырвет себе последний лист с набросками себя, но он внезапно начинает листать назад — и останавливается уже тогда, когда Хван достаточно округляет глаза от удивления.  Очевидно, он выбирает рисунки не себя. А Хёнджина.  Во взгляде Чанбина — вопрос, его собственном — лёгкая паника. Но он очень старается не дрогнуть голосом, когда уточняет:  — Этот?  — Если… не слишком личное… — смущается Со.  Хёнджин опускает голову. Снова обводит глазами трещины, искривления, переломы, раны, грязь, боль, боль, боль.  Хочется спросить, зачем ему это. Вот это… всё. Но его вопрос в итоге звучит немного иначе:  — Почему? — он пытается отшутиться, несмотря на ком в горле, стремительно холодеющие пальцы и, наверное, неуместность: — По-моему, ты выглядишь посимпатичнее.  Чанбину несмешно. Он молча думает, вглядываясь в тело перед собой, а потом использует свой любимый приём — всаживает в сердце Хёнджина острейшую, кажется, что мало чем оправданную нежность:  — Потому что они напоминают мне о силе больше, чем я. Можно чувствовать себя вот так, но при этом всё равно упорно заниматься любимым делом. Не отворачиваться от людей окончательно. Стараться доверять и зарабатывать доверие. Проявлять к ним заботу и уважение, даже если другие её не проявляли с самого начала. — Хёнджин будто разом теряет голос и способность говорить, поэтому не может вставить, что он просто не умеет по-другому и что он считает себя всего лишь слабым дураком, неспособным не идти на поводу у своих желаний. Чанбин же действительно думает иначе. — Хотеть защитить себя, тем более из-за травмы, — это нормально. Но при этом не причинять никому незаслуженного вреда, остаться хорошим человеком и не обозлиться на весь мир — это милосердно. Поэтому сильно. Может быть, я не кажусь тебе сентиментальным, но после жизни с саламандрами я уверен, что любовь — это сила. — Чанбин поворачивает к Хёнджину голову, улыбается и добавляет с невообразимой лёгкостью, словно только что не скрывал, что говорил о нём: — А ещё это просто ты. Себя я вижу в зеркале каждый день, а тебя — не всегда.  — Я есть в инстаграме, ты же в курсе, — бормочет чепуху Хван, лишь бы не лечь прямо сейчас на пол и не втыкать в никуда пять часов. — В более… приятном виде.  — В том-то и дело, Хёнджин, — Чанбин пожимает плечами. Для него это такие простые очевидные вещи. — Обратной стороны тебя там нет.  Красивый Хёнджин есть у всех в телефоне. Вот этот Хёнджин — есть только у него самого. И Чанбин хочет, чтобы и у него был тоже. Он забирает его с собой, не собираясь забывать и закрывать глаза на что-то некрасивое в нём.  Как будто все стороны равноценно важные.  — Ладно, — выдавливает Хёнджин и вырывает Чанбину листок.  — Спасибо, — он рассматривает его, уже свой, как сокровище, и пока никуда не складывает. — Я бы посидел с тобой ещё, но что-то там все толпятся и кого-то ждут. Наверное, меня.  Хёнджину хочется, чтобы вместе со смехом вышло всё напряжение, но мысли начинают скакать и перебивать друг друга так сильно. И где-то между «быть не может» и «ты мечтал об этом» рождается и выживает только одна.  Обними меня. Чанбин задерживается на несколько мгновений — но просьба застревает у Хёнджина в глотке. Он беспомощно молчит и смотрит на стоящего Со. Может быть, он не понимает, или боится, что понимает неправильно, его джентльмен, и не хочет сделать что-то не так. В конце концов, он улыбается, щурится и говорит, обнимая всего двумя словами:  — Увидимся, Хёнджинни?  И крепче, конечно, вторым.  — Да… да, конечно, — он кивает, всё ещё заблудившийся среди слов. Сердце колотится так, будто его действительно прижали к себе.  И Чанбин уходит, прихватив с собой кусочек Хёнджина. Пусть в его руках будет тепло и надёжно. Хван остался бы жить в этой мысли, если бы всё тело не стало ощущаться состоящим из чужих слов.  Талант. Сила. Доверие. Забота. Уважение. Милосердие.  Обратной стороны тебя там нет.  Хёнджинни.  Чанбин не говорит, что что-то из этого ему не нравится. Просто… просто забирает себе всё. И это настолько удивительно, настолько сладко, что Хёнджину впору бы подумать, что где-то есть подвох, или снова накрутиться, что это не навсегда.  Но Чанбин здесь.  Постоянно где-то здесь: в катоке, в столовой, в библиотеке, на тренировках. Даже если у него нет возможности долго общаться с Хёнджином, он всё равно найдёт его, чтобы поздороваться. Он всё равно ищет его глазами— даже если занят игрой.  Наверное, и вправду так глупо мечтать о том, чтобы иметь крепкую, здоровую, безусловную любовь, а потом всё время сомневаться, заслуживаешь ли ты её. Но это так… по-хёнджиновски, честно говоря. Это даже касается не только Чанбина, но и девочек, и солнечных близнецов. Они тоже дают ему любовь, пусть и чувствующуюся совсем иначе, однако Хёнджин так закрывается, что считает себя плохим вариантом для дружбы. Хотя теперь кажется, что что-то капитально сдвигается и меняется внутри — может быть, и с этим ощущением что-то произойдёт?  И к слову о принцах-леденцах. Где-то в середине тренировки Хёнджин краем глаза замечает цветное пятно у входа, которое стремительно движется к трибунам вдоль стенки. Он сразу распознает в нём торопящегося Джисона и с интересом наблюдает за тем, как тот вбегает по лестнице и пробирается к ряду и месту Хвана почему-то пригнувшись. Непонятно, насколько у него получается остаться незамеченным: с одной стороны, он как обычно ослепительно яркий и звенит десятками побрякушек на себе, а с другой — саламандры явно заняты игрой.  В любом случае, Джисон добирается до Хёнджина без происшествий. Видеть его без Феликса довольно… непривычно. Как всё время жить в системе двух звёзд, а потом потерять одну из них, пусть и временно.  — Привет? — здоровается Хёнджин с лёгким удивлением. Джисон наклоняется к нему — приходится отложить блокнот в сторону и тоже приблизиться к нему. Он сбито дышит, пахнет фруктовой жвачкой и улыбается — не просто дружелюбно, а так, словно у него получилось что-то важное. И этот жучок из мультика очень скоро вводит Хвана в курс дела:  — Привет. У меня к тебе предложение. В общем, Чан не разрешил нам навещать Феликса, чтобы не дай Бог не заболела вся команда. Это, конечно, справедливо, но… Хёнджин понимающе фыркает. Его речь, в отличие от Хана, куда более ленивая и размеренная.  — Но вы оба умираете от скуки друг без друга? — Вроде того, — Джисон смущённо кивает. — В общем, я знаю, что у хёна потом ещё пара и только тогда он поедет домой. У нас есть время забежать к Ликсу. Пойдёшь со мной сейчас?    О. Вот как. Хёнджин какое-то время смотрит на площадку, на Чанбина, Чана и Минхо на всякий случай — и в нём неожиданно просыпается азарт, подпитываемый тем, что он тоже скучает по крошкам от торта и что Джисон так мило зовёт его с собой.  По-дружески. Прилив любви, который можно хотя бы немного выплеснуть, заставляет его чувствовать себя действительно хорошо.  — Пойдём, — соглашается Хёнджин без долгих уговоров, поднимаясь.  Улыбку удаётся спрятать потому, что Джисон скачет впереди. Напоследок, уже почти исчезнув в коридоре, Хван оборачивается, заглядывает в зал и пытается поймать взгляд Чанбина. И у него даже выходит: тот смотрит вопросительно, Хёнджин же просто улыбается, довольный аферой, как ребёнок. Уходить от него немного жалко — ему, очевидно, нравится, что Хван за ним тоже наблюдает и поддерживает. Маленькое чувство тянет к Со обратно, но… сейчас ему хочется так. Лёгкой глупости и спонтанности. Напомнить себе о том, что рядом есть не только Чанбин. Скорее всего его слова виноваты, между прочим.  Может быть, он сам это считывает.  Поэтому отпускает Хёнджина со смехом на лице и подмигиванием, жестами показывая, чтобы написал ему потом. 

•••

По дороге Хёнджин спрашивает, как Феликс себя чувствует (Джисон цитирует его сообщение про «курорт, если бы не голова, полная соплей»), не нужно ли ему что-нибудь купить (Хан ожидаемо уже набил сумку вкусностями) и как дела у самого Джисона (устало вздыхает и говорит, что не прочь чмокнуть Ликса пару раз, чтобы тоже набить голову соплями, спать и получать дополнительные поглаживания от Минхо).  Но только стоя практически на пороге дома Феликса и Чана, Хёнджин додумывается узнать: — А он в курсе, что я приду? — Маленький сюрприз, — Джисон пожимает плечами, строя смешную рожицу с наигранным «упс», а потом успокаивающе улыбается: — Не волнуйся, он правда будет рад.  Ладно. Хёнджин… верит ему. Хан знает Феликса лучше — даже если ментальный канал засорился соплями, он уверен, что тот работает всё так же бесперебойно.  Запоздало Хван думает и о том, что как бы у него самого не засорился — Феликс уже открывает им дверь. Заспанный, вымотанный, бледноватый, взъерошенный, как котёнок, в большой футболке (Чана, наверное) и свободных спортивках, но очень оживившийся, стоило ему только увидеть гостей.  — О. Вы вдвоём? Блин, здорово. Проходите.  Едва пропустив их внутрь, Феликс в момент запрыгивает на Джисона и издаёт какие-то довольные урчащие звуки — Хёнджин слышит в них лёгкий свист из-за простуды. Их, повизгивающих, тискающихся и качающихся на месте, приходится придержать, чтобы не упали вдвоём. Кажется, у Джисона реально нет шансов не заболеть.  Спрыгнув с него, Феликс смотрит на Хёнджина и протягивает к нему руки. Обними меня.  Эти слова предназначались не для него, но снова возникнув в голове, они рождают порыв — и Хван делает пару шагов вперёд, чтобы обнять фигурку Ликса, кажущуюся совсем маленькой в таких больших ему вещах. Это не слишком крепкое объятие, но Хёнджин так хорошо чувствует его жар и дыхание, чтобы внезапно осознать, как сильно ему это нужно.  Похоже, тактильный голод, который периодически нападает на него, даёт о себе знать. Хёнджин спит с игрушками, позволяет себе облокотиться на девочек, иногда пообниматься или немного поспать рядом с ними — но больше, в общем-то, ничего. Он никак это основательно не лечит, пытаясь перебиваться чем-то небольшим и безопасным. Роза очевидно требует другого — может быть, поэтому Хёнджин испытывает лёгкое разочарование, когда Феликс отстраняется от него.  Но это чувство так быстро прячется в подсознание, когда его утаскивают на кухню под аккомпанемент двух щебечущих голосов. Солнц на небе снова два. Всё в порядке, можно спать спокойно. Правда, Хёнджин вместо сна просто тихонько присаживается у стола — и осматривается, параллельно слушая болтовню Ликса о своей простудной рутине и иногда отвечая на вопросы о том, какой кофе ему сделать в машине.  — Я вам так рад, вы бы знали. Я уже наспался. Я уже наелся. Наотдыхался, наубирался, насмотрелся сериалов. Очень не хватает с кем-нибудь поговорить вживую. Живу как котёнок, провожаю утром Чана и встречаю вечером. Жалею, что первые пару дней проводил в температурной лихорадке, потому что он всё время был со мной, но я почти ничего не помню, я просто дрых, трясся и дрых. Теперь хочу такой же свободный день для него, только чтобы я был в сознании и адеквате. Вот такой я бедный и одинокий, приходится болеть, чтобы Чанни-хён уделял мне время, — вздох Феликса от драматичности выходит сладким, почти мультяшным. Несчастный малыш. — Хёни-хён, тебе какой кофе?  Хотя надо сказать, что кухня у них двоих обустроена с любовью — к друг другу и их общему пространству. Наверное, яркие, вычурные вещи — от Ликса, а порядок и умеренность — от Чана.  — Капучино, если можно, — Хёни-хён, Хёни-хён, Хёни-хён. — Спасибо.  — У Чан-хёна потрясающий иммунитет, — комментирует Хёнджину Джисон, может, даже чтобы самому не в первый раз высказать свой восторг вслух.  — Если он пережил с Феликсом первые дни и не заболел сам, то верю.  Они вдвоём хихикают, пока Хван продолжает разглядывать небольшую кухню. Она чистая, прибранная, новенькая, местами похожая на кукольный домик — сами шкафчики белые, но у них цветные ручки и немного наклеек со зверятами. Дверца духовки нежно-голубая, чайник, тостер, коврик, кое-что из посуды и приборов на столешницах — тоже. За стеклом в шкафу Хёнджин видит аккуратно расставленный набор тарелок всех цветов радуги. На холодильнике — ещё наклейки, фотографии, магнитики и список дел или покупок. Керамические фигурки животных, овощей и фруктов с простыми узорами, похожая ваза с искусственными синими тюльпанами, кастрюльки, сделанные под клубнику, грибы и тыквы, несколько ловцов солнца на окне, повсюду звёздочки, сердечки, рожицы и мордочки — всё выглядит так, будто одежду и побрякушки Феликса превратили в кухонную мебель и утварь, а Чан расположил их по своему вкусу. Очень мило. Хёнджину, пусть такая возможность выпадает нечасто, нравится находиться в доме какой-нибудь сопливо влюблённой парочки, где от всего веет любовью, теплом и компромиссами. Мечта, блин.  — Да. Мне кажется, я даже не помню, когда он при мне серьёзно болел или чтобы с ним просто что-то случалось, кроме нашего знакомства. — Буквально нет иммунитета только против твоего лица.  — Это правда, — Феликс по-гремлински ухмыляется и открывает холодильник. — Именно поэтому у меня есть выклянченный торт.  Не очень большой, зато несколько слоёв разных шоколадных оттенков — сверху тоже кусочки шоколада и печенья. Выглядит красиво и вкусно, конечно, но…  — Феликс, он твой, — в голосе Хёнджина ощутимо пробивается ласковость. — Оставь себе и Чану. — Чан-хён такой не любит, — он дует губы и тихо, смущённо добавляет: — А один… ну, я столько не съем.  — Имеешь на него полное право.  — Я правда угощаю, — настаивает Феликс, хмурясь и чуть ли не топая ногой. — Съешь, хён. Или буду обижаться. Какие грязные манипуляции пошли в ход. Хёнджин такого точно не хочет, поэтому фыркает и сдаётся:  — Хорошо. Чуть-чуть. Спасибо.  Феликс издаёт довольный мурчащий звук, отходит к кофемашине и спрашивает:  — Какой сироп тебе нравится? — Карамельный, — расслабленно отвечает Хёнджин не думая, а потом вспоминает, что это не тот ответ. — Сироп?  Ликс хихикает, бросая взгляд на его растерянное лицо из-за спины. Всё равно раскусил его.  — Есть карамельный. Сливки хочешь сверху? И крошку шоколадную.  О, блин. У него нет выбора, правда? А то Феликс обидится, будет топать ногами, разволнуется и разболеется ещё сильнее. Как жаль, как жаль. Все в этом доме узнают, что он любит красивый сладкий кофе с сиропами, сливками и посыпкой.  Но если серьёзно, то Хёнджин просто его хочет и соглашается. Вроде как и всегда, когда идёт на поводу у своих желаний и надеется, что ничего страшного не произойдёт, но сейчас как-то даже ругать себя не хочется. — Окей, — он складывает на груди руки и отворачивается, будто ему всё равно. Но это подтверждает то, что близнецы читают его почти так же хорошо, как девочки. Феликс ещё и подмигивает, когда ставит перед Хёнджином кофе и тарелку с приличным куском торта — они играют в гляделки несколько секунд, прежде чем Хван снова уступает. Феликс слишком щедрый.  И стоит только Хёнджину подумать, что он натурально впадёт в сахарную кому спустя глоток и ложечку десерта во рту, как Джисон уже возвращается на кухню со своей сумкой, тоже полной вкусностей.  О, блин. Вот теперь точно умрёт в сахарной коме — даже раньше, чем от забивших голову соплей. Зато, наверное, маленький Хёнджин был бы счастлив иметь вместо нормального обеда это — ну, кроме кофе, конечно, кофе ему было нельзя. Но и взрослым он чувствует его радость. Даже если не от вседозволенности и права не есть невкусную скучную еду, а приятных мелочей жизни и возможности хотя бы в этом сейчас побыть собой.  Они объедаются сладостями втроём и разговаривают ещё с полчаса — наверное, могли бы и дальше, вплоть до того, как не подошло бы время уходить, чтобы не столкнуться с Чаном, но Феликс начинает как-то бледнеть, чаще сопеть и сонно жмуриться. Хёнджин с Джисоном обеспечивают ему срочную транспортировку в кровать и выдают лекарства, которые ему нужно пить по часам. В конце концов, Феликс оказывается лежащим в подушках, укрытый одеялом до подбородка, слабый, как умирающий викторианский мальчик, но улыбающийся. Хёнджин, найдя себе место за рабочим столом Чана, видит, как его небольшие ступни покачиваются под покрывалом, и внезапно ощущает в этой мелочи домашний уют. Даже когда Джисон не выдерживает и со смешным пыхтением лезет к Феликсу в кровать, Хёнджин не чувствует себя чужим и лишним, скорее наоборот сливаясь и впитывая в себя атмосферу чужой спальни. Она так же, как и кухня, общий, рождённый в любви ребёнок, но в ней закономерно больше чего-то личного и интимного. Хёнджин старается не осматриваться слишком внимательно, может, чтобы не смущать Феликса, однако тепло и без этого греет розу внутри.  И оно тянется к чужому. Ему бы впору испугаться и закрыться, но вместо этого он испытывает какое-то маленькое сожаление. Они же… не настолько близки, чтобы звать его к себе, да и глупо это, наверное — втроём не очень удобно… и Феликс…  Феликс смотрит на Хёнджина с неожиданным выжиданием.  — Тут вполне хватит места на троих, знаешь?  Тактильный голод выплывает из края подсознания, становясь куда более очевидным. Но Хван не бежит к ним сразу. Смотрит на красивый плод и думает, сорвать его или нет. Есть у него право или нет.  — А ты будешь на меня дышать? Феликс наигранно вздыхает.  — Собирался целоваться с тобой взасос, но если ты против и хранишь свою верность для кого-то другого, то так уж и быть.  — Спасибо, что сохранишь моё целомудрие и здоровье, — Хёнджин фыркает и уже почти встаёт.  Тело так просит и чешется, ему разрешают что-то с этим сделать, тревожность будто потеряла все свои права на Хвана, пока он находится здесь. Так что…  — Буду в Джисонни дышать, раз вы с Чан-хёном такие умные, — обиженно ворчит Ликс, и его последние слова едва можно различить, потому что он действительно зарывается Джисону в плечо.  Хёнджин встаёт, сразу думая, как расположить своё длинное тело. Но Феликс облегчает ему задачу, отодвигаясь от края и давая вполне достаточно свободного места, чтобы Хван прилёг рядом. Точнее, он уместится, только если прижмётся близко-близко — и ему приходится это сделать. И слава богу. Хёнджин чувствует, как они слепляются в один жаркий клубок, особенно когда замирают, удовлетворённые своими позами, и их не прекращающиеся поддразнивания становятся всё тише и слабее. Феликс, вероятно, понемногу засыпает, пока Джисон гладит его голове. Делать то же самое с его рукой кажется слишком открытым, поэтому Хёнджин позволяет себе небольшую шалость: он залезает ногой под одеяло и натыкается на стопы Ликса. Он разве что сопит погромче в полусне, но ничего не говорит. Касания Хвана могут казаться немного неумелыми и случайными, но он целенаправленно гладит чужую ногу своей, а потом оставляет так, прижавшимися. Хёнджин, конечно, не настолько дикий, для него не редкость тактильно контактировать с девочками похожим образом, но и с ними он не сразу на это пошёл. Так что он проходит этот рубеж дружеских, непринуждённых, но значимых касаний по новой.  И лежа с близнецами, Хёнджин уже не знает, каким себя назвать, сильным или слабым. Как будто это отходит на второй план. Ему просто хорошо. Похожее спокойствие он периодически испытывает и с ними, и с девочками, только в такие моменты ни о чём не думает, наслаждаясь теплом внутренней весны. Но если бы подумал… если бы прислушался к себе, как сейчас, то, наверное, поймал бы это хрупкое мгновение утихающей внутри тревоги от того, что он совершает ошибку. Что он недостаточно осторожен, что ведёт себя не так, как стоило бы, что он кажется жалким, смешным и глупым.  Наверное, так это и работает, если окружать себя правильными людьми. Не нужно думать о том, как ты выглядишь. Тебя просто любят. В каждом проявлении и состоянии. Безусловная любовь — вот её хочется чувствовать всегда. Чтобы Хёнджин сам в это верил.  Вибрация телефона практически не выдёргивает его из этого состояния — наверное, потому, что ему пишет Чанбин.  Чанбин (16:26): Куда тебя всё-таки украл Джисон? Вы (16:26): Не расскажешь никому? Чанбин (16:26):  Нет  Хёнджину это нравится: даже не сказал «смотря о чём». Просто «нет».  Вместо объяснений он решает приложить селку. Правда, всё, что там видно, так это лицо Хвана, дюны огромного одеяла и торчащие из-под него волосы принцев из белого и молочного шоколада. Лицо Хёнджина снова кажется слишком мягким, будто из теста для булочки, но он не переснимает. Пусть Чанбин хоть немного понимает, что делает с ним.  Вы (16:28) [фотография отправлена] До этого мы съели столько сладкого, что я не планирую есть его ещё год Ложь. Но для драмы так надо. Чанбин (16:29) О боже По тебе заметно Выглядишь очень довольным:)  Надеюсь, что не заболеете все, а то Чан вас лично на карантин в нашей подсобке закроет  Вы (16:30): О нееет, красивый сильный мужчина-капитан университетской волейбольной команды, не закрывай меня на карантин лично  Чанбин (16:31): И этими же пальцами, которыми ты напечатал это сообщение, ты трогаешь его парня? Вы (16:32): Сейчас я ему покажу и он тоже посмеется  Чанбин (16:32): Я даже отсюда вижу, насколько у них там сладкий задрых  Вы (16:33): Мечта Но кому-то ещё нужно быть на стрёме и не проворонить время Чанбин (16:34): Буди минут через пять, Чан добирается до дома за двадцать Вы (16:35): Почему через пять? Вы только закончили, Ликс сказал, что у Чана ещё пара Чанбин (16:35): Зато Чан не сказал, что пропустит пару, да? Вы (16:36): Блять Чанбин (16:36): Пришли потом ещё селку, что ты жив😭 — Мальчики. Мальчики, подъём, — Хёнджин резко садится на кровати и трясёт какую-то часть тела Феликса под одеялом. Бедро, видимо. — Ма-ам, ну ещё пять минут, — сонно бормочет Джисон, не то что не понимая срочности — в принципе не осознавая, что Хёнджин куда-то спешит.  — Чан вернётся через двадцать минут.  На этот раз из-под одеяла выпутывается и вскакивает совершенно взъерошенный, как воробушек, Феликс.  — В смысле Чан вернётся через двадцать минут?  — Птичка напела, — уклончиво отвечает Хёнджин, тряся телефоном.  — О, твою мать, — Джисон, уже тоже осознающий угрозу, выдыхает под нос.  Несколько секунд они переглядываются, а потом Феликс суетливо командует, пытаясь слезть с кровати.  — Тогда не сидим, скорее, скорее, встаём, вас здесь никогда не было!  Да уж, нет ничего страшнее ответственного заботливого бойфренда, который узнает, что его болеющего любимого кормили шоколадками, и закроет всех нахрен на карантин в подсобке спортзала с волейбольными мячами.  Спокойствие абсолютно разрушено: они в панике собираются и ищут следы пребывания в доме кого-то, кроме Феликса, но при этом Хёнджин очарован тем, с каким хохотом и грохотом они всё это делают, как торопливо Феликс выпихивает их за дверь, как он обнимает Хвана уже не церемонясь и как звонко Джисон чмокает его напоследок.  Так что…  Они выбираются успешно — и Хёнджин шлёт Чанбину обещанную селку с Ханом, а в ответ получает: Чанбин (17:04): Никогда не видел, чтобы человек был настолько счастлив избежать карантина в подсобке спортзала  Поздравляю с побегом, обещаю не выдавать вас:) И всё же интересно: Чанбин в курсе, что он делает с Хёнджином, или нет? 

•••

Дома, ближе к вечеру, когда Хёнджин заканчивает все дела по дому, он возвращается к своему блокноту, который выложил на стол из сумки и зарёкся трогать его, пока не освободится.  Теперь у него есть время и желание порисовать ещё.  Сначала это снова близнецы. Сегодняшний домашний Феликс (да, эти рисунки явно не стоит видеть Чану, а лучше вообще только Чанбину, чтобы не скомпрометировать себя и сахарных котят), Джисон в белой плюшевой кофте с разноцветными звёздами, цыплячьих штанах и с кучей обвесов. Тихо шуршит карандаш, потом маркеры. Хёнджин думает о сладком фруктовом запахе, о том, что они оба ниже его на полголовы, об осторожных и спешных объятиях и тёплом соприкосновении ступней. Дружеский тактильный голод, снимающийся непринуждёнными, мягкими, лёгкими, комфортными касаниями, больше не заставляет его лезть на стены. Как будто сам понимает, чего стоят Хёнджину даже такие мелочи и что на полное удовлетворение этой потребности он пока не способен.  Он рисует и рисует, почти успешно игнорируя то, что внутри сидит голод глубже, темнее и радикальнее, чем этот. По крайней мере, пока это ещё можно делать. Потому что потом он начинает расползаться горячим, всепоглощающим пятном по телу, и Хёнджин под его влиянием перелистывает лист скетчбука назад. Его зрачки едва шевелятся, пока он рассматривает наброски Чанбина, сделанные им на этой и на той тренировках.  «Вот настолько ты талантливый». «Они напоминают мне о силе больше, чем я».  «Это просто ты».  «В том-то и дело. Обратной стороны тебя там нет».  «Ты всегда заслуживаешь своей похвалы». А любви? Этих слов? Таких взглядов? Такой трепетности и осторожности, несмотря на…  На… собственное желание.  Хёнджин откровенно бы обманул себя, если бы внушил себе, что почувствовал не то. Да и не хочет. Побаивается, не знает, проклятье это или исполненная мечта, но его голод отзывается на чужой. И свой Чанбин держит под невероятным контролем.  Сможет ли Хёнджин так же?  И рука, длинная, большая, испачканная карандашом, кровью и грязью, сквозь трещины которой пытаются пробиться зелёные ростки, выводит новые рисунки сама, касаясь того, на что не имеет права.  Мягкость. Сила. Округлое лицо, широкие плечи, грудь, бока, живот, бёдра. Без пресса, но очевидно, что торчит на тренировках часами. Хёнджин чувствует, что практически совершает преступление.  Может быть, его отделяет от того, чтобы захотеть себе Со Чанбина целиком, стена тоньше, чем ему казалось. Может быть, в какой-то параллельной вселенной с Хёнджином всё в порядке, и он ничего не боится, он уверен в себе всегда и по-настоящему, он знает, что заслуживает к себе хорошего отношения. Он не мечтает об этом, при этом переживая, что на самом деле длительные здоровые отношения уготованы не для него, — наверняка там он не ведёт себя странно, не плачет сразу после того, как почувствовал себя желанным и счастливым, не кипит от стыда и не разрывается от сожалений, что тянет в пропасть не только себя.  Но Хёнджину попалась та вселенная, в которой он не в порядке. И ему так сильно приходится с этим считаться.  Он устал. Он злится. Ему грустно. Ему жарко. Может быть, он немного возбуждён.  Хёнджин ёрзает ногами, кусая губу, пока рисует Чанбина полураздетым, тяжело дышащим, набегавшимся, разговаривающим, довольным подачей. Разным. Красивым. Простым и глубоким одновременно. Он помнит, как его тело ощущалось собственным, когда он вёл его до медпункта, — тяжёлым, но горячим. Помнит его запах, голые полоски кожи между частями формы, перекатывающиеся под одеждой мышцы, смущение, взгляд, взгляд, взгляд…  Видящий не насквозь — скорее забирающийся в самое нутро. И только после того, как Хёнджин говорит «да».  Ты можешь смотреть.  Он думает о мягком прикосновении к своей руке — слишком живое и тёплое, чтобы быть ненастоящим. Он думает о том, как пальцы ползут дальше, выше, к трещинам в предплечьях, плечах и шее. Всё ещё не уверен, что это не уродство. Но слова в голове такие уверенные, ласковые и правильные.  Это просто ты. Просто ты.  И доверять так легко. Он касается чужого тела тоже: волос, щёк, рук, груди, рёбер. Всё красивое. Всего хочется как можно больше. Шуршит карандаш, шуршит одежда. Дышится тяжело. Они жмутся друг к другу, с осторожностью, чтобы не навредить, но с большим взаимным желанием. Хёнджин трогает его, трогает себя — в сплетающихся линиях слишком много тепла и трепета. Голода и чувственности. Жара и заботы.  Стыда и недозволенности.  Проводят ли на другом листе руками по изгибам его тела? Только ли жалеют, сочувствуют и оберегают — или находят в чертах что-то манящее? Думают ли о том же, о чём и Хёнджин сейчас? Если нет, то надо… надо отдать как-нибудь просто… без всего… себя…  Ох.  Вздох такой задушенный, будто рука обожгла его. Но чужая бы не причинила ему вреда.  Только если его собственная.  Рвёт, убирает, уничтожает.  Господи.  Хёнджин со звенящей пустотой в голове смотрит в потолок вечность. Примерно столько же — прячет горящее лицо в подушке, не желая видеть белые смятые комья рядом.  Миллиарды планет успевают погибнуть, прежде чем в первичном бульоне на одной выжившей зародится самая несуразная в её короткой истории мысль: не позволить уликам жить и вынести мусор прежде, чем Хёнджин что-нибудь разнесёт в своей квартире.