11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

На утро Хёнджину приходит от Чанбина сообщение о том, что они собираются в караоке-клубе в следующую субботу, — и от дикого ритма, на который он сам же себя обрёк, он едва замечает, как быстро пролетает эта неделя.  Дело в том, что ему стыдно и тяжело смотреть Со в глаза.  Хван очень старается не играть с ним в «тяни-толкай» и не вызывать у него ещё большего ощущения, что он ебанутый. Лучше… лучше пусть думает, что у них всё в порядке, у него просто много дел. Чтобы не лгать о своей занятости, Хван забивает себе неделю всем подряд: волонтёрством, выставками, мастер-классами, тренировками, встречами с девочками, дополнительными докладами и заданиями. Вот так он решает выйти из ситуации: игнорировать проблему, которую он сам обострил почти до края, и доводить себя до такой степени усталости, чтобы уже даже думать не оставалось сил. Может быть, в теории звучит не очень хорошо, но на деле… на деле всё действительно оказалось не так плохо. Чанбин замечает, что Хёнджин устаёт. Но и наоборот это тоже работает: Со говорит, что матч не за горами, надо готовиться. Так что он и сам не ждёт от Хвана много взаимодействия. В какой-то момент они начинают угощать друг друга чем-то вкусным (справедливости ради, первым был Чанбин). Получать одинаковое «устал» с домашней селкой в ответ на вопрос «как дела?» (Хёнджин проводит визуальное исследование и делает важный вывод, что Со Чанбин — самое милое и плюшевое создание на свете) и, находясь по разные стороны экрана, как никогда лучше понимать, что они не одни. Всё-таки рассказывать, как прошёл день. Слать друг другу новости, мемы и тиктоки.  Хёнджин… снимает другую хореографию, которую Чанбин не видел. Он не делал этого уже сто лет и переживал, что будет выглядеть не очень, но тот отпечатывает ему столько приятных восхищённых слов, что визг приходится топить в подушке. Он всё делает правильно. Всё ещё — становясь ближе и ближе. А Хёнджин даже не может сказать ему, что выматывает себя до смерти, лишь бы не думать о нём и о том, чего он хочет. Как много он хочет.  И что Чанбин сводит его с ума, даже когда у них обоих свои жизни. Даже за то время, пока они не пересекаются дольше, чем на полчаса.  Он скучает по Чанбину. Он хочет проводить с ним время. Но проблема в Хёнджине. Всегда, блять, в нём в их отношениях.  С этим нужно что-то делать. Поставить внутренний дедлайн на субботу — и до неё что-нибудь придумать.  Слова или действия. Но стоит Хвану начать прикидывать, как быстро становится ясно: он в обоих случаях будет выглядеть как поехавший. Какой ужас. Однако если за слова хотя бы отвечает какая-то неожиданно здраво-здоровая клетка мозга, которая подкидывает туманные, красивые видения о стабильности, доверии и открытости, то за действия…  Уже едва контролируемое огромное чувство.  Что-то он должен выбрать. (Или чему-то поддаться, как слабый, слабый человек.)  Чем бы это ни обернулось, избегать и молчать определённо нельзя. 

•••

И как перед любым страшным дедлайном, Хёнджин решает: гулять так гулять. Он красит волосы в красный и зовёт девочек в один из их любимых баров, где по пятницам проводят открытый микрофон. Сами они не участвуют, но им интересно посмотреть на других. Это безопасно и никогда не заканчивается испорченным вечером: какая-нибудь приятная музыка или поэзия — отлично, что-то сомнительное — они с девочками обязательно найдут, как себя развлечь ещё.  Когда они все встречаются, Хёнджин просто вверяет себя им. Пусть заболтают его, затанцуют, окружат смехом, закажут что-нибудь на свой вкус, что хочется попробовать самим. Да, ему всё ещё приходится много чего сдерживать в себе, но зато их дружба всегда полна стабильной нежности и мира с щепоткой глуповатых приключений. Лучшая альтернатива гниению в кровати и хаотичной беготне для Хёнджина, на самом деле. Правда, как оказывается, даже если он уйдёт от Чанбина, то Чанбин придёт к нему сам. Не лично, но в лице нового бармена, чей маленький пшеничный хвостик Хван узнаёт довольно быстро. Сначала думает, что перепутал-быть-не-может, однако когда видит выразительный профиль, совершенно убеждается в том, что это двенадцатый номер саламандр.  Ян Чонин. Который вообще-то… не выглядит здесь чуждо и странно. Даже наоборот.  Когда он поднимает на Хёнджина взгляд, в его глазах тоже считывается узнавание и удивление. Девочки выглядывают из-за его спины, обеспокоенные тем, что он так резко замолчал. Хван шепчет им, чтобы занимали место, а он, эм, сходит поздоровается со своим знакомым. Девочки не возражают, Рюджин толкает всех вперёд — чуть позже им скажет, кто это. Хотя Хёнджин не знает, зачем он идёт к Чонину, честно говоря. Поболтать? О чём? Стоит ли отвлекать его на рабочем месте, даже если вокруг него пока никого? Но раз уж пошёл, то надо выкручиваться. Ладно, если что просто закажет себе что-нибудь.  — Добрый вечер?  Как-то глупо прозвучало, но главное держаться уверенно.  — Привет, — быстро здоровается Чонин, пока протирает стакан, а потом, всё же заметив замешательство Хёнджина, закатывает глаза и говорит: — Не делай такое удивлённое лицо, ради Бога. Просто работаю — и всё.  Лёгкое раздражение не останавливает любопытство Хвана. О Чонине он знает совсем немного: учится на медиакоммуникациях, как и солнечные близнецы, только на курсе помладше, немножко заноза в заднице, но способный, играет и тренируется ответственно и старательно, плюс имеет какие-то непонятные заигрывания с Сынмином. Чанбин говорил, что может казаться, что у него один принцип — не иметь принципов, но это неправда, и в какой-то неожиданный момент среди туманной трикстерской ауры можно натолкнуться на железный стержень из гордости и личных убеждений. Он человек, который умеет расставлять приоритеты и выкручивается везде, как может — немного хитрый (или даже скорее хитроумный), немного наглый, но не переступающий границы внутренних правил и морали. Откровенная нечестность не для него — он скорее сокращает сложные пути лазейками и идёт дворами, если это возможно. В общем, как Хёнджину показалось, у него есть пространство для манёвра, внутри которого он с радостью поест за счёт хёнов или придумает, как ему и одногруппникам проще что-то сдать или сделать. Но стоит только тому же Сынмину заикнуться о том, чтобы заплатить за него, или кому-то предложить «просто скатать работу у нейросети» — это всё, Чонин в своём отказе ужасно упрям, непреклонен и даже резок. Иногда по понятным причинам, иногда — не совсем, однако в любом случае, если для него это неприемлемо, то нет — и всё.  Есть в нём что-то интересное и привлекательное для Хёнджина, если честно, поэтому он пользуется маленькой возможностью.  — Мне казалось, у вас хорошая спортивная стипендия, — подбирается он осторожно, хотя знает это точно. Чанбин говорил.  Чонин отвечает не сразу. Ну да, ожидаемо, что он и не из тех, кто начнёт жаловаться на жизнь, стоит только спросить, как дела. Хотя он и после паузы не жалуется. Просто рассказывает — не слишком много, но достаточно, чтобы удовлетворить любопытство Хёнджина.  — Понимаешь, эта стипендия, — Чонин коротко вздыхает, подбирая слова, — действительно хорошая и стоит того, чтобы пойти играть даже просто ради неё, но обеспечивает нормальную жизнь только тем, кому она нужна чисто на карманные расходы, а не базовые вещи. Как Чанбину, например. А мне всё равно приходится подрабатывать, вот и всё, — он пожимает плечами, мол, привык.  Живу так. Учусь, тренируюсь, работаю ночами.  Ох. Хёнджин даже не знает, восхититься ему или посочувствовать, поэтому молчит. Чонин, возможно, считывает это как ожидание, и недовольно, но беззлобно добавляет:  — Не переворачивай троп «душевный бармен выслушивает пьяных посетителей», мне больше нечего тебе сказать. Хёнджин фыркает, отмирая.  — Ты бы выслушивал? Чонин посмеивается, показывая кончик языка. Красивый он, очень, ничего не скажешь.  — Не-а.  Хёнджин так и знал.  — Тогда хорошей тебе смены, — выходит он из положения, чтобы не надоедать жалостью и излишним любопытством. — Облегчим твои страдания как сможем и будем паиньками.  — Ага. Спасибо, — Чонин косится в сторону сцены и слегка наклоняется к Хёнджину. — А вам удачно насладиться стенд-апом от какого-то додика.  Хван выразительно кривится.  — Прямо очень всё плохо? У вас же есть какая-то проверка перед тем, как кто-то выйдет.  Чонин вздыхает и снова смотрит в сторону сцены, как будто этот парень появится прямо сейчас, и Хёнджин сам всё тут же поймёт.  — Есть, но для кого-то это нормальные шутки, а вы… ну, если захотите швырнуть в него стакан, то не надо, пожалуйста. Дебош не приветствуется. Лучше не слушайте или зайдите в другой день.  Хёнджин качает головой. Что ж там такое, что даже Чонин, который едва знаком с ним и тем более девочками, предполагает такую реакцию?  — Ладно, надеюсь, что мы будем достаточно пьяны, чтобы не понимать, что он говорит.  — Ты, кстати, можешь сразу заказать. Или пойдёшь советоваться? — Чонин находит в зале взглядом девочек, занявших место сбоку сцены, у стены, и с внезапным восторженным оживлением в голосе говорит: — Блин, они так классно выглядят. Как айдолки.  Хёнджин косится на него, может быть, более грозно, чем должен на волейболиста из команды, вышедшей из аниме или ситкома про придурочных бойкиссеров.  — Трое из них заняты, имей в виду. — А я предан своему ебнутому ситуэйшншипу, не переживай, — Чонин смеётся, но на лицо ложится отпечаток тоски, и Хёнджин приходит в ужас от того, насколько сильно ему хочется пролитого чая. Нет, это неправильно называть так. Излитой души, так, может быть — всё ещё что-то проливается, но он бы выслушал с уважением и состраданием, а не с расчетливостью сплетника. — Ты такой любопытный, господи боже.  Хван не спорит. Даже если дело не совсем в этом.  — Извини, — с маленькой мирной улыбкой отвечает он. — Молчу.  Пока Чонин смотрит куда-то в сторону, все остатки весёлости превращаются во что-то сложное, горькое и напряженное. Есть ощущение, что стаканы протираются уже по второму кругу, потому что нужно чем-то занять руки.  — Честно говоря, это так глупо и клишированно, что даже бесит, — говорит он резко, с досадой, хмурясь, как будто сейчас бросит тряпочку на стол. Как мысль, которая давно крутится в его голове и умоляет слететь с языка, что и происходит перед Хёнджином. Может, он ещё не додумывается, о чём он, но старается немного поддержать:  — Клише тоже не рождаются на пустом месте. Клише, не клише, всё равно же проблема.  Чонин молчит, поджимая губы, потом сжимает переносицу пальцами. И в этот момент как будто вся усталость от жизни отражается у него на лице. Выговаривается ли он кому-нибудь? Хёнджин не верит в то, что сокомандники бросили бы его одного и не стали слушать. Чонин, похоже, и не против открыться, но что-то… что-то мешает сделать это самому. Может быть, нужен какой-то ключик, шифр, достаточный толчок извне — и Хвану правда жаль, что они знакомы так плохо, и он понятия не имеет, что мог бы сделать для него.  — Ладно, не твоя забота, разберусь, — ожидаемо сворачивает Чонин разговор, пытаясь не раскисать совсем. Нет времени. Есть ощущение, что если начнёшь думать слишком много и глубоко, то больше не выплывешь никогда, да? — Иди уже. Помни, что бокалами и стаканами не бросаться.  Он грозит Хёнджину пальцем, и тот сдержанно улыбается ему, кивая. Больше ничего не говорит, просто слабо салютует напоследок и уходит к столу девочек. Они умолкают, стоит Хвану подойти поближе, и вопросительно уставляются на него.  — Саламандра, — коротко поясняет он, залезая за стол рядом с Йеджи.  — Ух ты, — она выглядывает из-за его плеча в сторону Чонина. — Тоже с парнем? Такая же, блин, любопытная, но человечная, как и не он.  — Всё сложно. Насколько — не знаю, — признаётся Хёнджин честно, пожимая плечами и цепляясь взглядом за меню. — Вы уже выбрали себе? Никто не настаивает на обсуждении личной жизни Чонина (хотя девочки явно были бы не против послушать, что он думает, но проблема в том, что пока он ничего конкретного не надумал), и они быстро перескакивают на обговаривание заказа. Хёнджин соглашается на какой-то авторский коктейль, который хочет попробовать Юна, а сама она берёт тот, который тоже хочет попробовать Йеджи, и так по кругу, пока они не набирают себе шесть разных, чтобы воровать их друг у друга. Они успевают выловить официантку к тому моменту, как на небольшой сцене включается свет, в самом баре его наоборот приглушают ещё больше, и из-за кулисы появляется парень примерно их возраста, может, чуть-чуть постарше. Ставит себе стульчик, рядом — воду, садится, проверяет микрофон. Хёнджин как художник обычно чутко улавливает чужие особенности, но в его чертах насколько нет ничего примечательного, что даже он затрудняется что-то выделить для себя. Таких людей он запоминает разве что по одежде, хотя и она будто назло подобрана как нельзя скучно и обыденно: джинсы, серые кроссовки и чёрная толстовка с какой-то маленькой буквенной нашивкой слева. Без украшений и аксессуаров. Это просто… парень. Причём скорее с отталкивающей, чем притягивающей аурой.  Может быть, не самая уместная мысль, но Хёнджин ловит мимолётное мгновение радости от того, что дружит с женщинами и крутится около очень разнообразных саламандр. А потом сам себя спускает на землю, шепча Йеджи на ухо:  — Чонин сказал, что это пиздец. Она хмурится, бросая на парня косой взгляд.  — В каком смысле?  — Точнее, он сказал, что мы захотим швырнуть в него бокалы. Но не стоит.  — Даже так.  Они уставляются на него вдвоём и какое-то время ждут, наблюдая за тем, как ему исправляют техническую неполадку, а он пока, вероятно, перечитывает материал в телефоне. Хёнджин пока даже не подозревает, насколько там плохо примерно всё, но узнаёт об этом в ту же секунду, как комик открывает рот.  — Давайте маленький дисклеймер к этому выступлению: я уважаю женщин. Сейчас вроде как нельзя не уважать женщин, верно? Верно. Но почему-то все решили, что их и критиковать ни за что нельзя, и шутить про них нельзя, ни по-доброму, ни по-чёрному, и задевать хрупкое эго фем-активисток тоже, так что я сегодня постараюсь…  Рюджин давится коктейлем — и больше не знает покоя этим вечером. Никто из них, если честно, но они все не бросаются бокалами, о нет, они спасают этот ужасный стенд-ап своими тихими, но язвительными, злыми и разной степени непристойности добавлениями для них шестерых. Хёнджину нравятся их шутки про ауру маленького члена и то, что этот парень никогда не трогал живую женщину, нравится, что они прекрасно понимают, что это всё бред и чушь, за этим не стоит ничего, кроме завуалированных и не очень оскорблений, но… его пугает периодический смех и хлопки в баре.  Это один из тех моментов, когда выглядываешь из своего комфортного укрытия и понимаешь, что вы в меньшинстве.  Может быть, не для всех это действительно смешно, но атмосфера сковывает каждого и каждую. Вроде как люди смеются, вроде как этого человека допустили на сцену, наверное, это приемлемо, он актёрничает и делает это даже забавно, как комик, и никто не прогоняет и не просит его замолчать. Нужна смелость, чтобы осадить кого-то публично, ещё и во время выступления, ещё и при толпе веселящихся посетителей — хоть бы её хоть у кого-то из них хватило.  Смелость противостоять. Смелость встать и сказать «вы говорите и делаете мерзость», даже если после этого будут последствия.  Хвану бы очень хотелось, чтобы хотя бы такая смелость была настоящей, в отличие от попытки защитить себя равнодушием и дистанцией от вещей и людей, которые могут сделать ему больно. Но правда ли это? Обрёл ли он отвагу за всё то время, что его пытаются втоптать в грязь? Он всё дальше уходит от их собственного локального стенд-апа в себя и думает, как бы лучше это — выгнать, выгнать нахрен, — провернуть. Поэтому его так пугает подошедшая официантка с подносом, на которых стоит ещё шесть коктейлей. Девочки успели заказать ещё..?  — Простите, это не наше, кажется, — вежливо, но с недоумением вмешивается Йеджи, пока девушка расставляет перед ними полные бокалы и забирает пустые.  — Вас угостили. Обычно мы так не делаем, но наш бармен поручился за этого гостя, — она улыбается и легко кланяется. — Приятного вечера.  Гостя? Они вшестером выглядывают из-за перегородки и быстро обнаруживают человека, который решил угостить их всех. Чанбин, в нежно-розовой толстовке и светлых джинсах, общается с Чонином у стойки, но, будто почувствовав, что на него смотрят, поворачивает голову и дружелюбно салютует в их сторону. Потом что-то бросает сокоманднику напоследок — и идёт к ним.  Конечно, у Хёнджина всё затрепетало внутри, как только он узнал эту фигуру. И этот трепет даже усиливается по мере приближения Чанбина к ним. И как только до них остается пара метров, Хван смущённо отворачивается.  — Привет, Чанбин-оппа, — оживленно машет Юна. — Это ты нам купил?  — А, да, — Хёнджин больше не видит его, потому что сидит спиной, но слышит голос над собой. Чувствует, как он опирается руками на спинку диванчика. — Надеюсь, не напугал вас.  — Не стоило. Но спасибо, — благодарит Рюджин, заметно расслабившаяся от того, что они все в какой-то мере знают Чанбина, поэтому всё в порядке. — Привет, кстати. Классная толстовка.  Хёнджин почему-то боится даже слово сказать. Так что вопрос о том, что он здесь делает, задаёт не он, а Черён.  — Инспектирую работу Чонинни и передаю ему поцелуйчик от Сынмина, — вполне похоже на правду, однако правда на самом деле вот какая: — Но вообще-то я ему кое-что покупал. Энергетики и перекусить. Иногда мне стыдно за то, то я как будто самый свободный человек из всей команды.  — Оковы капитализма заставили нас всех чувствовать стыд за то, что мы можем отдыхать и не пахать без выходных, — Рюджин вздыхает. — Садись с нами, если есть минутка.  Она бросает короткий взгляд на Хёнджина, но он успевает поймать его в последний момент, поэтому прочитать не получается. Хотя резонно будет предположить, что она делает это отчасти (как минимум отчасти) для него. Такого глупо молчащего, смущённого, напуганного и счастливого него одновременно.  Всё время кажется, будто однажды Чанбин просто посмотрит ему в глаза — и узнает обо всём. Может быть, так было бы даже проще?  — Да ладно, тут столик на шестерых. Чего стеснять вас, — отнекивается он, но Рюджин настаивает:  — Ты маленький, поместишься, — это слишком добрая и абсурдная насмешка, чтобы обижаться. — Если Хёнджин немно-ого приберёт свои длинные ноги… А. Э. А. Да, Хёнджин сейчас отвиснет и приберет свои длинные ноги, да…  Чанбин вдруг наклоняется к нему и учтиво спрашивает:  — Я могу присесть? — Хёнджину совершенно не становится лучше от того, что он видит его, что слышит его смех и вежливость. — Привет.  Однако он кивает и старается несильно подтолкнуть девочек, чтобы освободить место для Чанбина. На диванчике, конечно, больше не раскинешь конечности по сторонам, но по крайней мере у Со получается залезть. Они с Хёнджином ожидаемо соприкасаются бёдрами — правда, осознание «ожидаемости» никак не спасает от того, каким жаром обдаёт всё тело. Он же не… не почувствует его, верно?  Чанбин вдруг замирает, уставившись в сторону сцены. Он слушает очередную хреновую оскорбительную шутку, и, если бы уши действительно могли вять, то, судя по скривившемуся лицу, его бы непременно это сделали.  — Что за хрень сегодня? — спрашивает он к очень большой радости Хёнджина, хотя он уже перестал сомневаться в Чанбине. Но всегда приятно услышать, что человек, к которому тянется твоё сердце, осуждает то же, что и ты.  — О, — Рюджин первая успевает объяснить, что это за местный сумасшедший. — Мы его разносим уже часа пол. Ещё и пялится в нашу сторону периодически, но нам всё равно. Я не знаю, что раньше произойдёт: он закончит или я всё-таки швырну бокал, глубоко извинюсь перед персоналом и заплачу за него. Мне несложно. Лишь бы он заткнулся.  Чанбин с хмурым лицом слушает ещё какое-то время, пока Хёнджин разрывается между мыслями о нём и об этом придурочном комике.  И ни в одной ему не хватает смелости что-то сделать. Он смотрит на Чанбина, уже успевшего стать таким сладко и горько знакомым, и ощущает, как все тело застывает. Он не может представить, что говорит сейчас «ты мне нравишься, и это потрясающе и пугающе одновременно». Он не может представить, что намекающе кладёт ладонь на его бедро и гладит. Хёнджин не может представить, что делает всё это завтра. Хотя сам себе дал этот срок — и он почти истёк.  Он смотрит на этого поганого безликого комика-сексиста, который не прекращает его злить. Так хочется взорвать его просто силой мысли. И не только его, всех, кто делал плохо Хёнджину, всех, кто унижает других за то, кем они родились, кого любят и чем занимаются, всех, кого так непросто заставить замолчать в своей тупой невежественности, но это нужно, очень нужно делать, потому что кто, если не они?  — Немного импровизации хотите? Тогда мне нужен доброволец из зала.  — Простите, отойду на секунду, — вдруг шепчет им Чанбин и… И поднимает руку. Самый первый во всём баре и, похоже, единственный. Хёнджин округлыми глазами наблюдает за тем, как Чанбин уверенно держит руку, пока парень не зовёт его к себе на сцену. Напоследок Со улыбается ему лично и подмигивает.  Вот так просто. Воспользовался шансом — и… Хёнджин даже не знает, что он собирается делать, но уже с трудом дышит от восторга. Вот их сегодняшний герой.  — Расскажи нам, чем ты занимаешься? — парень уступает свой стул и даёт Чанбину второй микрофон. Он так выделяется своим мягким розовым на чужом фоне. Хван рад видеть его в ярком свете, рад быть наполненным его громким голосом. И… если честно, уже хочет, чтобы он опустил этого мудака и вернулся к ним обратно.  (К нему.) — Я волейболист, — отвечает Со настолько спокойно и буднично, что это кажется полной противоположностью задорному, театральному тону комика.  — Я модель, — посмеивается он. — Приятно познакомиться.  — Я не шучу, — и всё так же никакой агрессии. По крайней мере… открытой.  Хёнджин не отводит от него взгляд, нервно постукивая ногой.  — О. А рост твой..? Чанбин пожимает плечами. Уверенный, невозмутимый. Сколько таких шуток он уже пережил?  — До пьедесталов почёта достаю без проблем.  — Похлопаем, похлопаем за представительство хоббитов в волейболе, — парень взмахивает руками, чтобы вывести аудиторию на реакцию, и у него действительно что-то выходит. Хотя глупость несусветная, конечно. — Это очень правильно, всем должны быть предоставлены равные возможности в спорте. А женский волейбол смотришь?  — Иногда.  Парень прищуривается, приближаясь к Чанбину поближе. Хёнджин думает, что на его месте не выдержал бы. Врезал по лицу.  — Как ты не путаешь, за какими мячами надо следить?  Может, после такого это и сделает — судя по тому, какой убийственный косой взгляд прилетает в сторону парня.  — Если ты вдруг ни разу не видел волейбол, то расскажу тебе: на площадке он всегда один.  Однако он то ли не считывает его, то ли игнорирует специально — и продолжает гнуть свою линию:  — Не такие у меня уж и плохие знания о волейболе. Я, например, в курсе, что там обычно играет не половина женщины. Поэтому спрашиваю так.  И Чанбин, глядя ему в лицо, без какого-либо стеснения говорит:  — Боюсь, ты не стоишь даже половины. Мизинца. — Так, какая-то шутка на горизонте. Докрути, докрути. Чанбин молчит какое-то время, а потом берёт инициативу на себя:  — Ты знаешь, на какой вопрос не поднимет руку ни одна из присутствующих женщин? — О-о, ну можно много вариантов придумать, — комик всё ещё пытается играть и веселиться, похоже, не думая, что ситуация обернётся чем-то серьёзным. Хёнджин тоже не уверен, но есть такое чувство, что лёгким колыханием это не закончится. — У тебя есть такой?  Чанбин устраивается поудобнее на стуле и обращается к бару:  — Для начала я хочу, чтобы все женщины здесь представили, что они айдолки. — Так, — с преувеличенным одобрением кивает парень. — Хорошее начало.  — Поднимите руки те из вас, кто посмотрели бы на этого парня с интересом, — просит он, и улыбка Хёнджина непроизвольно становится всё шире с каждой секундой абсолютного молчания и отсутствия какого-либо движения вокруг. Ни одной руки. Слава богу. На лице комика читается неловкость и недовольство, но он не останавливает Чанбина. А сам тот пока явно этого делать не собирается.  — Класс. А теперь представьте, что вы все волейболистки мирового уровня. Поднимите руки те, кому бы хотелось слышать комментарии не о вашем профессионализме, а неуместные непристойности о вашем теле.  То же самое. Красноречивая, триумфальная тишина. Краем глаза Хёнджин замечает, с каким приятным, даже восторженным удивлением за ним наблюдают девочки. И тоже не отводят глаза. — Здорово, — Чанбину явно нравится его победа, но он продолжает держать ровный тон. — А теперь будьте просто собой. Поднимите руки те, кого реально волнует его мнение.  Хёнджин с замиранием сердца снова окидывает взглядом бар. Никто не поднимает руку. Никого на самом деле не волнует мнение этого тупого козла. Несмотря на очевидный конфуз, он всё равно пытается выйти из ситуации, но, если честно, зарывает себя только больше:  — Как хорошо, что мне не очень важно, заинтересованы женщины во мне или нет, — язвит он Чанбину в ответ, даже не пытаясь скрыть свою неприязнь за испорченный конец выступления.  — Мне тоже, — аутит себя он так просто, на весь бар, потому что ему не страшно и не стыдно об этом сказать, тем более в подходящий момент, когда нужно добиться цели полностью. Никаких полумер. Только жгучее желание прикончить чужую карьеру прямо сейчас. — Но я почему-то не выхожу на сцену, чтобы заявить об этом всем и сделать женщин виноватыми в том, что они меня не привлекают. Могу сесть? Чанбин вместо этого мог бы уронить микрофон. Но он просто кладёт его на пол, встаёт и уходит, даже не оборачиваясь на чужие, жалкие и только поэтому смешные слова в спину:  — Иди с миром, хоббит. Позвоню всем своим коллегам, чтобы больше тебя на сцену не приглашали, потому что ты очень злой и любишь покрасоваться перед подружками. Кстати, насчёт этого, я недавно узнал, что в интернете существует термин «performative male»…  Он пытается договорить, но постоянно сбивается и запинается, а весь его актёрский энтузиазм испаряется, украденный и растоптанный Чанбином. Что-то Хёнджину подсказывает, что стоять на сцене ему остаётся не дольше пяти минут, но пока его волнует совсем не это. Девочек, походу, тоже.  — Вау. — Спасибо. Это было круто. — Кому-то нужно было это сделать. Правда спасибо.  — Да бросьте. Не за что, — Чанбин смеётся и опускает голову, как будто пытаясь спрятать смущение. Ох. — Я таких для добора белка каждый вечер ем.  Сев обратно за столик, он сталкивается взглядом с Хёнджином. Тот опять молчит, как дурак, и пялится на него — ему кажется, что кончики ушей Чанбина становятся как его собственные волосы. Хотя вряд ли щекам Хвана станет лучше через пару минут. Только хуже, если продолжит так много думать о том, чего хочет.  Чтобы был здесь.  — Всё хорошо?  Чтобы его тепло и голос переполняли тело.  — Да, конечно. Это было потрясно. Я… я сам не решился, спасибо, что хоть ты.  Он хочет его силу. Смелость. Себе или рядом с собой.  — Это ничего. Звоните в любое время, — Чанбин весело подмигивает.  Хёнджин хочет его свободные минуты. Может быть, часы. Он хочет выпить и спокойно, расслабленно дремать у него на плече. Он хочет улыбаться, ничего не говорить и обсудить всё на свете одновременно.  Он хочет, чтобы Чанбин видел его только таким, ласковым и открытым.  Он хочет, чтобы Чанбин видел его разным и не сбегал.  Он хочет наконец получить ответ, что ему с этим всем делать. Чтобы он приснился ему или снизошёл, как озарение. Но его мысли всё так же путаются, руки покалывает от волнения, а над головой не загорается лампочка, когда Хёнджин смотрит на Чанбина и примеряет к нему свои возможные слова или действия. На самом деле он совершает большую ошибку: остаётся наедине с самим собой в большой компании. У него есть все шансы избежать тяжёлых от переживаний сознания и сердца, просто включившись в разговор, но не… не получается почему-то…  — Хёнджин. Тебе нездоровится?  — Я, эм… Выйду в туалет, ладно? — бормочет Хёнджин, не зная, что ещё придумать. Может, подышит, умоется, переключится — и станет получше. — Всё хорошо, я ненадолго. Чанбин пододвигается, чтобы пропустить Хвана, но с просьбой: — Позови, если что, ладно? — Постоишь рядом для моральной поддержки? — спрашивает Хёнджин, и это звучит как флирт, если не учитывать подтекст шутки. — Ты бы знал, какую моральную поддержку мне иногда приходится оказывать.  Ну да, в волейбольной команде дурных мальчишек…  — Верю, — Хёнджин рискует перейти границу и откровенно захихикать, если сейчас же не уйдёт. — Не скучайте.  Направляясь в сторону туалета, он замечает, что сцена уже действительно пуста. Ну и замечательно. Пусть этот мудак больше никогда не взойдёт ни на одну.  Тут довольно темно. Но никого нет. Хорошо.  Хёнджину уже знакомо смотреть в зеркало и думать о том, кого и в каком состоянии он видит перед собой. И только сейчас он замечает, насколько всё тяжело. Неудивительно, что его несколько раз спросили про самочувствие.  Кажется, что колотящееся сердце отражается на точёном лице: оно румяное и живое. Трещин больше, с него ссыпается каменная крошка, обнажая истинное сумасшествие. Он сходит с ума, это точно. Он проводит по горячей щеке рукой, размазывая гель с красными блёстками. Розы. Кровь. Желание. Стыд.  (Любовь.) Его тело горит, его лицо, волосы, сердце. Красные пожары внутри и снаружи, красная лава — между трещинами. Красиво и тревожно — как всегда. Тепло. Голос. Смелость. Сила. Время. Розовый.  (Любовь.)  Он хочет и не хочет убежать. Он хочет и не хочет поговорить с ним честно. Он хочет и не хочет предпринять что-то более активное и необратимое, чем слова. Что, если спросить девочек, что ему делать? Хотя нет. Не надо, это звучит как кошмар сейчас.  Хёнджин сходит с ума. Он сходит с ума.  Дверь туалета приоткрывается, и Хван стыдит себя за глупую мысль, что вдруг это Чанбин его ищет. А потом легко перекидывает ответственность, когда входит придурочный комик. Он ещё здесь? Почему не провалился сквозь землю? Настроение вмиг оказывается испорчено определённо из-за него, а не неоправданных ожиданий.  Он встаёт рядом помыть руки.  Хёнджин моет тоже, не зная, зачем — будто надо притвориться нормальным адекватным человеком, которого не разрывает изнутри от тяги к другому мужчине. Господи, было бы тут перед кем, но да ладно. Три секунды — и он свободен, и они больше никогда не пересекутся.  Но эти три секунды… резко накатившая тревожность сжимает сердце аж до хруста.  Хёнджин безумно быстро жалеет, что не ушёл сразу. Потому что потом случайно сталкивается взглядом с этим парнем. И он, блять, почему-то решает начать с ним говорить. — Мне было всё время интересно… этот хам с тобой? Твой? — Хёнджин молчит, поджав губы, и уже отряхивает руки. Он не будет ему отвечать, даже если очень хочется сказать, что хам здесь только он. Пусть катится к чёрту. Не его ёбаное дело. — У вас много подружек. Но и тебя тоже они не интересуют, правильно понимаю? Невероятная у вас компашка, конечно.  Он издаёт смешок. Его голос в этой пустой, тёмной обстановке так легко становится… напрягающим.  Хёнджин, к сожалению, распознаёт этот ужасный заход на то, что — или вернее кто — его действительно интересует.  И отходит от раковины как можно скорее.  Резкая сильная хватка на руке ощущается как выстрел, а боль от неё разносится по всему телу.  И тело Хёнджина вместо того, чтобы вырваться и дать мудаку в рожу для профилактики, просто… застывает. Господи. Только не сейчас.  — Зачем возиться с теми, кто портит всё веселье? Я смотрел на тебя, когда выступал. Ты мне понравился. Ты очень красивый. Как тебя зовут?  В отражении краем глаза Хёнджин видит их. Он сам с переклином — и кто-то с одним и тем же лицом людей, которые видели в нём только удобную жертву.  Этот сгусток чего-то чёрного, мерзкого и грязного, стоящего прямо за спиной, ростом с Хвана, хотя на сцене казался меньше, по телосложению — примерно такой же, может, немного тоньше, но дело совсем не в этом. А в теле Хёнджина, которое не может пошевелиться. Которое только толкай на пол и бей. Только хватай, лапай и ломай, пока оно даже не может выдавить «помогите». Оно не дышит от ужаса и паники, оно обрастает таким камнем, с которым даже не в состоянии справиться когда нужно, а под ним превращается в сплошной животный пульсирующий страх.  Ему никто не поможет. Его никто не защитит. — Тише, спокойно. Не бойся. Меня нужно просто узнать. Я буду лучше твоего волейболиста, я обещаю.  Нет. Нет. Нет.  Его никогда не могли защитить.  Ему никогда не могли помочь.  — Ты такой слабый и боязливый в отличие от него, оказывается. Боязливый и красивый. А ещё его. Это хорошо. Это очень хорошо.  Бок тела обжигает и пачкает чёрной липкой массой, и оно понимает, что это чужая рука забралась на талию. Её никогда не получается убрать. Грязь, кровь, трещины и царапины всегда будут на теле, даже когда оно выглядит чистым. Ему так больно и страшно — почему его никто никогда не слышит? Помогите. Помогите. Помогите. Пожалуйста.  Тело смиренно прикрывает глаза. Чернота ползёт к ремню, и…  Пусть это поскорее закончится. Пожалуйста.  И о том, чтобы это поскорее закончилось, тело молит уже несколько лет.  Его пытаются куда-то сдвинуть, как украсть статую из музея, но всё движение прекращается, когда раздаётся щелчок дверной ручки.  — Что за… Хёнджин?  Нет. Нет. Это не Хёнджин. Это тело. Это просто его тело.  Он не отзывается, потому что зовут не его.  Но тело чувствует, как от него отлепляют отвратительную массу, как ожоги прекращают покрывать кожу прямо через одежду. А ещё оно слышит такие злые крики, что в ушах начинает звенеть.   Тело пятится назад, освобождённое, ослабшее, еле способное удержать само себя на ногах — и, уперевшись в стену, оно скатывается по ней и садится на пол, пытаясь свернуться, сжаться в точку и исчезнуть. Страх не перестаёт пульсировать, отдаваясь в каждой клетке, как миллиарды маленьких барабанов.  Бум-бум-бум. И ещё крики. Бум-бум-бум. Бум. Хлопок двери.  Тишина.  Тело больше никто не трогает. Но оно так привыкло испытывать на себе другой сценарий, что далеко не сразу понимает это и находится ещё там, у зеркала, покрываясь склизкой, разрушительной, опустошающей темнотой. Ещё там, разбитое, на земле. Ещё там, израненное, с испорченными вещами. Ещё там, заклеймённое оскорблениями и едва способное существовать. Ещё где-то там — истекающее слезами, кровью и чернотой.  Паникующее и беспомощное.  — Хёнджин.  Уродливое и растоптанное.  — Хёнджин.  Сломанное и безвольное, как кукольное.  — Хёнджинни. Его больше нет здесь.  В этот раз… в этот раз…  Больше нет здесь. Больше нет. Нет здесь. Тишина. Тело оставлено в покое. Ему нравится голос того, кто говорит сейчас. Того, кто не трогает его без согласия. Того, кто…  Вытащил его.  Хёнджин делает вдох, как будто только что нырял на огромную глубину — голова так кружится и болит, телу плохо и тяжело, но…  Здесь.  — Дыши, Хёнджинни. Ты в безопасности.  Он любит того, кто безопасность. Помощь. Защита. Нежность.  Он любит того, в ком нуждался очень долго.  Он любит того, кого с ним не было рядом столько лет.  Всё вокруг снова погружается в молчание. Но Хёнджин чувствует, как рядом, в терпеливом ожидании, переливается тёплое, розовое, светлое пятно. Оно очень лёгкое, переливы мягкие и спокойные, как слабые волны, однако оно плотное и прочное. Трудно сломать. Просто любить, как мотыльку фонарь.  — Как тебе помочь?  Хёнджин не знает, насколько возможно его починить, но ответ сейчас кажется таким очевидным. Обними меня. Просто… поймут ли его?  Обними меня. Поймут ли, как это нужно сделать?  Обними меня.  — Тебя… можно обнять?  Хёнджин любит того, кто спрашивает это — а значит, слышит его.  Он кивает — может, слишком выдавая себя, что очень хотел этого, но это уже неважно, когда только после этого предупреждённое тело трогают с осторожностью, как стеклянную вазу.  Хёнджин шумно выдыхает, прячет лицо в чужой шее и пропускает через себя момент настоящей безопасности, которую давно перестал чувствовать. Потому что та безопасность, которой он пытался обеспечить себя сам, была полна запретов, душила его и развязывала войны внутри. А эта — обнимает, позволяет быть собой и объединяет миры.  Всё в порядке. Он не один. Он защищён.  Жаль, что раньше, когда он нуждался в этом больше всего, для него так не делали.  Минута, вторая, третья — Хёнджину не хочется, чтобы время шло. Но его успокаивает то, что те же ощущение не пропадут потом.   Он любит того, кто позволяет носить его безопасность с собой — на плечах, как мягкую шаль, в карманах, как вещь первой необходимости, во рту, как сладкий лечебный леденец, в сердце, как драгоценность. — Спасибо, — хрипло говорит он Чанбину наконец, не способный выразить и миллионную долю того, что чувствует к нему сейчас.  — Прости меня, — вдруг извиняется он с таким жаром и сожалением, словно искал момент, когда может это сказать. — Я, наверное, спровоцировал его. Ещё и пропустил, прости, это Чонин заметил, что он за тобой зашёл и никто из вас не выходит. Если бы не он, не знаю, что бы…  — Не продолжай, — тихо просит его Хёнджин, совершенно не готовый думать о том, что могло бы произойти и на что бы он пошёл после этого.  Вины Чанбина в этом нет. Вина есть только в том, кто решает навредить.  — Да, извини, — ещё раз просит прощения он и, будто опомнившись, спрашивает: — Что-нибудь ещё?  Тоже волнуется, несмотря на успокоение, которое даёт Хёнджину.  Он прислушивается к себе. Ничего. Пока ничего — просто Чанбина рядом.  — Просто… просто посидеть надо, — бормочет он вместо этого, что в принципе то же самое, но не совсем, и прижимается чуть ближе. Позволяет себе в уязвимом состоянии. Когда Чанбин с ним.  Ещё минута, третья, пятая — пока дверь не приоткрывается снова, но тут же закрывается обратно. Даже непонятно, кто это был, но спрятанный от всего мира Хёнджин всё же вспоминает о нём и спрашивает: — Где девочки? — Там, — неопределённо качает головой Чанбин в сторону двери. — Мы… как-то сошлись на том, что пусть лучше пока зайду я, а потом позову их, если они понадобятся. Не знаю, что они с Чонином сделали с этим уебаном после того, как я вывел его, но надеюсь, что самое плохое.  Хёнджин хмыкает.  — Я сяду в тюрьму с ними, ты же понимаешь?  — С меня ожидание?  — И помощь в подкопе под нашими камерами.  Он слышит по голосу, что Чанбин улыбается.  — Идёт.  Они молчат, и Хёнджин пытается запомнить всё, что чувствует, пока Со его обнимает. Жар, запах, бережливость. Как ощущаются соприкасающиеся с плечом и спиной руки. Каково дышать в чужую горячую шею с дёргающимся кадыком и пульсирующей артерией. Каково это, когда тебя трогает свет.  Каково это — всё равно желать большего.  Дыхание Чанбина замирает, когда Хёнджин меняет позу и с силой вжимается в него. Он определённо чувствует чужие вдохи и выдохи, крепкую хватку и стук сердца. Он не возражает. Он не шевелится, будто боясь спугнуть лишним движением, но его сердцебиение такое же заполошное, и Хван улавливает это даже через слои одежды.  Это уже происходило на бумаге, в карандаше, оживлённое его желанием. Там они несколько другие, но Хёнджин знает, что и Хёнджин из блокнота чувствовал ту же безопасность, нежность и трепетность. И он… он так рад, что сейчас всё это для него. Даже если есть ещё много чего, что он хотел бы испытать. Защищённость он ощущает сполна — и на сегодня этого более чем достаточно.  Он любит того, кого рисует каждый день. Он любит того, кто не отпускает его, пока Хёнджин не скажет сам.  — Пора возвращаться, наверное. — Ты готов? Тебе полегче?  И он кивает на оба вопроса — даже если хотел бы пробыть здесь, в греющем и целебном сплетении их тел, вечность. 

•••

Они выходят на улицу всемером — Чонин, конечно, остался работать. Хёнджина усаживают на скамейку, остальные ходят вокруг, поглаживают его или разговаривают друг с другом. Ждут, пока он надышится, выдует бутылку воды и решит, что делать дальше, потому что ехать домой один он не хочет. Вечерняя прохлада возвращает ему хоть какой-то контроль над собой, но Хёнджин всё равно ещё нуждается в ком-то близком.  Наверное, останется с девочками. Чанбин… даже если захочет тоже, то Хван переживает, что в домашней обстановке, до сих пор уязвимый, начнёт наглеть, будет таким очевидным, и он заметит, и девочки заметят, и…  Неловко как-то.  — Урод, блять. Поверить не могу.  Хёнджин сухо всхлипывает, но плакать не хочет. Просто злится и ненавидит. Аж у самого кулаки зачесались, но он понимает, что этот долбоеб того не стоит. Господи, да как вообще… Сука. От глубинного ужаса по телу бегут мурашки, и он старается убежать от мысли, что с ним могли сотворить, что с ним делали раньше, что со временем нихрена не меняется, — и вместо этого вернуться к мысли о том, что с ним на самом деле происходит сейчас.  — Хёнджинни, всё хорошо, главное, что он не тронет тебя, — Черён подсаживается к нему моментально после этих слов, берёт его за руки и пытается заглянуть в лицо. Её голос знакомо тёплый и успокаивающий. — Ты в безопасности. А происходит вот что: все, кто рядом, продолжают поддерживать в нём ощущение защищённости. Как будто… иногда после общения с Чанбином Хёнджин чётче ощущает и осознает эту здоровую атмосферу вокруг себя. Тянется к остальным без вины и стыда. Чувствует радость и спокойствие от близости. Ему немного неудобно за это, честно говоря, как будто он недостаточно благодарен за чужую доброту, поддержку и дружбу, но как-то так это в нём происходит. Все люди, которые сейчас окружают Хёнджина, правильные и нужные, просто… он в Чанбина… Ну да.  Ох, господи, да.  Может быть, быстро — действительно упал. Но Хван чувствует, что у него не было никаких шансов против него. Чанбина правда так легко любить. А Хёнджину, учитывая всё-всё-всё, тем более. И даже напоминание себе о том, что у него нет прав именно на те любовь и внимание, которые он хочет, отдаёт только тихой горьковатой тоской. О нём и так хорошо заботятся. Хватит жадничать.  — Ну и хрен с ним. Хочешь завалимся к нам домой и посмотрим какой-нибудь отвратительный ужастик с рейтингом в одну звезду?  Базовое предложение Рюджин, от которого невозможно отказаться.  — Хорошо, — соглашается Хёнджин, выдыхая и коротко сталкиваясь с ней взглядами — она сидит перед ним на корточках. — Да, можно.  Потом Рюджин поднимает глаза на стоящего рядом Чанбина и спрашивает:  — Чанбин-оппа, хочешь с нами?  — Нет-нет, это же ваша встреча была, — мягко отказывается он, качая головой. — Спасибо за приглашение, но мне будет неудобно.  — Даже не защитишь меня от маньяков с масками Винни-Пуха и крови из кетчупа? — спрашивает Хёнджин, слабо, чуть игриво улыбаясь. О чём он и говорит. Начинает наглеть. Хочет флиртовать и смотреть, как Чанбин смущается, или смеяться с ним над тем, что какие-то вещи звучат очень глупо. Пообщаться ещё. Обняться ещё. Интересно, как много написано у Хёнджина на лице?  Чанбин вскидывает брови.  — Тебе для этого нужен именно я?  Эм… подхватывает флирт прямо перед салатом девочек? Нет, Хван начал первый, конечно, но…  На мгновение он задумывается, чтобы сказать, мол, да, пожалуйста, пойдём. Может, Хёнджину он не сможет отказать. Может, ничего такого страшного всё же не случится.  Но потом представляет, как прижимается к Чанбину в неоднозначном жесте, и как сильно ему становится стыдно за свои мысли и желания, и с трудом отступает назад. — Ну я… не настаиваю, конечно. Да, наверное, завтра увидимся?  — Ты ещё хочешь поехать? — уточняет Чанбин с толикой удивления, и Хёнджин чувствует, как на него уставляются все.  Конечно, он пережил сегодня кошмар наяву, от которого не отойдёт так легко. И он понимает их реакцию. Но Хвану так сильно хочется увидеть его и завтра тоже. В принципе… он будет в толпе среди других волейболистов, это должно держать его в узде… но при этом сможет побыть с ним, и это звучит как хороший компромисс для него.  А ещё он пообещал себе разобраться с тем, что чувствует, и не делать с Чанбином то, чего он не заслужил. Не бегать и не молчать.  — Хочу, — кивает он уверенно и, глядя прямо Чанбину в глаза, тихо добавляет: — Просто… может быть, за мной нужно немного присмотреть. Он собирается остаться в комнате с волейболистами, которым в общем и целом доверяет, поэтому…  Присмотреть скорее не чтобы не навредили ему. А чтобы не навредил сам себе и другим.  — Хорошо, — Чанбин улыбается, конечно, понимая эти слова совсем по-другому. Соглашаясь на свою рыцарскую роль. Это всегда ужасно мило. — Буду беречь тебя. Они молча смотрят друг на друга, пока Йеджи тактично, но с ощутимой неловкостью не прерывает их:  — Такси? — Да, конечно, — кивает Хёнджин, вспоминая, что они с Чанбином здесь не одни, опускает голову и по глупости пытается заправить локон за ухо. Уже пару лет не может привыкнуть, что всё состриг. Может быть… может быть когда-нибудь покажет Чанбину, каким был раньше.  Они немного неловко мнутся друг напротив друга, когда прощаются, пока Со внезапно не протягивает руки — для объятий. Не настаивая, но предлагая. И Хёнджин, даже не думая, делает это вновь. Так разница в росте более ощутима. И ему это очень нравится. Их разница в размерах кажется ему потрясающей, как и то, что Чанбин такой же тёплый и безопасный, как и минут двадцать назад. Как и… всегда, вообще-то. Просто Хёнджину нужно было это понять и почувствовать самому.  А перед тем, как отстраниться, он шепчет ему ещё одно «спасибо» — и это снова самая малая часть его чувств. Чанбин говорит очередное «прости», и на этот раз приходится прямо возразить, что он ни в чём не виноват. Наоборот спас же. От этих слов он выглядит спокойнее и немного счастливее, кажется. Задерживает взгляд, прежде чем отпустить его к машине. Всё равно успевает подойти быстрее, открывает Хёнджину дверь (он очень оценил жест) и терпеливо ждёт, пока они не уедут.  Девочки определённо видели всё, но в такси почему-то молчат. Может быть, во второй машине что-то обсуждается, однако Черён и Джису молчат. Просто льнут к нему, держат за пальцы и извиняются, что трогают без разрешения, потому что волнуются. Хёнджин может их понять и не противится до самого конца поездки. Ему самому это нужно сейчас.  Дома у Рюджин и Йеджи Хёнджина спрашивают, нужно ли ему поговорить о произошедшем. Он устало говорит «нет» — и речи не заходит не только о мудаке-комике. Но и о Чанбине тоже. Что ж. Не то чтобы Хёнджин жаждет, потому что не знает, как объяснить свои чувства, просто ждал, что к нему могут быть вопросы.  Однако вместо этого они выбирают дерьмовый ужастик, устраивая лёгкую драку за варианты. Хван голосует случайно и создаёт перевес в сторону выбора Юны и Йеджи, хотя ему так всё равно, что он даже не помнит описание. Он знает, что девочки в любом случае будут самыми смешными, что бы они ни смотрели. А он вряд ли сможет пристально следить за всем происходящим на экране бредом.  На середине фильма они идут на кухню обновить закуски — приходится израсходовать весь домашний запас, но девочки говорят, что оно того стоит в этот раз и вообще не нужно париться. Хёнджин рассыпает все снеки по тарелкам и совершенно не ожидает, что немного пьяная Юна наклонится к нему и всё-таки скажет:  — Ты так долбануто влюблён в него, Хёнджин. Я думаю, он в тебя тоже.  У Хёнджина создаётся ощущение, что это их общая с остальными девочками мысль, которую высказала, не выдержав, только она.  И ему кажется, что она не до конца понимает, насколько сумасшедшую вещь сказала.  Для них это будто очевидно. Но для Хёнджина… другая сторона… По телу бегут мурашки, когда он в панике шёпотом спрашивает:  — Почему вы… ты решила, что тоже? Юна легко пожимает плечами. — Не знаю, — она отхлёбывает нездорово фиолетовую газировку и вздыхает. — Как на драгоценность на тебя смотрит.  Они успевают молча посмотреть друг на друга несколько секунд. Хёнджин так теряется, что не успевает спросить что-нибудь ещё или хотя бы ответить, а им уже пора возвращаться. И его оставляют с этими словами наедине — даже пока включен фильм, даже пока девочки хохочут рядом.  Он в тебя тоже. Драгоценность.  Хорошо. Ладно. Чанбин восхищён им, хочет его, оберегает его, ходит с ним гулять, делает комплименты, угощает, уважает, защищает, поддерживает, обнимает, держит, как хрупкое стекло, но при этом говорит о его силе, знает его секрет и никому не рассказывает…  То ли самое? То ли самое?  Он в тебя тоже. Драгоценность.  Но даже если предположить, что да, что за что-то Хёнджин ему понравился…  То проживание их чувств всё равно ощущается слишком разным. Стыд не уходит. Сомнения и ощущение, что он хочет недозволенного, — тоже. И облегчения не происходит.  Эта мысль — последнее, что он запоминает, а потом уже резко просыпается посреди ночи. Во рту сухо, его бьёт озноб, глаза почему-то болят, сердцу тоже как-то неспокойно. Может быть, снилось что-нибудь плохое, а Хёнджин не помнит.  Может быть, заболевает.  Он встаёт со своего спального места на полу и в темноте не особо разглядывает, все ли на месте, а потому немного пугается, когда обнаруживает на кухне Рюджин.  Она курит в открытое окно — а с сигаретой Хёнджин видел её в очень редких случаях. Когда остро хотелось отчислиться или когда она возвращалась после невыносимых семейных ужинов. А на этот раз…  Нога при шаге опускается на пол тяжело, и Рюджин подпрыгивает. Хёнджин подпрыгивает от того, что подпрыгивает она.  — Господи, напугал меня, — она хватается за сердце свободной рукой и спешно делает затяжку, будто Хван заставил её всерьёз понервничать сейчас. — Не делай так больше. — Извини, — он насмешливо фыркает и, чувствуя, как ступает на территорию личного, спрашивает с осторожностью: — Ты чего? Лицо Рюджин тускнеет. Хёнджин тоже подходит к окну. Свет оттуда кое-как освещает кухню, но ему всё равно кажется, что в темноте от них остались только красные волосы и голые конечности.  — За тебя переволновалась, конечно. Все мы.  Хёнджина укалывает стыд: глупый вопрос. За него переживают. А он всё никак не смирится с тем, что его никто не ненавидит за то, что он сложный друг. Что его всё равно любят. И он так сильно не хочет, чтобы они думали, что он не ценит их любовь.  Рюджин тем временем продолжает — с такой болью и надломленностью в голосе:  — Мы не… не знали даже сначала, что там произошло, успел он что-то сделать или нет. Я не знала, что делать. Мне так хотелось заплакать от отчаяния. Но ещё хотелось разбить ему лицо, сломать руки и ноги и утопить в кислоте. Но ещё хотелось обнять тебя, если бы ты позволил. Я всегда чувствую себя такой беспомощной, когда осознаю, сколько в мире существует опасности, которой вы можете подвергнуться. Моя смелость такая хрупкая, понимаешь? Какой бы я ни была уверенной, как бы сильно я ни дорожила вами, как бы сильно я вас ни любила, я не смогу уберечь вас от всех потенциальных угроз, — она всхлипывает и затягивается, и Хёнджин понимает: это действительно что-то сломало в ней сегодня.  Господи, как же ему жаль. Ему безумно, ужасно, непомерно жаль. Что это случилось, что это случается не только с ним, что эта потрясающая женщина должна чувствовать столько бессилия перед миром, в котором каждый океан всегда кажется ей по колено, что крошится сердце кого-то, чья стойкость обычно непоколебима и кому слишком больно переживать и осознавать свои слабости.  Хёнджину жаль. Но больше жалости он испытывает невероятную любовь и восхищение — и знает, что это момент, когда ему нужно выбрать правильные слова.  — Но ты можешь быть рядом. И ты всегда здесь, — тихо, но с оживлением подхватывает он, не обращая внимания на ком слёз в горле. — И ты всегда лучшая для нас. Никто так не будет бороться за нас, как ты, даже если весь мир обернётся против. Ты будешь делать это до последнего. И поддерживать с тем же упорством, с которым хочешь уберечь. — Она всё так делает. Сражаться — так со всей яростью. Любить или ненавидеть — так со всей силой. Никаких полутонов. — Это так драгоценно в тебе, Рю. Да, твои возможности не безграничны. Но ты делаешь всё, что возможно в этих границах.  Она не сразу отвечает, но смотрит с каким-то вопросом или даже надеждой — на то, что это правда. Горечь не сходит с лица. Конечно, это не утешит её целиком и сразу, и Хёнджин продолжает говорить от всего сердца — красного, как любовь и розы:  — Я так люблю тебя. Вас. Я сталкивался с таким количеством плохих людей, что мог бы уже давно перестать верить в любовь и доброту, но… я не могу. В том числе благодаря вам. Насколько ужасны они, настолько прекрасны вы, и это возвращает меня в равновесие и не даёт совсем уйти на дно. Я помню, что есть не только ночь. Но и день, наступающий после неё, тоже, какой бы невыносимой она ни была.  Рюджин, оставляя сигарету тлеть на краю пепельницы, тянется обнять его. Хёнджин принимает с готовностью подхватить её — и благодарностью за то, что она подхватывает его.  — Это всё так ужасно, я не знаю, — шепчет она севшим от слёз голосом. — Стоит только выглянуть из нашего пузыря или чему-то вторгнуться в него, так просто переполняешься безумным страхом до краёв.   Хёнджин прикрывает глаза, гладя её по спине.  — Я знаю. Это правда.  Рюджин вздрагивает от того, как сильно всхлипывает, но потом вдруг умолкает. Они дают себе эти несколько необходимых минут молчания — если не для подумать, то хотя бы утешиться. Чужое дыхание понемногу выравнивается. Рюджин собирает осколки себя, и Хёнджину, даже если он, кажется, никогда не видел её настолько разбитой, это знакомо: она никогда не грустит подолгу. Не хочет убивать унынием себя и других, поэтому быстро возвращается в состояние активности. Правда, на этот раз она возвращается скорее в сосредоточенность и тихую решимость.  Ей хочется покурить ещё. И только с новой сигаретой в руке она, чуть помедлив, спрашивает:  — Хёнджин, ты всё ещё можешь не вдаваться в детали, конечно, но… я бы хотела знать, если ты позволишь. Скажи, это… травма, связанная с сексуализированным насилием?  — Нет, — отвечает Хёнджин почти сразу и обнаруживает, что ему тоже хочется чего-нибудь мнимо успокаивающего, и чья-то бутылка яблочного сидра, оставленная на столе, оказывается очень кстати. Он задумчиво болтает его, как в бокале, и говорит: — Я бы сказал физическим насилием и травлей. Просто… — Хёнджин прокашливается и запрокидывает голову, выдавливая из себя слова с трудом, но ему так хочется сказать их сейчас: — Напомнило ощущение беспомощной жертвы. И я замер. В какой-то момент страх стал всегда парализовать меня, и каждый раз, когда случаются подобные эмоциональные состояния, когда я в них погружаюсь, я начинаю ощущать себя просто как тело. Это происходит с телом. Это не я. Меня там нет. Это… звучит ужасно и болезненно, наверное, но бережёт меня в каком-то смысле от того, чтобы я окончательно не тронулся.  — Твою мать, — ругается Рюджин на выдохе. — Мне так жаль, Хёнджин. Я снова хочу пробить ему череп и сварить в кислоте. Всем им. Суки, не заслужившие ни минуты покоя в жизни.  Да. Да, Хёнджин знает. Но они ведь даже не икают, когда он думает о них. Им всё равно.  Он отпивает так много, что морщится как от целого лимона во рту.  — Но знаешь… — продолжает он после этой паузы на «залить боль», вздыхая, и его голос неосознанно теплеет, — в этот раз я пережил кое-что другое. Важный момент, когда я как будто что-то закрыл им. Меня не спасали из ситуаций, когда я был жертвой, ни разу. Иногда поддерживали после, но ощущения абсолютной беспомощности меньше не становилось. А здесь… впервые действительно вытащили. И мой мозг больше сконцентрирован на этом. Он… — Хёнджин издаёт смешок от того, как глупо хочет выразиться, — очень приятно удивлён. Может быть, тоже какая-то защитная реакция. Поддержка в переключении на что-то другое. Не знаю.  Он, конечно, умолчит, насколько важно, кто именно это сделал и как много он о нём думает. Но Рюджин наверняка понимает хотя бы отчасти.  — Формулировка пиздец, — прямо говорит она, уже куда больше похожая на себя обычную. — Но я так рада, что он не успел зайти слишком далеко. Спасибо твоим волейболистам. Хорошо сработано.  — Да, — коротко соглашается Хёнджин и не совершает никаких других телодвижений (рта, по крайней мере), чтобы не выдавать себя лишний раз, но Рюджин, понаблюдав за ним всего несколько секунд, усмехается и бесстыдно комментирует увиденное:  — Господи, что с тобой делает этот мужик. Одно упоминание — сразу расцвёл.  Ты так долбануто влюблён в него. Я думаю, он в тебя тоже.  Хёнджин глупо улыбается, глядя перед собой.  — У меня нет оправданий, веришь, нет? — Верю, — кивает Рюджин. — Я и не жду. Ты выглядишь счастливее, а за это оправдываться не надо. Хотя… всё не так идеально, кажется? Она смотрит на него с ожиданием. Хёнджин отвечает так, чтобы она не подозревала ни в чём Чанбина абсолютно незаслуженно:  — С ним всё в полном порядке. Это я… сложный. У меня сложные чувства.  Рюджин быстро понимает, что ничего толкового из него не вытянет. — Буду рада поговорить об этом. Но вообще лучше поговорить вам, — хотя ещё одну попытку вызнать побольше предпринимает: — Вы же не… признавались друг другу?  Хёнджин качает головой. Как же ему стыдно за то, как сильно он хочет кого-то, кто не его, кто не обещал себя ему, кто не так давно знает его, кто не испытывает такую же жажду, даже если та самая нужная симпатия есть — но Рюджин права насчёт поговорить. И Хёнджину лучше вбить это себе в голову, пока он ничего не натворил.  — Ну ничего. Можно завтра как раз попробовать.  Да. Можно.  Хёнджин пьёт и снова морщится. Молчит какое-то время. Думает, что должен сказать кое-что ещё.  — Мне жаль, если это всё выглядит не очень честно по отношению к вам. Что вы те, кто всегда рядом и делаете для меня всё, но я всё равно оставался в очень тяжёлом положении, а потом пришёл какой-то мальчик и так ощутимо начал двигать эти плиты. Я очень ценю вашу поддержку и заботу, правда, они всё это время давали мне жить и надеяться хоть на что-то хорошее, просто…  Он мнётся, не зная что «просто». Как будто очевидное «я влюблён» объясняет всё для Хёнджина, но не для других. Они не знают, что он в это вкладывает. Какие тонкости отношений с Чанбином, его характера, поведения, слов и поступков так влияют на него. И пока он думает, как правильно выразиться, чтобы не сделать хуже — если… если вдруг и так было плохо, если вдруг девочки чувствовали себя обиженными и недооценёнными — Рюджин не дожидается и прерывает его, не в силах слушать дальше:  — Не пей больше, ради бога, а то начинаешь ебать себе и мне кастрюлю по поводу, который совершенно того не стоит, — Хёнджин смотрит на неё стыдливо, неуверенно и вопросительно, и она продолжает, действительно поражённая его подобием извинений: — Ты типа… извиняешься за то, что тебе становится лучше? Слушай, э-э… вот тебе моя пьяная метафора. У цветочка может быть классная почва. Но если цветочек живёт в ядерном постапокалипсисе, то хрена с два он даже с чудом сохранившейся почвой будет цвести так, как должен, и жить долго и счастливо. Ему нужна здоровая атмосфера. Вода, тепло, солнце, воздух. Мы рады поддерживать её, понимаешь? И что… у тебя появился человек, который сделает для тебя то, чего не можем мы, даже если тоже заботимся о тебе. Я вижу, в какой любви ты нуждаешься. По-моему, ты очень чётко проводишь границы между дружеской и романтической любовью. Они для тебя разные, и самоощущение, требования и ожидания от них у тебя тоже разные. Поэтому… я не вижу ничего удивительно в том, что для серьёзных сдвигов тебе понадобился именно партнёр, пока мы в целом окружали тебя атмосферой любви и заботы. Чтобы ты понемногу привыкал к этому. Знал, что ты всё это заслужил. Чувствовал себя увереннее, когда найдёшь себе ещё дорогих людей. Попросту не утопал в бесконечном беспросветном мраке, в котором нет места хорошим вещам. Я понимаю, что это тоже важно. Что для исцеления тебя и в теплицу надо поместить, и активно воздействовать на тебя. Да, уже не нам, но мы все на одной стороне. Я думаю о твоём состоянии, а не о том, что ты тварь неблагодарная. И надеюсь, что ты сделал действительно правильный выбор, Хёнджин, — Рюджин наконец на мгновение умолкает. — Ну что ты ревёшь? Всё, не говори ничего об этом больше, а то я реально обижусь. Мы желаем тебе только самого наилучшего. А как и через кого ты этого добьешься уже второстепенный вопрос.  — Ну тебя, — некрасиво всхлипывает Хёнджин и снова лезет к ней обниматься, не способный выдавить что-то более внятное, чем несколько «спасибо». Он не знает, чем заслужил эту любовь. И мысль о том, что просто тем, что они друзья, всё ещё кажется невероятной.  — Будь счастлив, блин, ты понял? — Рюджин треплет его по голове, еле доставая, и, возможно, тоже снова плачет. Но это хорошие слёзы. У Хёнджина такие же. — Понял.  Он смеётся, и они стоят так какое-то время. В доме тихо, никто не просыпается. Рюджин говорит, что им тоже пора вернуться, а то Йеджи, если очнётся, быстро затоскует без своей девушки-подушки, а Шин не может такого допустить. Хёнджин соглашается — он тем более довольно пьян, и его клонит в сон.  Он не может быть уверен, что ему не приснится новый кошмар.  Но по крайней мере…  Он точно проснётся после него.

•••

Правда, после сна он чувствует себя окончательно заболевшим. Не… не совсем в прямом смысле. Уезжая к себе ещё держится, улыбается разве что немного нервно, а так никто ничего не замечает.  Не замечает того, что уже давно не маленькое чувство вот-вот поглотит его целиком. Хёнджин практически слышит это тиканье. Ощущает процентную шкалу. Как он всё погружается, и погружается, и погружается, пока от него ничего не останется.  У него есть время до караоке-бара, ещё достаточно часов. Но он так плохо запоминает, как коротает время. Как будто только скучает по Чанбину и листает блокнот с рисунками, листает блокнот и скучает по Чанбину. Это напоминает не просто о нём самом, но и о безопасности. Что липкая, вязкая, мерзкая темнота отступила. Спасительное вызволение из кошмаров смешивается с болезненностью состояния, приводя Хвана в чуть ли не самое большое отчаяние, которое он когда-либо испытывал в жизни.  Он так… тоскует. И сумасшедше хочет сделать с этой тоской хоть что-нибудь.  Сделать что-нибудь. Хёнджин должен был придумать, как не сделать их отношения с Чанбином неловкими. В идеале — улучшить.  Хёнджин должен был вбить себе в голову, что поговорить — это единственно правильный вариант, нужно только подобрать слова, чтобы не звучать как конченый извращенец с пугающе навязчивыми идеями.  Но вот он — наедине с самим собой, и события последних недель обрушиваются на него неподъемной тяжестью, без конца мелькают в голове словами и образами. Господи, вот он, бесцельно бродит по дому, не находя себе места и изнывая, как от сорокоградусной температуры тела. Хочет столько же любви, только другой, не дружеской, настолько сильно, что уже не знает, как это скрывать. Куда это деть, как это сдержать, как не закончить вечер чем-то непоправимым…  Блять. Блять. Блять.  Чанбин, Чанбин, Чанбин.  Влюблённость должна быть красивой, мягкой и воздушной, да? Как предложение Чанбина поспать в библиотеке. Как его комплименты. Как его взгляд, когда они вместе смеются. Как стремление позаботиться о базовых потребностях Хёнджина. Как тепло и надёжность его рук. Как его розовая толстовка. Вот так это должно быть. У Хёнджина внутри должны быть бабочки и желание просто увидеться. Поговорить. Очаровательно поулыбаться друг другу.  Разойтись по домам. Глупо хихикать, пока они переписываются ночью.  Мало. Мало. Мало-мало-мало. Влюблённость Хёнджина напротив ощущается такой всепоглощающей, тяжелой и горячей.  Час.  Он хочет трепетных доверительных касаний — таких, какие может дать только кто-то очень влюблённый. Чтобы Чанбина не пугали и не смущали его трещины, как не делали никогда до этого, чтобы он защищал и держал его дальше, чтобы заботился и нежил, чтобы не уходил и не делал этим больно. Чтобы всегда оставался собой — таким, каким невероятно нравится Хёнджину.  Два. Хёнджин хочет, чтобы он смотрел только на него. Чтобы ни на кого так больше не смотрел, как на него, чтобы никого так сильно не хотел, как его. Быть для него самым особенным. Центром внимания. Парнем, достойным его наибольшего восхищения. Который заслуживает глубокой, крепкой, преданной, романтичной любви, заслуживает того, чтобы с ним обращались, как с принцем, сокровищем, драгоценностью.  Три. Он хочет его поцелуй. В губы, в шею, в плечи. Чувствовать его улыбку губами. Его тело, его ответное доверие, его душу, его любовь. Его объятие, ещё крепче и интимнее, чем раньше. Его сильные руки, осторожно пролезающие между шипами к сердцу и мягко разводящие его ноги в стороны. Чтобы он касался и чувствовал, какой Хёнджин на самом деле горячий изнутри, какой отзывчивый и ласковый. Чтобы видел его полностью открытое лицо и обнажённое тело, как он рассыпается и расцветает под ним — и любил только больше и больше.  Четыре. Хёнджин хочет, чтобы Чанбин был его.  Хёнджин хочет его целиком.  И дохуя он хочет, вот что.  Он… он знает, он знает ладно? Это так бесстыдно. Непозволительно много. Он хочет — и он слишком не уверен, что действительно заслужил, и не может просить и ждать столько. Но может быть… может быть если…  — Хёнджин чувствует, как всё дальше и дальше его сознание уплывает от варианта со словами к варианту с действиями —  Может быть, Чанбин не откажет ему в маленькой просьбе?  Ненамного. Ненадолго. На чуть-чуть, не имея право на большее и дольше. Не имея права на то, чтобы Чанбин весь был его. Может быть, хотя бы несколько часов успокоят огненную бурю внутри, подлечат его, уберут симптомы, вернут из состояния сгустка желания в человека — даже если очень несчастного и понятия не имеющего, что дальше?  Что-нибудь. Сделать хоть что-нибудь. Сейчас. Прямо сейчас.  Хёнджину так сильно это нужно, что становится только больнее и невыносимее с каждой минутой. Он бросает и бросает на кровать одежду и косметику, которые ему не подходят, от отчаяния. Тело дрожит, оно тяжёлое и горячее, как влюблённость, голову дразнят и мучают образы — очень желанные и очень постыдные. Но Хёнджину уже почти всё равно. Места для стыда больше не осталось.  Чанбин тоже хочет его. Чанбин не должен ему отказать.  Разделить всё на двоих.  Коснуться, погладить, поцеловать.  Смять, сжать, схватить.  Закричать, заскулить, задохнуться.  Глубже, сильнее, осторожнее.  Ах-ха.  Да. Да. Сейчас.  Когда Хёнджин готов идти, он не знает, что именно будет делать, и даже не чувствует, что у него есть чем подумать об этом — каждая клеточка его разгоряченного, как лава, тела пульсирует одним «сейчас, сейчас, сейчас».  Чёрт, блять, возьми.  Если любовь — это сила,  то Хёнджин готов сегодня снести ей весь мир.