Трещины во льду

Они снова целовались. На этот раз — не спеша, будто пытались заучить друг друга наизусть. В их комнате было полутемно, только огонь в камине отбрасывал на стены колышущиеся тени. Пальцы касались обнажённой кожи, дыхание перемешивалось. Но в какой-то миг — он даже не понял, в какой — между их телами пробежал лёгкий электрический разряд. Тепло. Свет. Сильный толчок магии, будто воздух вокруг плотнее стал. Гермиона резко отпрянула, приложив ладонь к виску. — Что это?.. — выдохнула она. — Я… слышу… твою мысль? «Ты опять волнуешься, Грейнджер?» Драко застыл, выпрямившись, сердце ухнуло вниз. — Это я… я этого не говорил вслух, — прошептал он, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Но я только что это подумал. Гермиона побледнела. Её губы дрогнули, она заморгала, словно пытаясь вернуть себя в тело: — Это… невозможно. Но в следующую секунду она ощутила его страх. Настоящий. Глубокий. Древний, как будто в ней на секунду зазвучал голос из другого сердца. Колени подогнулись. Он сделал шаг назад. — Ты почувствовала это…? Она слабо кивнула. Несколько секунд тишины давили между ними. — Это магия, — сказал он наконец, тихо, как будто боялся, что произнесёт что-то опасное. — Какое-то связывающее заклинание. Или… мы сами его вызвали. От эмоций. — От эмоций? — Она покачала головой, почти в панике. — Это звучит как нечто из древней теории Закрепляющих обетов. Или… привязок душ. Это может быть опасно, Драко. Мы не знаем, с чем имеем дело. Он опустил взгляд, сжав пальцы в кулак. — Я и без этого чувствую себя от тебя зависимым, — процедил он. — А теперь, выходит, мы буквально… слились? Гермиона подалась к нему ближе. Голос был мягким, но внутри — дрожал: — Нам надо выяснить, как это остановить, — прошептала она, всё ещё не в силах отвести взгляд. — Хотя… — Хотя? — Он поднял бровь, но внутри уже знал ответ. — Это не обязательно плохо, — призналась она слабо, почти не веря себе. — Только… пугает. Он хрипло усмехнулся, но глаза были серьёзны: — Меня пугает то, что ты теперь можешь узнать, какой я внутри на самом деле. Всё то дерьмо, что я прячу даже от себя. — А я думала, ты — пустой. — Она криво улыбнулась. Он тихо хмыкнул, и снова настала пауза. Огонь в камине потрескивал. — Что, если мы так и не сможем разорвать эту связь? — спросила она, не глядя на него. Голос дрожал, как будто за этим вопросом стояло нечто большее: страх быть привязанной навсегда, без выбора. Он сел на край кровати и посмотрел ей прямо в глаза: — Что, если мы не захотим? Она повернулась к нему, медленно, будто этот ответ был слишком близко к её собственным мыслям. Взгляд её смягчился, и в уголках губ дрожала улыбка. — Тогда нам придётся научиться жить… так, будто ты в моей голове 24/7, — она хмыкнула, опираясь лбом о его плечо. — Хотя бы перестань думать о сексе, ладно? — Ни за что, — прошептал он, целуя её в висок. — Но я постараюсь думать об этом... тише. Она рассмеялась, и на мгновение связь будто затихла — как спокойное дыхание между двумя сердцами.

***

Эта связь испортила им весь день. С утра Гермиона сидела в библиотеке над книгой по Зельеварению. За последние полчаса она прочла одну и ту же строчку восемь раз. На лбу выступил пот, хотя в помещении было прохладно. В груди — знакомое чувство, но совсем не из её настроения. — О, Мерлин… — прошептала она и отложила перо. — Драко Малфой, ты издеваешься. Она зажмурилась. Перед внутренним взором — мелькнула вспышка. Тепло. Его дыхание. Руки, что двигаются под рубашкой... Они же только вчера это обсуждали: не фантазировать при связи! — Перестань. — Она сказала это почти вслух. Из-за полки послышалось глухое покашливание. Гермиона резко покраснела. Конечно. Рядом сидит Пэнси. Она вытащила пергамент, сердито нацарапала: «Прекрати думать об этом. Я в библиотеке, Малфой.» Спустя несколько секунд пришёл ответ — у неё в голове. «А я — в душе. Плохое время?» Она едва не вскрикнула. Во время обеда. Драко вальяжно сидит рядом с Гермионой. Ест яблоко. Бросает ей лукавые взгляды. — Ты даже не стыдишься, — буркнула она, не глядя. — Мне стыдно? За то, что я думаю о своей девушке? — Он усмехнулся. — Ну прости, Грейнджер, магия не выбирает, когда я тебя хочу. — О, прекрати. Все чувствуют, когда ты заводишься. У меня на завтраке дрожали руки от твоих фантазий про нас на метле. — Она яростно резала картошку. Он хмыкнул. — Честно? На метле ты выглядишь неплохо. Она толкнула его в плечо.

***

Кабинет был просторным, обшитым тёмным деревом, с витражными окнами и старинными полками, где книги будто сами следили за разговором. Всё здесь пахло историей — и чем-то старым, пыльным, зловещим. Драко ждал, стоя у стола. Когда дверь открылась, он даже не удивился. — Зачем ты приехал в школу? — спросил он, без приветствий. Люциус Малфой вошёл, как в собственный дом: грациозно, уверенно, с тростью в руке, словно просто пришёл проверить свои владения. — Проверка программы, — произнёс он с лёгкой ухмылкой. — Попечительский совет решил убедиться, что Хогвартс всё ещё место для магии… а не политического цирка. — Он осмотрел кабинет с театральной брезгливостью. — Хотя, похоже, тут уже давно играют спектакль. А ты, похоже, решил использовать эту реформу… как повод для постельных экспериментов? — Значит, ты не мог просто прислать сову? — Драко скрестил руки на груди. — Или тебе просто не терпелось лично убедиться, с кем я сплю? — Ах, Драко. — Люциус развернулся к нему, и голос его стал ледяным. — Даже не притворяешься, что это что-то большее, чем физическое увлечение. Или ты теперь романтик? — Это не твое дело, — отрезал он. — У нас с Гермионой всё настоящее. — С Гермионой. — Люциус смаковал имя. — Грязнокровка, выросшая на книжках и мечтах. Ты серьёзно думаешь, что она выдержит давление? Что её примут? Что ты сможешь с ней… построить хоть что-то? — Она умнее, сильнее и честнее, чем ты когда-либо был, — резко сказал Драко. — Она уже добилась большего, чем ты — со всеми твоими связями, титулами и собраниями. — Связи, титулы — это и есть сила, — прошипел Люциус. — А ты... ты выбрал быть ничем. Ради кого? Ради девчонки с фамилией, которую никто не произнёс бы вслух в приличном доме? — Это ты живёшь в музее. В пыли. В вымерших правилах. — Драко шагнул ближе, глаза сверкают. — Ты всю жизнь повторяешь: «чистота», «долг», «наследие». А я, наконец, понял, что ничего из этого не стоит жизни, в которой нет выбора. С ней у меня есть выбор. — Выбор? — Люциус рассмеялся. — Твой выбор — стать посмешищем для всех, кто хоть что-то понимает в иерархии. Ты позоришь свой род. Ты сжигаешь столетия магической истории ради каприза. Ты хочешь равенства? Тогда получай — ты теперь просто один из них. Без имени. Без силы. Без достоинства. — Да пошёл ты, — сказал Драко с таким спокойствием, что оно прозвучало страшнее крика. — Моё достоинство — в том, что я не прячусь за лоскутами "чистой крови". Пауза. Тишина. Только часы тикали где-то на каминной полке. Люциус приблизился и посмотрел на сына сверху вниз. — Она уйдёт от тебя. Рано или поздно. Как только поймёт, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. А ты останешься ни с чем. И я не помогу. Даже ради матери. Драко молча открыл дверь. — Вон. Люциус не пошевелился. — Хочешь избавиться от меня, как избавился от всего, что тебя воспитало? — Я отказываюсь жить твоей жизнью. — Его голос дрожал, но не от страха. — Я больше не твой проект. — Нет, — сказал Люциус, проходя мимо, — теперь ты просто чужой. Без имени. Без будущего. Он ушёл, а дверь захлопнулась за ним так резко, что книги на полке вздрогнули. И в этот момент Драко почувствовал укол в груди. Мгновенный, как укус. Как будто кто-то смотрел его глазами. Гермиона. Где-то — она всё это чувствовала. Он закрыл глаза и сжал кулаки. Эта связь стала адом. Особенно теперь, когда ему хотелось... скрыться. Быть один. Хотя бы на секунду.

***

Она почувствовала это сразу. Словно кто-то внезапно ударил изнутри. В животе сжалось. Пульс участился. Вкус чужой обиды на языке — металлический, тяжёлый. И злость. Всепоглощающая, тёмная, как будто ею хотели прожечь воздух. Но это была не её злость. Это был он. Гермиона почти бежала по коридору, ведомая как компасом. Она не знала, где он, но тело знало. Связь вела её. Она нашла его на лестнице у библиотеки. Он сидел, сгорбившись, на ступеньке, локти на коленях, кулаки сжаты так сильно, что ногти уже прорезали кожу. Губы были плотно сжаты, глаза остекленели. — Драко… — она тихо подошла, замерла в нескольких шагах. — Я всё чувствовала. Ты… ты в порядке? Он молчал. Потом поднял голову — резко, будто очнувшись. В его взгляде не было благодарности. Только раздражение. Оборванные мысли. Гнев. — Я не хочу, чтобы ты это чувствовала, — выдохнул он сквозь зубы. — Это. Всё. Это не твоё. Поняла? Гермиона вздрогнула, но не отступила. Она говорила мягко, но уверенно: — Но мы связаны. Я не могу просто выключить это. Даже если бы хотела. Она потянулась рукой, как будто хотела дотронуться до него — не прикосновением, а поддержкой. Но он резко отпрянул, словно она обожгла. — Хватит. Прекрати. Мне не нужна твоя жалость! — Это не жалость, чёрт возьми! — её голос сорвался. — Это забота! Это… любовь, если ты хоть раз позволишь себе её не отталкивать! Он вскочил. Всё его тело напряглось, как натянутая струна. Он задышал чаще, в глазах — бешенство, от которого ей стало не по себе. — Любовь?! — прошипел он. — Ты называешь этим вот это?! Это проклятие, Гермиона! Это... вторжение! Я не могу подумать — ты слышишь. Я не могу злиться — ты дрожишь. Я не могу дышать — и ты тут как тут, с глазами полными "понимания"! Да мне нечем дышать с тобой рядом! Она будто получила пощёчину. Но не от слов — от того, как он их произнёс. Громко. Безжалостно. Как будто хотел не просто выплеснуть боль, а уничтожить. — Ты думаешь, мне легко? — её голос задрожал, но она не отступила. — Я чувствую тебя каждую секунду. Даже когда не хочу. Даже когда я одна, а ты… злой, раненый, полный этой… этой ненависти. Ты не даёшь мне отдохнуть от тебя, даже если не рядом. — Так беги. — Он шагнул к ней. — Разорви. Скажи, что не можешь так. Прекрати играть в сильную. Ты не железная, Гермиона. Ты не вынесешь меня. Никто не выносит. — А ты когда-нибудь думал, что я не хочу "выносить"? — закричала она. — Я хочу быть рядом. Хоть как-то. Даже если это больно. Даже если ты орёшь. Даже если ты ненавидишь сам себя, и я это тоже чувствую! — Я не просил тебя, — отрезал он. — Ни о заботе. Ни о связи. Ни о том, чтобы ты лезла в мою душу, когда я хочу быть один! — А я не просила, чтобы ты поселился в моей голове! — она сжала кулаки. — Я не хотела этого. Но я не отказываюсь. А ты… ты всё время отступаешь. Прячешься. Как трус! Он замер. Это было слово, которое он не мог вынести. Он смотрел на неё — глаза бешено бегали, лицо побелело. — Трус? — повторил он. — Я защищаю себя. Потому что ты не знаешь, что у меня внутри. Что может прорваться. Я не хочу, чтобы ты это видела. — Уже вижу, — прошептала она. — Каждый день. Они замолчали. Невидимая стена стояла между ними, наполненная болью, страхом, любовью, обидой. Всё спуталось, запуталось, слилось. — Хорошо, — сказала она наконец. — Если ты хочешь быть один — будь. Но не думай, что я перестану чувствовать это. Не с такой связью. Она развернулась и пошла прочь, шаг за шагом сдерживая рыдания, потому что знала — он всё равно почувствует. А он остался. Стоял, сжав кулаки, смотрел ей вслед, пока её шаги не затихли. Всё внутри него кричало: Повернись. Догоняй. Обними. Но он не сдвинулся с места. Потому что впервые в жизни он по-настоящему боялся — не её. А себя.

***

Гермиона стояла возле кабинета МакГонагалл, сжимая в кулаке мятую записку с расписанием. Взгляд её метался, как у пойманной в ловушку птицы, но ноги оставались на месте. Она знала, что Люциус Малфой внутри. Знала, что обсуждает с преподавателями и попечителями «перспективы реформ». Знала, что у него есть власть. И всё равно не ушла. Когда дверь открылась, он вышел первым — высокий, безупречный, словно вырезанный из серебра и яда. Его мантия чернела на фоне тусклого коридора, трость ритмично постукивала о камень. Он остановился, заметив её, и приподнял бровь. — Ты — она, — сказал он, почти лениво, но с ядом в каждом слоге. — Та самая. Грязнокровка, привязавшаяся к моему сыну, как болячка. Что ж… — он смерил её взглядом, будто разглядывал дефект на антикварной вазе. — Дерзость, как вижу, не покидает ваш род. Даже когда стоите на коленях. Гермиона выпрямилась. Ни один мускул на лице не дрогнул. — Я не стану оправдываться за то, что между мной и Драко. Но вы должны знать: я не тяну его вниз. Я не угроза. Я человек, который уважает вашего сына — и его выбор. Люциус медленно усмехнулся. Это был не смех — скорее, демонстрация зубов. — Уважает, — повторил он. — Очаровательно. А ты думаешь, мне не плевать на ваши мелкие... школьные эмоции? Как будто этот юношеский бред способен что-то изменить? — Он шагнул ближе, и его голос понизился. — Я знаю, как вы работаете. Притворные принципы, красивые речи. И в итоге — вы ломаете. Медленно, незаметно. Он думает, что это выбор. А ты знаешь, что это ловушка. Гермиона сглотнула, но не отвела взгляда. — Он стал другим, — произнесла она. — С тех пор как выбрал свой путь. Сильнее. Увереннее. Свободнее. Разве это не то, чего вы хотели? — Я хотел, чтобы он был мужчиной, — прошипел Люциус. — А не… жалким мальчишкой, теряющим голову из-за мокрых простыней и магических всплесков. — Он не потерял голову, — спокойно ответила она. — Он просто перестал быть вашей копией. И я думаю, в глубине души вы это знаете. Он теперь — не вы. И это его выбор. Не мой. Не ваш. — Он всегда будет моим сыном, — зло прошептал Люциус, — а ты — временное помешательство. Пятно, которое, если не смоется само, придётся стереть. Ради его же будущего. Гермиона сжала челюсть. — Может быть. Но пока я здесь, вы не тронете его. И не сделаете вид, будто можете сломать то, чего не понимаете. — О, девочка… — Люциус усмехнулся, по-волчьи, без капли тепла. — Ты думаешь, ты его защищаешь. Но ты сама — его слабость. И в конце всё закончится одинаково: сломанным сердцем, разрушенной карьерой и воспоминаниями, от которых не отмыться. Он шагнул назад, направляясь к выходу, но на полпути обернулся, холодный, как тень в склепе: — Будь осторожна, Грейнджер. В таких играх всегда платят оба. Но только один из вас заплатит по-настоящему. Он ушёл, не дождавшись ответа. Его шаги стихли в коридоре, как удары молота. Гермиона осталась стоять одна, руки дрожали, ногти впивались в ладони. Она не заплакала. Не отвернулась. Но в груди горело чувство странной, горькой победы.

***

Кабинет был темен, за окнами сгущался вечер. Тени от книжных шкафов лежали на полу, будто когти. Люциус сидел в кресле у камина, мантия с серебристой вышивкой струилась по подлокотникам, в руке — бокал коньяка цвета жидкой меди. Когда дверь отворилась, он не обернулся. — Я надеялся, ты заглянешь. После... представления у кабинета директора. — Он сделал глоток. — Хотя нет, скорее ожидал, что спрячешься в спальне своей подружки. Драко вошёл, прикрыл дверь за собой. Постоял у порога. Руки в карманах. Вид уставший, но опасный. Глаза — как лёд. — Ты разговаривал с Гермионой? — Разговаривал? — Люциус повернул голову и усмехнулся. — О, мой бедный мальчик. Она разговаривала. А я... слушал это жалкое зрелище. — Что ты ей сказал? — Меньше, чем хотелось бы. Была мысль — спустить её с лестницы за попытку читать мне морали. Но, знаешь ли, времена нынче... демократичные. — Он поставил бокал. — Интересно, она репетировала этот монолог перед зеркалом? Всё так чётко: “Он стал другим. Сильнее. Свободнее. Это его выбор.” Он нарочито смягчил голос, издеваясь, как будто пародировал наивную девчонку из школьной постановки. Драко скрипнул зубами. — Она пыталась быть вежливой. — Она пыталась быть моей ровней, — оборвал Люциус, резко вставая. Его рост, осанка, вся фигура источали холодную силу. — А это, мой мальчик, самое жалкое заблуждение в этой истории. — Она умнее тебя, — прошипел Драко. — Возможно. — Люциус подошёл ближе, шаг за шагом. — Но интеллект не делает её чистокровной. Не делает её одной из нас. Ты всё ещё не понимаешь, в чём суть? Она может быть кем угодно — ты останешься сыном Малфоя. С этим именем, этой историей. И с этим клеймом на лбу — ты выбрал её. — Я выбрал себя, — резко сказал Драко. — Не тебя. Не то, во что ты хотел меня превратить. Люциус остановился, наклонил голову. — И что ты теперь? Герой? Или просто мальчишка, которому впервые дали почувствовать, что его любят — и он сразу сдался? Молчание. Камин трещал. В углу с потолка капнула вода. — Я не сдался, — сказал Драко глухо. — Я борюсь. За то, что для меня имеет значение. И знаешь что? С ней я — настоящий. Не твоя тень. Не твой наследник. Я — я. — Настоящий? — Люциус снова усмехнулся. — Ты так говоришь, будто знаешь, кто ты. А ведь ты всё ещё мальчик, с пеленами на глазах, только теперь они пахнут её духами. Драко подошёл ближе. Между ними осталось два шага. — Ты злишься, потому что она не боится тебя. Потому что не сгибается, как ты привык. А ещё — потому что мне с ней хорошо. По-настоящему. — Хорошо? — Люциус говорил почти шепотом, но от этого его голос стал опаснее. — Счастье, сынок, не стоит крови рода. Оно не переживёт первых же трудностей. Оно исчезнет, когда тебя отвергнет общество, когда закроются двери, когда ты поймёшь: один выбор может стоить всего. — Если всё — это быть тобой, — сказал Драко, — тогда пусть сгорит к чертям. Они смотрели друг на друга. Отец и сын. Свет и тень. Связанные одним именем, но уже чужие. — Ты будешь жалеть, — сказал Люциус. — Когда всё пойдёт прахом, и она уйдёт, и у тебя ничего не останется, кроме пустых воспоминаний. Ты вспомнишь этот день. Драко кивнул. — Может быть. Но хотя бы я буду помнить, что это был мой выбор. А не твой приказ. И он вышел, не оборачиваясь. За дверью каменный коридор показался прохладным и честным. Впервые за долгое время. А в кабинете Люциус остался один. И, хотя на лице у него была всё та же надменная маска — в глубине глаз что-то дрогнуло. Почти незаметно.

***

Он почувствовал это, как только она заговорила. Гнев. Не его. Её. Он чувствовал, как в ней волной поднялся страх, боль, стремление защитить. Он нашел ее одну в общей гостиной и прошипел: — Ты говорила с ним. — Да, — твёрдо ответила Гермиона. — Потому что ты не мог. Потому что я не могу просто стоять в стороне, когда тебе больно. Он вскочил, глаза метали молнии: — Я не просил тебя! Ты думаешь, ты можешь разрулить всё своей чёртовой моралью? Это мой отец! Это мой позор. Не лезь туда! — Мы связаны, Драко! Я не могу не чувствовать это, не замечать! Я люблю тебя, чёрт возьми, и если бы ты хоть раз попробовал... — Не надо! — выкрикнул он. — Не смей говорить это, когда ты только что пошла за моей спиной! Она сделала шаг назад, словно он ударил её. В груди жгло. В глазах — слёзы. — Хорошо. Тогда сам варись в этом. Я устала бороться за нас одна. И ушла. А он остался, чувствуя, как её боль пульсирует у него внутри. И его собственная — давит, душит, не отпускает. Он провёл ладонями по лицу и прошептал: — Что я, блять, творю?.. Вечером они сидели в своей комнате, все еще не разговаривая. Гермиона вздохнула и опёрлась головой на холодное стекло. Драко тихо перелистывал какую-то книгу, но её не читал. Его мысли были далеко. И вдруг — удар. Рывок, как будто её выдернули из тела. Как будто она падает. Перед глазами — темнота, потом вспышка. — Нет… — выдохнула она, хотя уже не была собой. Она была им. Его глазами. Его сердцем. …Маленький Драко сидит в углу кабинета. Голоса гремят: — Ты не будешь с ней общаться. Она полукровка. Это ниже твоего достоинства. — Но она — моя подруга! Мы вместе играли! — Ты не понимаешь, Драко. Это важно. Это твоя кровь. Это честь рода Малфоев. Мальчик дрожит. Он сжимает маленькую ладонь в кулак. Хочет закричать, но молчит. Слёзы на глазах. Он смотрит в зеркало. И говорит себе: — Не показывай. Никогда не показывай. И снова — темнота. Дальше — обрыв. Возвращение в реальность как удар грудью о поверхность воды. Гермиона резко выдохнула, вцепившись пальцами в край подоконника. — Ч-что это… — прошептала она. Драко смотрел на неё, побелев, с глазами, полными ужаса. — Ты видела? Она молча кивнула. Он вскочил с подоконника и присел перед ней на коленях. — Я не хотел. Я не знал, что это возможно. — Он дышал тяжело, как после бега. — Это была просто… мысль. Воспоминание. Ты не должна была… — Почему ты никогда не говорил об этом? — Потому что я привык молчать! — рявкнул он и начал ходить по комнате. — Потому что это то, чем мы питаемся, Грейнджер. Позором, страхом, репутацией. Ты думаешь, я гордился этим? — он стукнул себя в грудь. — Я мечтал, чтобы отец заткнулся. Чтобы можно было дружить с кем угодно, любить кого угодно. Только я не знал, что у меня вообще будет этот шанс. Она медленно подошла, глядя прямо в него. Не жалостью — пониманием. — Ты не виноват в том, как тебя учили. Но ты сам выбрал — стать другим. — А если я всё равно останусь тем мальчиком, который боялся? — прошептал он. — Если это не выжечь из себя до конца? Она дотронулась до его груди. Туда, где билось сердце. — Тогда мы будем выжигать вместе. Он посмотрел на неё. На её серьёзное лицо, в котором была и сила, и мягкость. И впервые — не оттолкнул. Только закрыл глаза. Она медленно протянула руки под его подмышки и обняла за талию, кладя голову на его все еще вздымающуюся грудь. Начала успокаивающе гладить по спине, говоря, что они справятся вместе. — Нам нужен… кодекс, — Гермиона подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Кодекс? — Да. Когда ты заводишься — предупреждаешь. Когда я злюсь — медитирую. Никаких… фантазий в общественных местах. И НИКАКИХ фраз вроде "на метле ты выглядишь неплохо". — А если ты выглядишь неприлично даже в свитере? — Малфой. Он ухмыляется. Она вздыхает. — Мы не сможем так жить вечно. Он садит ее рядом с собой на кровать, касается её руки. — Может, и нет. Но пока мы связаны — лучше с юмором, чем с паникой. Правда? Она, не выдержав, улыбается. — Ты невозможен. — И ты всё равно рядом. Даже если я думаю об этом на метле. Она смеётся. Он улыбается. А в груди у обоих — щемящее, но почти приятное ощущение: не одиночества. Они связаны. И это, как ни странно, становится нормой.