Bad Habits

К тому времени, как Осаму возвращается домой, он слишком устал, чтобы даже злиться на сына, который криво припарковал машину на подъездной дорожке. Обычно он чувствует некоторое раздражение и злость, но сегодня был долгий день. Половина информации не подтвердилась, а другую половину пришлось выбивать из информатора силой, и теперь на костяшках его пальцев кровь, которая портит тональный крем, покрывающий его татуировки, и сейчас два часа ночи, он измотан и едва ли продвинулся сегодня хоть на шаг, а завтра будет ещё больше работы. Так что да, когда он видит машину, припаркованную так, будто Шуджи слепой... Ему уже всё равно. Это просто плюс ещё одна неприятность вдобавок к его плохому дню. Он даже не удивлён. — Добро пожаловать домой. — ворчит он про себя, прежде чем припарковать мотоцикл на крошечном свободном месте. По крайней мере, машина закрыта. Ему придётся переставить её утром, но это проблема для будущего Дазая. Однако у него есть проблема, которой он никак не ожидал: Когда он открывает дверь, входит в тёмный дом, и собирается повесить ключи на крючок... Громкое рычание разрывает тишину, заставляя его застыть на месте. Осаму потребовалось много времени, чтобы преодолеть свой страх перед собаками. Он возился с Козо и Йоко, когда они были ещё слишком малы, чтобы быть оторванными от своей мамы, спал с ними, носил их с собой повсюду в качестве терапии. Ему пришлось научить их команде, которая приказывала им немедленно отступить и лечь, как только он начинал паниковать. Ему пришлось бороться с ними, надев на руку рукав от укусов, пока он не убедился, что они не добавят к множеству других его шрамов новые. Ему потребовалось много времени, чтобы избавиться от всех плохих воспоминаний, но... Когда это рычание проносится по воздуху, злобное и опасное, явное предупреждение и прелюдия к чему-то большему... На мгновение ему снова пятнадцать, он загнан в угол, а собаки приближаются, рыча и брызгая слюной, выслеживая его. Он понимает, что никто не придёт ему на помощь. Потому что он именно там, где и должен быть. Первое правило мафии, Дазай: Твои подчинённые должны бояться тебя больше, чем уважать. Шаг назад. Ему больше не пятнадцать, он не в мафии и больше не беспомощный, напуганный ребёнок. Он не находится во власти Мори, и не зависит от его прихотей или настроения. Он взрослый мужчина, это его дом, а это – его собаки. Которые не стали бы рычать на него без причины. Света от уличных фонарей достаточно, чтобы он отражался в их глазах, сверкая в двух разных местах комнаты. Они смотрят на него, не отрываясь, словно ждут повода наброситься. Он осторожно нажимает на выключатель, и в гостиной загорается свет. И оказывается в странной ситуации, с которой он не совсем уверен, как справиться. Во-первых, Козо лежит между входной дверью и лестницей. Он поднял голову и пристально смотрит на него. Обычно Козо спит на кухне. Наверное, думает, что так его раньше накормят. Он спит на боку, и его шерсть достаточно длинная, чтобы у него был вид «взбитой подушки», которая выглядит помятой с той стороны, на которой он спал. Теперь его шерсть гладкая и аккуратная, так что, очевидно, он на самом деле не спал. Он просто... лежал между лестницей и диваном? Ждал? А вторая часть — самая странная из всей ситуации. Йоко лежит на диване. Обычно он бы напомнил ей, где её место, потому что ни ей, ни Козо нельзя лежать на диване (их когти быстро рвут ткань, и шерсть везде), но она сидит, положив передние лапы на спинку дивана, задние всё ещё на подушках, опустила голову и не сводит с него глаз. И она рычит на своего хозяина даже сейчас. Что, чёрт возьми, случилось? Его не было всего несколько часов, и этого времени определённо недостаточно, чтобы его собаки потеряли всякое представление о манерах и дрессировке и определённо недостаточно, чтобы они набросились на него. Он осторожно наклоняется, заглядывая сбоку на диван, чтобы увидеть, что или кого она так яростно охраняет. О. Это... Накахара? Свернулся калачиком на диване и крепко спит. Он даже не знал, что Чуя будет здесь сегодня. Очевидно, что-то случилось, раз собаки так встревожены, но дом выглядит нормально, а система безопасности не тронута. Он смотрит на парня, который свернулся калачиком, насколько это возможно, и оглядывается на Йоко, которая практически стоит на нём, охраняя. Честно говоря, он понятия не имеет, что происходит, и не может выяснить это, не разбудив его. Чтобы сделать это, ему нужно пройти мимо Йоко. Поскольку он пока не хочет, чтобы ему откусили пальцы, то не трогает её. Вместо этого он подходит к Козо, опускается на корточки рядом с ним и протягивает руку, чтобы тот обнюхал её. Он гораздо спокойнее, хотя его очень заинтересовала кровь на костяшках пальцев Дазая, и он довольно долго обнюхивает его руку. Когда он не двигается, Осаму кладёт другую руку ему на голову и ласково треплет за уши. — Что тебя так беспокоит, мальчик? — бормочет он, переводя взгляд на лестницу. У него начинают появляться подозрения, основанные на том факте, что Козо лежит перед лестницей и загораживает путь к ней. И ему не нравятся ни одна из тех мыслей, что возникает в его голове. Даже самая безобидная заставляет его стиснуть зубы, а внутри него начинает закипать гнев. Как только Козо устраивается поудобнее, он идёт на кухню, оставляя Йоко немного успокоиться, прежде чем он осмелится подойти к ней. Он моет руки, быстро готовит себе что-нибудь лёгкое на ужин, а потом... Начинает размышлять. Очевидно, что-то случилось. Собак не так-то просто разозлить, и тот факт, что они охраняют Чую после того, как он некоторое время проспал, означает одно: их что-то насторожило. Но ничего логичного в голову не приходит. Двери заперты, окна целы и закрыты, система безопасности не взломана. Даже на кухне чисто. Здесь нет никаких следов опасности. Единственные люди в доме, которые знают, что произошло — это Шуджи... Его взгляд снова устремляется в гостиную. И Чуя. Когда он возвращается в гостиную, Йоко уже не сидит на диване, а расположилась на полу рядом с головой Чуи, настороженно глядя на него. Он не осмеливается подойти к нему без её разрешения, поэтому осторожно подходит к ней. Она позволяет ему подойти, но её хвост не виляет, а взгляд не отрывается от его лица. Она напряжена как струна, и это напряжение передаётся Дазаю. От воспоминаний у него начинает болеть голова, но он спокойно опускается на корточки рядом с ней и позволяет ей взять себя в руки. Очевидно, ей нужно убедиться, что он не враг, от которого нужно защищать её нового друга, и хотя он ненавидит подобные противостояния... Он делает это ради неё. И ради Чуи. В конце концов она наклоняется, чтобы понюхать его, и он улыбается, протягивая ей руку. — Ты выбираешь его, а не меня, да? — мягко говорит он, издавая удивлённый смешок. — Кто бы мог подумать, что ты так легко станешь предательницей? Она высокомерно обнюхивает его ладонь, глядя на хозяина. Затем она полностью игнорирует его, поворачиваясь, чтобы просунуть голову под свисающую руку Чуи. Дазай ещё не смотрел. На самом деле он тоже немного боится, потому что его воображение достаточно богатое, и если он увидит, что тот ранен... Он не думает, что сможет себя контролировать. Уж точно не сегодня. И всё же он не может просто не смотреть, поэтому он готовится, стискивая зубы до боли, и поворачивает голову. Чуя выглядит... Изнемождённым. Больше всего заметны его глубокие круги под глазами и бледное, изнурённое лицо. Его волосы в беспорядке и торчат в разные стороны. Похоже, что ещё совсем недавно они были завиты, но из-за того, как он спит, они распрямились. На его щеках остались следы туши, которые он поспешно вытер. Он плакал. Всплеск ярости настолько интуитивен, что Осаму необходимо сжать кулак, впиваясь ногтями в кожу, чтобы взять себя в руки. Его сердце внезапно начинает бешено колотиться, и эта тёмная, жестокая часть его самого жаждет крови. Он заставляет себя продолжать осмотр, проверяя, нет ли у него крови или ран. Всё в порядке. Он просто был расстроен чем-то. Было бы неправильно испытывать облегчение от этого, но на секунду, увидев, как крепко он спит, Дазай подумал: Что увидит жертву, а не друга своего сына, измученного эмоциональным срывом. Это, конечно же не значит, что всё хорошо, но это лучший из возможных исходов. Вопрос в том, что ему сейчас нужно сделать? Он не хочет его будить. Он выглядит таким измотанным, что при мысли о том, чтобы разбудить его, Дазай испытывает сочувствие. Ему нужен сон больше, чем Осаму, который расспрашивает его о случившемся. Он мог бы подняться наверх, вытащить Шуджи из постели и спросить, что случилось, но... Если Чуя не проснётся и не расскажет свою версию случившегося, он не узнает, лжёт ли сын. (Он хочет подняться туда. Хочет спросить, почему Чуя уснул на диване и что, блять произошло, и если Шуджи что-то сделал или если он осмелится снова солгать ему— Боже, он так зол.) Но это ничего не изменит, по крайней мере пока. Ему нужно подождать. Нужно набраться терпения. Нужно все спланировать. Но сначала— Ему нужно уложить Чую спать. Рыжий выглядит уютно на диване, свернувшись калачиком и посапывая, но там нет ни подушек, ни одеял. Здесь достаточно тепло, чтобы спать без них, но в таком виде он выглядит жалко. Он не может просто оставить его здесь, как бездомного котёнка, свернувшегося в единственном найденном им тёплом месте. Вздохнув, он снова встаёт и подходит на шаг ближе. Йоко немного отступает, наконец осознав, что он не причинит ей вреда. Ему приходится немного наклониться, чтобы аккуратно просунуть руки под тело: одну под ноги, а другой поддержать спину. Он достаточно лёгкий, так что ему почти не приходится напрягаться, чтобы встать. Дазай замирает, когда Чуя шевелится, и думает, как именно он собирается объяснить, почему несёт его на руках во сне. Но он не просыпается полностью, лишь поворачивает голову к груди Дазая, сонно вздыхает и что-то невнятно бормочет. Внезапно сердце шатена кажется слишком большим для его груди. — Ш-ш-ш, милый, спи дальше. — тихо бормочет он, успокаивая его, — Я здесь. Обе собаки ждут у подножия лестницы, пока он медленно поднимается, стараясь ступать как можно тише. Когда-то у него была гостевая спальня, но её переделали под комнату для Шуджи, так что есть только одно место, куда его можно принести— Одной рукой он открывает дверь в свою комнату и толкает её плечом. В его кабинете всё так, как он оставил, поэтому он подходит к другой двери в комнате, которая ведёт в его настоящую спальню. Красные огоньки под кроватью — единственный источник света, когда он подносит Чую к кровати. Он опускает его на кровать так медленно и осторожно, как только может, на ту сторону, на которой Дазай не спит. Он не совсем понимает, почему это важно, учитывая, что сегодня он не собирается спать в своей постели, если вообще будет спать, но это просто кажется правильным. Подложив подушку ему под голову и натянув толстое одеяло на ноги — спать в джинсах и свитере, наверное, не очень удобно, но Осаму недостаточно хорошо его знает, чтобы раздеть или переодеть, — он старается сделать так, чтобы ему было максимально комфортно. Он собирается отстраниться, но обнаруживает, что... Упрямая рука вцепилась в его рубашку, не желая отпускать. Губы Дазая дрогнули, сдерживая улыбку. Очень мило. Чтобы заставить его разжать пальцы, приходится осторожно разгибать их. Как только он это делает, Чуя засовывает руку под подушку и прижимает её к себе с сонным недовольным выражением лица. Дазай тихо отступает назад, и весь тот гнев, который он испытывал мгновение назад, исчезает на мгновение. Однако Чуя выглядит таким маленьким в кровати, едва занимая её часть. Конечно, кровать для Дазая сделана на заказ с учётом его роста и поэтому массивная, но... Почему он такой маленький? Это несправедливо. Затем, поскольку у Чуи, очевидно, был плохой день, он делает исключение. Он зовёт собак, и им достаточно лишь мгновения, чтобы оказаться у его ног в ожидании указаний. Показывая на кровать, он тихо говорит: — На кровать. Йоко тут же вскакивает, прижимается к телу Накахары, и кладёт голову ему на грудь. Козо смотрит на него так, будто он сошёл с ума, и, честно говоря, Дазаю тоже так кажется. Собаки никогда раньше не лежали на его кровати, и Чуе даже не нужно было бы просить нарушить это правило. Когда он снова делает жест, Козо подчиняется приказу и вскакивает. Он вытягивается во весь рост, почти такой же высокий, как Чуя. Теперь он выглядит ещё меньше, когда собаки прижимаются к нему, такой крошечный, что Дазаю хочется снова взять его на руки и... Развернувшись, он уходит, отказываясь продолжать эту мысль. Что-то заставляет его остановиться в дверях и оглянуться через плечо. Его комната всегда была для него источником разногласий. Это одновременно и его безопасное место, и то, что вызывает у него наибольшее раздражение и боль, когда начинается бессонница. Иногда от мысли о своей кровати он становится вялым и сонным. Иногда от этой мысли ему хочется что-нибудь разбить. Однако сейчас— От этого внутри у него разливается тепло, оседая где-то глубоко в груди. Не хватает только одного: Он отдаёт приказ «охранять», и что-то внутри него встаёт на место, когда он видит, как Козо поднимает голову и кладёт её на спину Чуи. Он оставляет их всех отдыхать, зная, что с парнем ничего не случится, пока он спит. Не тогда, когда здесь собаки. Не тогда, когда он здесь.

***

Первое, что ощущает Чуя, — это тепло. Тяжёлое, всепоглощающее, опьяняющее тепло, от которого все его мышцы расслабляются и хочется снова заснуть. Какое-то время он просто наслаждается этим ощущением полного расслабления, безопасности и мягкости. Пошевелиться означало бы лишиться этого райского тепла, поэтому он просто лежит, наслаждаясь тем, как его разум постепенно пробуждается. Второе, что он замечает, — это то, что два гигантских, тяжёлых тёплых тела ритмично прижимаются к нему. Слышен звук струящегося воздуха, глубокий, но ровный. В замешательстве он моргает и открывает глаза. Но вместо этого он увидел спящее лицо Йоко в нескольких сантиметрах от своего. О. Теперь, когда он проснулся, он чувствует, как по его спине скользит ещё одна собака. Козо лежит, вытянувшись во весь рост, положив тяжёлую голову на спину Чуи. От того, что собаки оставались с ним всё это время, у него кружится голова и становится тепло на душе, и он прячет улыбку в одеяло. ...Одеяло. Но он не засыпал под одеялом. Только тогда он замечает, что больше не лежит на диване в гостиной. Он также не в комнате Шуджи, потому что его простыни бледно-голубые, а одеяло, которым он сейчас укрыт, абсолютно чёрное. Он переворачивается на спину, чтобы осмотреться, и тянется назад, чтобы погладить Козо в знак извинения, когда тот сонно ворчит, недовольный тем, что его потревожили. Комната совершенно ему незнакомая. Слева от него — плотные шторы от пола до потолка, предположительно закрывающие большую часть окон. Кажется, что ещё рано, но единственный источник света в комнате — красное свечение, исходящее из-под кровати. Перед ним дверь, чуть приоткрытая. Он едва различает кусочек чего-то похожего на мрамор и стекло, которое может быть душевой кабиной. Значит, это ванная, и, поскольку эта комната намного больше, чем у Шуджи, и это единственная комната, которую Чуя ещё не видел— Должно быть, это ванная в комнате Осаму. Как он сюда попал? Он вообще не помнит, как проснулся, — на самом деле он спал так крепко, что даже не помнит, что ему снилось, — только толстую, тяжёлую стену мрака, утянувшую его в сон. Не говоря уже о том, что ему пришлось бы пройти через кабинет Дазая, чтобы попасть в комнату, а кабинет обычно заперт. Шуджи ни разу не пришёл проверить, как он после их ссоры, так что Чуя предположил, что он не стал бы укладывать его в постель, не говоря уже о том, чтобы позволить ему спать в постели его отца, а это значит... Дазай поднял его и отнёс в свою комнату, где он мирно проспал всю ночь. О боже. В комнате нет никого, кроме него и собак, но он всё равно натягивает одеяло на лицо, чтобы скрыть румянец, заливший его щёки. То, что сделал Дазай, было мило, но... Он говорит во сне. Что, если он что-то сказал? Что, если он сказал что-то странное? Или, что ещё хуже, что, если Чуя произнёс его имя? (Несмотря на все свои усилия, он не забыл тот эротический сон. Его спящий мозг одержим.) Немного опустив одеяло, он заглядывает на другую сторону кровати, позволяя себе на мгновение представить, каково это — проснуться рядом с Дазаем. Ему было бы тепло, и он, вероятно, занял бы большую часть кровати, и у него была бы восхитительная макушка. Чуя уже хочет погрузить пальцы в её мягкость, потянуть за неё. Было бы здорово, думает он, и, честно говоря, он хочет этого. Несмотря на это, он рад, что этого не произошло сегодня вечером. После эмоционального всплеска прошлой ночи мысль о том, чтобы проснуться в чужой постели с кем-то, кто по сути всё ещё остаётся незнакомцем — горячим незнакомцем, но всё же.. — вероятно, заставила бы его нервничать. Как бы то ни было, вид нетронутой кровати с другой стороны, аккуратно застеленной и ледяной на ощупь— Это странно успокаивает. К этому моменту он уже полностью проснулся, и ему становится неудобно в джинсах. Это одна из самых тесных пар джинсов, которые у него есть, и они больно впиваются в кожу на бёдрах. Конечно, он не замечал этого, пока спал, но теперь, когда он проснулся, ему больно. На его щеках и под глазами засохшая тушь и остатки слёз, и он уже знает, что его волосы торчат в разные стороны. Короче говоря, он чувствует себя уставшим и грязным и, вероятно, выглядит ещё хуже, чем ощущает. Выбраться из-под собак сложнее, чем кажется, но ему это удаётся, он осторожно вытаскивает ноги. Ему приходится ползти к краю кровати, чтобы не задеть Йоко, но она выглядит мёртво спящей, и он не хочет её будить. Толкнув дверь, которую он заметил, он обнаруживает, что это не просто ванная, а самая роскошная ванная, которую он когда-либо видел. Вся комната отделана чёрным мрамором с золотистыми прожилками. Зеркало занимает всю стену, а полноразмерная отдельно стоящая ванна, которой Чуя не может дождаться, чтобы воспользоваться. Здесь также есть душ с золотистыми смесителями и стеклянной дверью, ведущей внутрь. Каждый раз, когда он на секунду забывает, что Дазай невероятно богат, он видит что-то подобное и снова впадает в уныние. Он подходит к раковине, чтобы умыться, пока не глядя на себя в зеркало. Он и так чувствует себя слишком плохо, чтобы находиться здесь, и ему не нужно напоминать себе, что он выглядит слишком потрёпанным. Когда он включает воду, она сразу становится тёплой, и Чуя это очень ценит. В душе в общежитии вода становится хотя бы чуть тёплой только через пять минут, а горячей воды хватает всего на пятнадцать минут, если ему повезёт. Сначала он моет руки, затем лицо, аккуратно стирая потеки туши и засохшие корки с внутренних уголков глаз. Затем он осторожно расчёсывает волосы мокрыми пальцами, приглаживая непослушные кудри и поправляя чёлку. Но через некоторое время он понимает, что это бесполезное занятие, и завязывает волосы в пучок резинкой, которую носит на запястье. Жалея, что у него нет зубной щётки, он быстро полощет рот, прежде чем выйти из ванной. Собаки уже проснулись, подняли головы и с любопытством смотрят на него, пока он идёт к другой двери. Это единственная дверь, которую он ещё не открывал, поэтому он уверен, что она ведёт в кабинет Дазая. Затем он замечает стул у двери. Он большой, с мягкой обивкой и тёмно-серого цвета. На нём также лежит сложенная одежда, достаточно заметная, чтобы Чуя не мог её не заметить. Из любопытства он берёт вещи в руки. Развернув, он понимает, что это серые спортивные штаны и белая рубашка на пуговицах, которая выглядит такой же мягкой, как и на ощупь. Есть только одна проблема: когда он прикладывает одежду к своему телу, она оказывается слишком большой. Одни только спортивные штаны доходят до пят на пятнадцать сантиметров, а рубашку можно носить как платье. Прикусив губу, он обдумывает варианты. Либо его старые джинсы и пуловер, которые, вероятно, пропитались остатками его душевных терзаний. Или эта одежда оверсайз, которая мягкая, чистая и не тронутая руками Шуджи. Учитывая всё вышесказанное, это простой выбор. Ему приходится закатывать спортивные штаны на талии и на лодыжках, чтобы ткань не волочилась по земле, и ему приходится часто поправлять шнурок на них. Он не хочет завязывать их слишком тугим узлом, чтобы потом не развязать. Рубашка соскальзывает с его плеч всякий раз, когда он слишком сильно двигается, даже когда он застегивает её на все пуговицы. Ему приходится несколько раз закатывать рукава, чтобы снова можно было пользоваться руками. В общем, он, наверное, выглядит нелепо, как маленький ребёнок в слишком большой для него одежде. Но они мягкие и чистые, и от них исходит восхитительный, тёплый, мускусный аромат, и он чувствует себя намного лучше, когда снимает с себя одежду. Тогда ничего не остаётся, кроме как спуститься вниз и встретиться лицом к лицу с последствиями. Он не слышал никакого шума снизу, и время всё ещё раннее, но он не знает, чего ожидать. Шуджи ещё не проснулся? А Дазай проснулся? Он вообще ещё в доме или снова ушёл? Собаки спрыгивают с кровати, когда он открывает дверь, и он вздрагивает от неожиданного шума. Он надеялся незаметно выбраться отсюда, пока не понял, в какую ситуацию попал. В кабинете Осаму пусто и тихо, ноутбук на его столе открыт, но экран выключен. Чуя с трудом сдерживается, чтобы не оглядеться, потому что он до сих пор ничего не знает о «кампании» Дазая и не видел ничего, что могло бы навести его на мысль о том, кем конкретно он работает. Но это кажется неправильным, учитывая, каким добрым — и дразнящим, но Чуе это тоже нравится — был к нему Дазай. Вмешиваться в его личную жизнь было бы неправильно. Кроме того, он никогда не спрашивал об этом мужчину. Может быть, он расскажет ему, если спросить напрямую. Поэтому вместо того, чтобы рыться в ящиках, он направляется к двери. Остановившись у входа, он прижимается ухом к двери и прислушивается, как какой-нибудь шпион из старых фильмов. Тишина. Не услышав ничего в течение долгого времени, он приоткрывает дверь и осторожно выглядывает в коридор. (Он не знает, почему ведёт себя так скрытно. Не то чтобы Шуджи ждал в коридоре, чтобы наброситься на него с обвинениями в том, что Чуя спит в постели его отца. И не то чтобы Дазай ждал, пока он проснётся, верно?) В любом случае, в коридоре пусто и тихо. Он на цыпочках выходит из комнаты, тихо закрывая за собой дверь. Он без происшествий добирается до лестницы, медленно и тихо переступая с ноги на ногу. У него всё так хорошо получается, пока он не доходит до нижней ступеньки и... Собаки с грохотом несутся за ним, едва не сталкиваясь друг с другом на лестнице в стремлении спуститься первыми. Обернувшись, он шипит: — Вы двое на самом деле убиваете меня... Козо не обращает на него внимания и проходит мимо по пути на кухню. Йоко сидит у его ног, виляя хвостом и одаривая его своей лучшей собачьей улыбкой. О, ладно. Тогда к чёрту всё. Уже слишком поздно идти тихо. От такого шума, кто-то в доме (не считая Чуи) мог проснуться. Гостиная выглядит точно так же, как и вчера вечером: телевизор выключен, диван пуст. Он поворачивает за угол на кухню, Йоко следует за ним по пятам. И его встречает самое райское зрелище, которое он когда-либо видел. О боже мой. Это Дазай, он прислонился спиной к столешнице и лениво сгорбился. В руках у него чашка с чем-то, что Чуя принимает за кофе, он подносит её к лицу и вдыхает аромат. Кажется, он погружён в свои мысли и невидящим взглядом смотрит в сторону гостиной. Его волосы растрепаны, торчат в разные стороны, обнажая свежую стрижку под ними. Это похоже на нечёсанные волосы, но мозг Чуи молча кричит о том, насколько эта стрижка сексуальна. И это ещё не самое худшее. Нет, самое худшее (самое лучшее) — это то, во что он одет: Серые спортивные штаны, которые по случайному совпадению очень похожи на те, что на Чуе, — и не в первый раз Чуя проклинает свой рост, потому что столешница достаточно высокая, а он достаточно низкий, чтобы его взгляд упирался в уровень талии, — и... Рубашка на пуговицах, которая полностью расстегнута, обнажая широкую полосу груди и торса Дазая. Чуя клянется, что только что умер и теперь смотрит на жемчужные врата рая, а там пресс. И идеально вылепленная грудь. И глубокая V-образная линия, которая естественным образом притягивает его взгляд вниз, вниз, ещё ниже. Чуя наконец-то понимает, почему это называется «счастливым следом», потому что эта дорожка волос, спускающаяся вниз, делает Чую очень счастливым. А ещё ему хочется попробовать её на вкус, как и все остальные мышцы, почувствовать силу и старания, которые Дазай явно вложил в своё тело. Он так сосредоточенно смотрит на его пресс, что лицо его медленно заливается яркой, жгучей краской, и он едва замечает бинты, покрывающие его правое плечо и грудь, а также оба предплечья от запястья до локтя. На самом деле, Шуджи мог бы прямо сейчас спуститься по лестнице, и Чуя даже не заметил бы этого, настолько он занят тем, что пялится на Дазая, расслабленного и ничего не подозревающего. (Хорошо, что Осаму очень глубоко задумался, иначе он бы давно заметил Чую.) В конце концов его лёгкие начинают гореть, и Чуя понимает, что задерживал дыхание. Его тихий вздох нарушает тишину, и момент разрушается. Дазай приходит в себя, и Чуя, заикаясь, произносит «доброе утро», прежде чем понимает, что только что стоял здесь и смотрел на него. Карие глаза смотрят на него немного туманно и рассеянно. — Доброе утро. Боже, если тело такое хорошее, то голос ещё лучше. Хриплый после сна, низкий и глубокий. Он обволакивает Чую, ласкает его нервные окончания, опьяняя сильнее любого виски. К счастью, в этот момент Дазай поднимает чашку и допивает свой напиток, при этом его кадык резко дёргается. Чуя издает сдавленный звук, пытаясь сохранить самообладание. Как он выглядит таким непринужденно красивым, в то время как Чуя стоит здесь, одетый в... Одежду Дазая... Он винит усталость в том, что ему потребовалось так много времени, чтобы всё понять. На нём одежда Дазая. Вот почему она такая большая и почему так приятно пахнет. Осаму отталкивается от стола, его мышцы напрягаются и перекатываются под кожей. Чуя клянётся, что сейчас потеряет сознание. Он больше не может этого выносить. — Кофе? — Боже, да. — выпаливает Чуя, едва осознавая, о чём его спросил Дазай, — он понимает только, что это был вопрос, и сейчас он может дать только один ответ. Дазай, кажется, не замечает ничего странного и тянется за другой кружкой в шкафчике. Чуя пользуется моментом, чтобы пожалеть о том, что он не совсем без рубашки, потому что он бы убил, чтобы прямо сейчас увидеть его мышцы спины. Он знает, что они сексуальны. Он это знает. Налив кофе в каждую чашку, Дазай ставит кофейник на место. Обернувшись, он протягивает ему чашку. — В холодильнике есть сливки и сахар. — он указывает на небольшую ёмкость рядом с кофейником. — Если хочешь, конечно. Однако Дазай сразу же начинает пить свой кофе, который одновременно и горячий, и заставляет Чую поморщиться. Сам он не любит чёрный кофе, но кто вообще может пить эту горькую гадость и получать от этого удовольствие? Жарко. Немного сумасшедший, но жарко. Встряхнувшись, чтобы взять себя в руки, Чуя направляется к холодильнику. Сливки стоят на дверце, и он наливает немного в свою чашку, прежде чем поставить её обратно. Когда он подносит кружку ко рту, его окутывает аромат. Пахнет хорошо, дорого, с большим количеством кофеина. Чуя не особо любит кофе, так что он не эксперт. Но это, пожалуй, самый дорогой кофе, который он когда-либо пробовал, и теперь — он подносит чашку к губам — он его попробовал. Ноты фундука и мокко взрываются на его языке, сладко обжигая. Он невольно вздыхает, наслаждаясь ощущением, которое начинает вызывать у него кофе, и делает ещё один долгий глоток. Какое-то время они молча наслаждаются своим кофе, оба слишком увлечены им, чтобы разговаривать. Затем мужчина вздыхает и смотрит на него с лёгкой кривой улыбкой. Теперь он кажется гораздо более доступным, без этого слоя насмешек, порождённых его острым языком, и от этого почему-то становится ещё более привлекательным, потому что помимо привлекательности он кажется ещё и дружелюбным. — Ты голоден? Теперь, когда он об этом упомянул, Чуя почувствовал голод. На самом деле, он умирал от голода. Он не ел со вчерашнего обеда. Он думал, что будет ужинать с парнем, с которым, вроде как встречается, поэтому не ел, а потом... Ну, а потом всё произошло, и он совсем забыл о том, что был голоден. Вероятно, с момента его последнего приёма пищи прошло почти восемнадцать часов. Он кивает головой. — Да. — Чего ты хочешь? Я тебе что-нибудь приготовлю. Нет, он не будет, потому что, если Дазай начнёт готовить прямо сейчас, Чуя не будет нести ответственность за то, что он натворит. Мужчина, который умеет готовить, невероятно привлекателен. — Ничего страшного, я просто возьму хлопья или что-нибудь ещё. Дазай пристально смотрит на него. Он не предлагает ему хлопья и не разрешает готовить. Видимо, он настаивает на том, чтобы приготовить Чуе завтрак, и не принимает «нет» в качестве ответа. Естественно, что рыжий проигрывает в этом противостоянии взглядов. В основном потому, что он не может смотреть ему в глаза или даже просто смотреть на него, не опуская взгляд на его всё ещё открытую рубашку. Дазай не играет по правилам. — Ладно... — ворчит он себе под нос, а затем громче: — Я люблю блинчики. Если ты умеешь их готовить. Если нет, то подойдут и яйца. — Значит, блинчики. — перебивает его Осаму, разворачиваясь, чтобы достать из кладовки смесь для блинов. Заметив, что кружка Дазая, стоящая на столе, уже почти пуста, Чуя пользуется моментом, чтобы наполнить обе их чашки. Это вызывает у него ослепительную благодарную улыбку, от которой у Чуи подкашиваются колени, а в груди сжимается. Он, пошатываясь, идёт к обеденному столу, прежде чем сделать какую-нибудь глупость, например, упасть в обморок. — Кстати.. — говорит Дазай, указывая подбородком на стол, — Я нашёл твой телефон под диваном. Не зря у него было ощущение, что чего-то не хватает. Он подходит, чтобы взять его, и возвращается к столу, чтобы проверить сообщения за вчерашний вечер. Когда он включает экран, то удивлённо моргает. Сейчас едва ли пять утра. Лично Чуя предпочитает вставать рано, и он лёг спать раньше обычного, так что неудивительно, что он проснулся так рано. А Дазай? Он выглядит так, будто совсем не спал, с тёмными кругами под глазами и бледным лицом. Чувство вины пробегает по его спине. Он не спал, потому что Чуя была в его постели? Или из-за чего-то ещё? В любом случае, он не чувствует, что имеет право спрашивать, поэтому просто молча открывает телефон и проверяет сообщения. У него есть несколько уведомлений в Твиттере, непрочитанное сообщение в Snapchat и сообщение в чате с братом. Ничего важного, и он не хочет заниматься этим так рано. Кроме того, сейчас у него есть возможность насладиться прекрасным видом: Дазай замешивает тесто для блинов, его мускулистые предплечья небрежно сгибаются при каждом повороте. На плите уже греется сковорода, готовая к приготовлению. Йоко подходит к нему, обнюхивая его руки и тихо поскуливая. В замешательстве он гладит её, не понимая, чего она хочет. Затем он замечает Козо, сидящего у задней двери и переводящего взгляд с него на Дазая и обратно. А. Они проспали всю ночь, им, наверное, нужно выйти. Он встаёт, чтобы открыть им дверь, и слишком поздно понимает, что забыл спросить, можно ли это сделать. Дазай, кажется, не замечает этого или ему всё равно, и он наконец выливает тесто на сковороду с сосредоточенным выражением лица. Если его и беспокоит то, что Чуя взял на себя инициативу с собаками, то это никак не проявляется. Ну, он всегда был более снисходителен к собакам, чем Шуджи, так что, возможно, ему не стоит удивляться. С помощью лопатки Дазай легко и аккуратно переворачивает блин, не оставляя ни капли теста. Он спрашивает Чую через плечо: — Хочешь сироп? Технически, Чуя должен соблюдать диету, которая ограничивает потребление сахара, но... Вчера у него был дерьмовый день, и Дазай смотрит на него мягкими, как сироп, глазами, и да, он действительно хочет сиропа. Много сиропа. Перед ним стоит тарелка, доверху наполненная блинами — их намного больше, чем он может съесть, и Чуя разрывается между обидой на то, что Дазай думает, что он может съесть так много, и благодарностью за то, что тот не дал ему только один несчастный блинчик и ожидал, что он будет доволен. Рядом стоит нераспечатанная бутылка сиропа и пачка масла. Он поднимает взгляд и открывает рот, чтобы поблагодарить Дазая, но понимает, что перед ним нет тарелки, только чашка с кофе. — Ты собираешься завтракать? — спрашивает он, указывая на еду. — Потому что я один не смогу съесть всё. Дазай снисходительно улыбается ему. Иногда, когда он готовит, он проводит рукой по волосам, и хотя они всё ещё непослушные и вьющиеся, они в основном убраны с лица. — Я не особо люблю западные завтраки. Чуя опускает вилку, хмурясь. — Тогда мы могли бы позавтракать чем-нибудь другим? Дазай откидывается на спинку стула, поставив кружку на стол. — Я уже говорил тебе, милый.. — медленно произносит он, нащупывая пальцами пуговицы на рубашке и медленно, очень медленно, начиная их застёгивать. — Если хочешь, то это твоё. О, Чуя определённо чего-то хочет, и у него пересыхает во рту, когда он видит, как Дазай уверенно и ловко застёгивает пуговицы на его рубашке. Жаль, что его пресс снова скрыт, но что-то в том, как он снова застёгивает рубашку, настолько эротично, что Чуя чувствует, как жар разливается по его животу и бёдрам. Он не может отвести взгляд, его глаза прикованы к уверенным движениям его пальцев, и, боже, ему кажется, что его пальцы касаются его груди чаще, чем это необходимо, привлекая внимание к каждой мышце, которую он медленно, мучительно прикрывает? Хуже того, Дазай смотрит прямо на него, в то время как Чуя буквально облизывает его взглядом, сгорая от нетерпения. У шатена понимающая улыбка, острый взгляд, и он должен знать. Он не может не знать. Напряжение в воздухе настолько сильное, что Чуя чувствует, как задыхается от него, и он загипнотизирован, втянут, всегда отчаянно жаждет большего. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — внезапно говорит Дазай, заставляя Чую вздрогнуть. Смутившись, он опускает взгляд на свои блинчики и с трудом отрезает себе кусочек. Не то чтобы он мог сохранять спокойствие, когда только что смотрел на Дазая так, будто тот был аппетитнее блинчиков на его тарелке, но он всё равно пытается. — Что? Дазай некоторое время смотрит на него, молча оценивая, как будто ищет что-то, что подтвердит его уже сложившееся мнение. Затем он осторожно спрашивает, как будто не уверен в ответе: — Что случилось прошлой ночью? Чуя не замирает, но заметно замедляется, поднося вилку ко рту. Прежде чем откусить, он осторожно уточняет: — Почему вы спрашиваете? Он не может придумать ни одной причины, по которой Дазай мог бы что-то заподозрить. В этом не было ничего особенного, и это не было похоже на место преступления или что-то в этом роде. По правде говоря, он даже не понимает, почему Дазаю есть до этого дело. Конечно, он кажется хорошим, заботливым парнем, но он ничего не должен Чуе. (Тем временем Дазай пытается подобрать правильные слова. Он прекрасно понимает, что не так хорошо знает Чую, как ему хотелось бы для этого разговора. Он знает, что пока не может ему доверять, поэтому, если что-то действительно случилось, он может не захотеть об этом говорить. И загонять его в угол, говоря, что он знает, что что-то случилось, потому что он плакал, — Это может заставить его почувствовать себя нападающим, а не успокоенным. Здесь нужно действовать осторожно, предлагая Чуе выбор и уговаривая его, не отпугивая. Он решает пойти немного в другом направлении.) — Когда я вернулся домой, собаки были... агрессивными. Больше, чем следует. Чуя медленно жуёт, размышляя. Он лучше ладит с Дазаем, чем с Шуджи, но... Шуджи перенял такое поведение откуда-то, верно? Никто не рождается таким просто так. Хотя Чуя, конечно, мог бы — и должен был бы — выразиться лучше, в конце концов, прямо сейчас... Он боится, что фраза «каков отец, такой и сын» может оказаться более правдивой. И мысль о том, что это идеальное, очаровательное лицо может исказиться от гнева, что Осаму может повысить голос и накричать на него... Ему хочется плакать. Он хочет, чтобы Дазай был с ним добр. И не хочет, чтобы тот злился или расстраивался из-за него. Кроме того, он просто не хочет об этом говорить, в основном потому, что не знает, как объяснить. Шуджи сделал то, что я позволял ему делать всё это время, но на этот раз мне действительно не понравилось, поэтому я расстроился. Я не мог говорить о своих чувствах, поэтому попал в ситуацию, которая мне не понравилась. Это просто кажется глупым. Этого можно было избежать. Сглотнув, он отводит взгляд от него и говорит: — О, ничего такого. Мы просто смотрели фильм, и он оказался страшнее, чем я думал, поэтому я немного испугался. Вот и всё. Он поспешно откусывает ещё кусочек, чтобы выиграть время и избежать дальнейших вопросов, если они у Дазая возникнут. (Дазай долго смотрит на него, обдумывая его ответ. Это не похоже на правду, и это не объясняет поведение собак. Страшный фильм с несколькими пугающими моментами не мог бы так их напугать. Какая-то часть его хочет надавить сильнее, задать больше вопросов, докопаться до сути. Но он также понимает, как важно уважать его границы и не заставлять его говорить, когда он не хочет. Кроме того, у него есть более хорошая идея, чем задавать вопросы. Он встаёт, допивает кофе одним глотком и ставит чашку в раковину. Чуя сидит в кресле, напряжённо наблюдая за Дазаем с лёгким беспокойством, которое только печалит Дазая.) Проходя мимо, он касается стола рядом с локтем Чуи. — Выйди, пожалуйста во двор, когда закончишь завтракать. Я хочу тебе кое-что показать. Затем он уходит, исчезает за задней дверью, оставляя Чуую безмолвно смотреть ему вслед. Что именно он хочет показать? Это не было сказано с нажимом или с каким-то особым ожиданием — так что, по-видимому, он может спокойно вернуться наверх или в гостиную. Однако он бы солгал, если бы сказал, что ему не любопытно. Он быстро допивает кофе и съедает ещё два блинчика, чтобы утолить голод. Он может поесть позже — он хочет посмотреть, чего хочет Дазай. Быстро прибравшись, он выходит вслед за ним на улицу. Дазай стоит посреди двора, наклонившись и собирая все собачьи игрушки в одном месте. Собаки играют друг с другом в дальнем конце двора, гоняясь друг за другом на короткие дистанции. Немного поколебавшись, Чуя спускается к нему. Трава под его носками холодная, но не мокрая. — Что вы хотели мне показать? — спрашивает он. Дазай поворачивается к нему, и Чуя снова вспоминает, какой высокий он, возвышаясь над ним. Почему-то об этом легко забыть, потому что Дазай не подчёркивает свой рост, он просто такой. Его плечи достаточно широки, чтобы заслонить весь мир, и Чуя сосредотачивается только на пространстве между ними. Он достаточно большой, чтобы спрятаться за ним, свернуться калачиком, прижаться к нему, и ничто больше не будет его беспокоить. Дазай наклоняет голову в сторону собак. — Я научу тебя командовать ими. Его брови удивлённо взлетают вверх. — А это не странно? Зачем рассказывать мне, фактически незнакомцу, как командовать вашими сторожевыми собаками? Дазай выдыхает, выглядя удивлённым. — На данном этапе, ты для них не чужой. Если они собираются тебя защищать, то это опасно для тебя и для них, если ты не знаешь, как вести себя с ними в какой бы то ни было ситуации. О чём он говорит? Зачем им его защищать? Конечно, он им нравится, но он, вероятно, не будет рядом достаточно долго или часто, чтобы воспользоваться тренировками. — Я... не думаю, что они бы стали меня защищать. — Поверь мне. — говорит Дазай, натянуто улыбаясь. — Они тебя защитят. Что ж— Неужели Чуя действительно откажется от возможности научиться управлять хорошо обученными сторожевыми собаками? Нет, это не так. Было бы интересно узнать, и, может быть, у Йоко есть какие-нибудь крутые трюки, которые она могла бы показать в его истории в Snapchat. — Ладно. — говорит он, решительно кивая. — Научите меня. Улыбка Дазая становится шире, превращаясь в нечто радостное и немного горделивое. — Хорошо. — бормочет он, делая шаг вперёд и оказываясь позади и справа от Чуи. — Я хочу, чтобы ты повторял за мной. Он наклоняется ниже, вероятно, чтобы Чуя мог лучше его слышать, но всё, о чём он может думать, — это внезапное горячее дыхание Дазая у своего уха, его голос так близко, что кажется, будто душа вибрирует в такт каждому его слову. Затем наступает тишина, и Чуя продолжает ждать следующего слова, полуприкрыв глаза в желании услышать ещё больше этого глубокого рокота. Подожди, это ведь было оно, да? Он не слушал. — Эм.. — мямлит он, радуясь, что ему не нужно смотреть Дазаю прямо в глаза. — Не могли бы вы повторить? На секунду повисает пауза. Затем ещё один вдох, на этот раз холодный, в самое ухо, и более резкий, чем предыдущие. Тихий выговор, как будто дуют на кошку, когда она капризничает. — Будь внимателен, сопляк. Сопляк. Он инстинктивно хмурится, потому что его называли «сопляком» только тогда, когда он капризничал, будучи ребёнком. Может, он и не слишком взрослый по сравнению с Дазаем, но он уже не ребёнок. Он не хочет, чтобы Дазай тоже так думал. Затем Дазай снова заговорил, медленно, тщательно выговаривая каждый слог команды. Кажется, это на другом языке, резком и гортанном, с непривычными для его языка слогами. Может, на немецком? Чуя пробует сам, немного запинаясь, но у него всегда хорошо получалось с языками, так что он довольно быстро осваивается. В первый раз, когда он произносит это правильно, он с гордостью улыбается Дазаю, опьяненный своим успехом. Дазай уже улыбается ему в ответ, очаровательно и безупречно. — Хорошо. Теперь скажи это так, словно в данный момент это ты их хозяин, а не я. Он расправляет плечи, делая глубокий вдох. На этот раз команда звучит из его груди, резко и грубо. Результат не заставляет себя ждать: собаки тут же прекращают игру и бегут к нему. Они останавливаются у его ног, садятся, навострив уши и не сводя с него глаз. Он должен признать, что это заставляет его чувствовать себя сильным, опасным. В состоянии контроля. Почти как держать в руке пистолет, за исключением того, что это оружие весит 50 килограммов и имеет клыки. Дазай обучает его ещё нескольким командам и жестам, показывая, как заставить собак сесть, лечь, стоять, и охранять. Базовые команды, которые Чуя ожидал бы от любой хорошо обученной собаки. Честно говоря, хоть это и приятно, но не очень захватывающе. Когда вы думаете о сторожевых собаках, вы представляете, как отдаёте им команду атаковать и наблюдаете, как кто-то оказывается в захвате. Вы не думаете о командах «сидеть», «лежать», «отпустить». Но тогда— Дазай учит его кое-чему крутому. Он увёл Козо в другую часть двора и привязал его к столбу. Йоко остаётся у его ног, настороженная и готовая. — Я хочу, чтобы ты помнил, что Йоко и Козо опасны. Один Козо может справиться с кем-то моего размера. А Йоко… — он замолкает, и на его лице появляется резкая и свирепая улыбка. — Я ещё не встречал никого и ничего, что она не смогла бы победить при должной мотивации. Чуя переминается с ноги на ногу, немного смущённый. Он предполагал, что, поскольку Козо крупнее, он будет более опасным. — Но Козо же крупнее? Разве он не должен быть более опасным? — С точки зрения размера — да. Но с точки зрения мотивации? Йоко — очень падкая на неё. Следующая команда длиннее и немного сложнее, но как только он её выполняет... Йоко прижимается к его ногам, её голова напряжённо опущена, а волосы на затылке встают дыбом. Она всегда была устрашающей, но сейчас она выглядит пугающе. Дазай начинает обходить его, держась на безопасном расстоянии. Его походка становится больше похожей на прогулку, бёдра покачиваются, чтобы он мог равномерно распределять вес на ногах, шаги совершенно бесшумные. Его глаза, цвета жжёного сахара и виски, не отрываются от него ни на секунду. Он выглядит опасным, как хищник, выслеживающий свою жертву, загнанную в угол и уязвимую, — именно таким Дазай и хочет его видеть. Йоко следует за ним по пятам, плотно прижимаясь к ногам Чуи. Теперь Дазай стоит у него за спиной, и его присутствие подобно грохочущей грозе, пронизывающей нервы Чуи электричеством и запахом чего-то дикого. Обычно Чуя бы развернулся вместе с ним. Его мастера боевых искусств перевернулись бы в гробу, если бы увидели, что он позволил кому-то идти позади себя, не возражая. Но теперь он застыл, как мышь под лапой кота, и ему ничего не остаётся, кроме как дрожать на месте и надеяться. — Это называется «безопасность». Её задача — следить за тем, чтобы никто не проник в твоё пространство. Краем глаза он видит, как Дазай делает выпад, и Чуя тут же принимает защитную позицию, согнув колени и приготовившись к удару. Но Йоко уже здесь, она встаёт на задние лапы и издаёт самый громкий и злобный рык, который Чуя когда-либо слышал, щёлкнув зубами в нескольких сантиметрах от вытянутых пальцев Дазая. Он ловко отступает, и теперь это похоже на игру: его глаза горят энергией, а ноги легки. — Не я. Он снова делает выпад, протягивая руку к лицу Чуи. Рык Йоко звучит так, будто она готова разорвать его пополам, и все её зубы готовы вонзиться в руку Дазаю. Он отпрыгивает назад с дикой ухмылкой на лице. Он больше не похож на часть этого мира, как будто он какое-то свирепое, необузданное существо, пришедшее поиграть, подразнить и поиздеваться. — Не тем более Шуджи. От этого Чуя прищуривается, задаваясь вопросом, не знает ли он больше, чем показывает. На этот раз Дазай бьёт его по коленям, как будто собирается повалить его и перевернуть на спину. Но ему приходится отдёрнуть руку, когда Йоко встречает его клыками, когтями и злобным рычанием. — Она не будет гоняться. — говорит он, и он прав, потому что, когда он пятится, она не идёт за ним, а остаётся на своём месте, описывая круг вокруг его ног. — Но если ты подойдёшь ко мне... Подняв руки, он манит Чую к себе, широко улыбаясь. Он автоматически делает шаг вперёд, привлечённый зрелищем его игры, приглашая его присоединиться к его игре. Йоко довольно легко двигается вместе с ним, и когда он подходит достаточно близко, она заставляет Дазаи отступить, громко лая и рыча. Дазай отступает на шаг назад, и теперь Чуя гонится за ним по двору, как в игре в догонялки с более высокими ставками. Ему хорошо здесь, в центре круга Йоко, как будто во всём мире нет места безопаснее для него. Вот так, остатки тревоги и паники начинают исчезать, унятые видом Йоко, так яростно защищающей его. Будет ли он когда-нибудь использовать её таким образом? Скорее всего, нет. Но зная, что он может, а она подчинится его приказу... Это чертовски мощно, лучше, чем в те моменты, когда он добивался успеха на занятиях боевыми искусствами. В конце концов он загоняет Дазая почти в угол — не совсем, тот всё ещё может сбежать, — но Дазай с медленной, самодовольной ухмылкой поднимает руки, показывая ему метафорический белый флаг. Чуя побеждает. Он делает шаг назад, отводя Йоко в сторону. Немного покопавшись в памяти, он даёт ей сигнал отпустить его и наклоняется, чтобы наградить её ласками. Дазай стоит на своём месте и с самодовольным видом наблюдает за ними. (Чуя этого не осознаёт, но это упражнение было нужно не только для того, чтобы научить его управлять собаками. Осаму так же хотел показать ему, что он не одинок. Он хотел показать ему, что всегда есть кто-то, кто готов сделать всё возможное, чтобы защитить его.)