Bad Habits

— Разве ты не слишком стар для таких вещей? — спрашивает Йосано, неодобрительно взвешивая в руке машинку для стрижки волос. — Ты не можешь сходить в салон, как нормальный человек? Откинувшись на спинку кресла и накинув на плечи полотенце в качестве импровизированного плаща, Дазай ухмыляется ей. — Думаешь, я позволю кому-то просто так прикоснуться к этому хорошенькому личику, бабочка? Он складывает руки под подбородком, наклоняет голову и хлопает ресницами, как девушка в Instagram. Йосано прищуривается, глядя на него, и размахивает машинкой для стрижки, как оружием. — Не думаю, что тебе стоит подпускать меня к своему лицу. — угрожающе говорит она, и в её фиолетовых глазах мелькает садистский огонёк. — Когда я закончу, оно может уже не быть таким привлекательным. Дазай пожимает плечами, перехватывая её руку своей. — Для меня было бы честью умереть от твоей руки, ты же знаешь. Подмигнув, он целует её костяшки пальцев и смеётся, когда она отдёргивает руку и слегка шлёпает его по щеке. Включая машинку для стрижки, она резко наклоняет его голову в сторону, обнажая отросшую бороду. Она начинает снизу, сбривая более длинные волоски. — Это единственная причина, по которой ты позвал меня подстричь тебя? Чтобы пофлиртовать со мной, придурок? Осаму обиженно вздыхает и собирается отшутиться. Девушка резко щиплет его за ухо, пока тот не начинает скулить от боли. — Нет, — ворчит он, решив сказать правду, — я просто очень скучал по тебе. Затем, потому что это слишком близко к эмоциональной уязвимости, когда они оба слишком трезвы для этого, он продолжает дразнить: — Ты в последнее время очень занята с Коё и Одой. Если бы я был более закомплексованным, я бы подумал, что ты крадёшь моих друзей. Йосано закатывает глаза и на этот раз аккуратно складывает его ухо, чтобы добраться до спрятанных под ним волос. — Коё никогда не была твоей подругой, — цокает она, — а Ода был бы твоим другом, даже если бы ты больше никогда с ним не разговаривал. Он знает это, просто... Он ощущает себя одиноким. Обычно это его не беспокоит, и большую часть времени он даже не замечает этого, но... Определённую часть времени его окружают только собаки, его сын-идиот и деловые знакомые, которые назовут его другом только под угрозой пыток. Так что да, он одинок. Возможно, у него с Йосано не всегда были лучшие отношения — в некоторых аспектах они слишком похожи, а в других — слишком разные, — но они выросли вместе. Это было ужасно и трагично, и он никогда бы не захотел вернуться в то время, но очень долго они были единственными, родными людьми друг для друга. Он скучает по такому товариществу, когда «или пан, или пропал», когда «мы против всего мира». Чёрт, он даже начинает с нежностью вспоминать тот случай, когда она ударила его ножом в ногу за то, что он слишком долго её раздражал. Йосано подходит к нему сзади, изящными пальцами наклоняя его голову вперёд, чтобы дотянуться до затылка. Он легко подчиняется, вздрагивая от нежного прикосновения пальцев. Машинка для стрижки включается не сразу, на мгновение оставляя их в тишине. Он понимает почему, когда длинные, стройные руки обнимают его сзади, а острый подбородок опускается на его плечо. — Я тоже по тебе скучаю, Осаму. — вздыхает Йосано, нежно прижимаясь щеками друг к другу. На мгновение становится хорошо, тепло и спокойно. Это заполняет какую-то пустоту, разрывающую его изнутри, которая, кажется, никогда не будет цельной, что бы он ни делал, длчтобы исправить это. Но на мгновение это отходит на второй план, и всё снова становится хорошо. — Ты знаешь, что можешь вернуться. Если захочешь. ... Но только на мгновение. Честно говоря, тот факт, что она предложила это, увидев, что с ним сделали, кем он чуть не стал, кем они чуть не стали… Логически рассуждая, он понимает, что она не это имела в виду, и теперь всё лучше. Они больше не беззащитные дети, но... Это обжигает. Это тоже неправда, потому что она технически тоже больше не в мафии, так что она не может предложить ему место обратно. Возможно, у неё есть какое-то влияние, учитывая, насколько она близка к боссу, но... Даже если бы он захотел вернуться — а он не хочет, потому что это было бы шагом назад в самом худшем смысле, как если бы он выбрался из ада только для того, чтобы прыгнуть обратно, как только он начнёт звать его по имени, — это не так просто, как кажется. Это сложно. Он со вздохом закрывает глаза. — Нет, я не могу. — бормочет он, — И ты это знаешь, Акико. Она на секунду крепче прижимает его к себе, а затем отстраняется, тяжело дыша. — Да, я знаю. Просто... Да, он тоже знает. Он не винит её в том, что она находит утешение в улучшенной версии «дома», в котором прошло их детство. Для некоторых людей дом всегда будет домом, независимо от того, насколько сильно он изменился. Дазай не из таких людей. Он пытался найти новый дом, просто... Пока не знает, где и как именно. Машинка снова включаются, и между ними быстро воцаряется тишина, пока Йосано сосредоточенно выстригает какой-то узор на затылке. Обычно это импровизированный геометрический узор, который всё равно сбривается, но иногда он выглядит неплохо, и Йосано оставляет его. Она заговаривает только тогда, когда переходит на другую сторону его головы, повторяя то же самое, что и с первой стороной, которую она побрила. – Что ещё ты хочешь? Его губы невольно приподнимаются. Она слишком хорошо его знает. Но он ещё какое-то время сохраняет невозмутимый вид и тянет интригу. — Почему ты думаешь, что я чего-то хочу? Йосано щёлкает пальцами у его головы. — Я знаю тебя давно, Осаму. С тобой никогда ничего не бывает просто. Выкладывай. — Хорошо. Я хочу встретиться кое с кем. В отличие от него, она не притворяется дурочкой и фыркает: — Серьёзно? Знаешь же, что не нравишься ты ей, и к тому же, для неё встреча с тобой — это риск. Он закатывает глаза. Конечно, он бы претендовал на эту должность в одной из множества параллельных вселенных, и, может быть, некоторые предпочли бы его ей, но... Он отказался от должности много лет назад и не проявлял к ней никакого интереса с тех пор, как ушёл в семнадцать лет. Есть разница между осторожностью в отношении конкуренции и паранойей . — Кроме того, по какой причине тебе нужно встречаться с ней? За это Дазай одаривает её мягким взглядом. — У меня достаточно причин защищать этот город. В этом мы с вами похожи. Йосано приподнимает бровь, слегка морщась. — Дай угадаю: защита твоего отпрыска, одна из них, верно? Этот разговор они вели по кругу с тех пор, как Осаму узнал, что станет отцом, и он просто переходил в другое русло с появлением новой информации. Они никогда не сходились во мнениях по этому поводу и, скорее всего, никогда не сойдутся. — Ты очень хорошо знаешь, каково это — расти без отца или, что ещё хуже, с ужасным ублюдком под маской отца. Может, он и не подарок, и я, может, не хороший отец, но по крайней мере, он знает, что я хоть и призрачно, но существую в его жизни. Йосано пожимает плечами, открывает рот, чтобы огрызнуться, и он уже видит, к чему это приведёт, поэтому прерывает её. — Кроме того, что-то происходит в городе. Только не говори мне, что ты не заметила, насколько сильно беспокойны улицы Йокогамы в последнее время. Что-то всех напугало, и я пока не могу понять, что именно. Я потерял одного информатора, а у другого разрушили его сеть. Крысы ведут себя так, будто что-то замышляют, но я не знаю, что именно. Держу пари, Озаки тоже не в курсе. Он видит, как нерешительность отражается на её лице, поэтому выкладывает следующий козырь: — Мы можем помочь друг другу. У неё есть ресурсы, у меня есть информация. Йосано смотрит на него, сопоставляя его слова с выражением лица. Он всегда был хорошим лжецом — для других людей. Обычно она слишком проницательна, чтобы он мог её обмануть. Сейчас он выглядит совершенно искренним, его лицо открыто, а глаза широко распахнуты в невинности. Вздохнув, она выключает машинку для стрижки волос. — Готово. — говорит она, имея в виду его обновлённую причёску. К тому времени, как она убирает свои инструменты, он уже стряхнул пыль со своего плаща и выбросил волосы в мусорное ведро. Он не нарушает тишину, предпочитая ждать ответа, пока она принимает решение. — Ладно, — в конце концов огрызается она, — я посмотрю, что можно сделать. Но ничего не обещаю. Видеть его улыбку — большая привилегия, потому что он улыбается нечасто. В последнее время это происходит чаще, но всё равно это редкость. — Спасибо, милая. — говорит он, — Я знал, что могу на тебя рассчитывать. — Да ладно тебе, придурок. — говорит она, пряча улыбку за усмешкой, прежде чем снова сменить тему. — Я хотела тебе сказать, что в следующие выходные у одного из детей, Сакуры, день рождения. Мы устраиваем небольшую вечеринку. Я сказала Оде, что приглашу тебя. Его улыбка смягчается, становится меньше и более искренней. — Я посмотрю, что можно сделать. — отвечает он, мысленно просматривая своё расписание. Что самое лучшее в работе на себя? Есть лишь несколько вещей, которые нельзя перенести на другой день. А для своей большой семьи? Он сделает исключение в любой день. Он просто хотел бы знать раньше, что, отказавшись от власти много лет назад, он, по сути, их тоже потеряет. Если бы он знал, то наслаждался бы их связью ещё немного дольше.

***

Удача улыбается Чуе всего на один жалкий миг (которого он вполне заслуживает после своего мокрого сна о Дазае) и ставит Юан в его группу по математическому анализу. Честно говоря, он ожидал, что это будет ужасно, что она будет отвлекать или не сможет успевать за остальными учениками. Но она на удивление хорошая студентка. Конечно, она болтает, когда профессор не на паре, но замолкает во время промежутка в 1,5 часа. Её конспекты красивые и разложены по цветам, чему Чуя втайне завидует. (У него ужасный почерк, и ему обычно приходится переписывать свои записи после занятий, чтобы он мог их прочитать .) А поскольку это университет Кэйо и продвинутый математический класс... Им задали тридцать задач на дом, которые нужно решить к следующей паре. — Я официально заявляю, что меня расплющат на первой же сессии. — сразу же заявляет Юан, когда они вместе выходят из аудитории. Чуя кивает в знак согласия, потому что он просмотрел эти задачи, и половина из них состоит из нескольких частей. Это означает, что на самом деле у них около пятидесяти задач, которые нужно решить за два дня. Это только одна пара, заметьте. В первый день. — Что у тебя дальше по расписанию? — спрашивает он, мысленно просматривая своё расписание. — Вроде химия. — вздыхает она, обходя пару студентов, почти бегущих по коридору. — Кстати, о химии. — продолжает она, толкая его локтем. — Как прошёл ужин? Его лицо тут же краснеет. Он не может даже думать об ужине, не думая о больших, карих, горящих глазах, что неизбежно приводит к смутному воспоминанию о том, как он видел их вблизи, когда Дазай ласкал его, что приводит к воспоминанию о том, как Чуя ёрзал по подушке, как подросток в период полового созревания. Что приводит к воспоминанию о Николае, который ворочался с боку на бок и проснулся в то же время, что и он. (Нет, он вообще не разговаривал с Николаем сегодня. Он запихивает грязную наволочку между стеной и кроватью, собирает остатки своего достоинства и бежит со всех ног. Он не знает, слышал ли Николай. Или что именно он услышал, если вообще слышал. Он даже не знает, что он сказал, кроме того, что было в самом конце. Как он вообще должен его об этом спрашивать? Подойти к нему и сказать: «Эй, ты слышал мой эротический сон? О, не слышал? Круто, хороший разговор». «О, а если ты всё-таки слышал? В таком случае, не мог бы ты не упоминать при нашем общем друге, что я стонал имя его отца в подушку при оргазме? Спасибо, ты хороший друг». Это первый день в универе, и он хочет умереть. ) — Эм, — бормочет он, — на самом деле ничего особенного не случилось. Девушка бросает на него понимающий взгляд, его губы кривятся в ухмылке. — О? Ты хотя бы поцеловал его? Ну, фактически.. поцеловал не он. Он Так что он не совсем уверен, какой ответ она хочет услышать больше. — Да, — в конце концов отвечает он, пожимая плечами, как будто это не имеет значения. Ведь так и есть. Так почему же разговоры об этом наполняют его медленным, ползучим чувством тревоги и чем-то, что ощущается как стыд? Это не имеет ничего общего с его сложным интересом к Осаму. Он просто не хочет обсуждать поцелуй с Шуджи. Не потому, что он стесняется, а скорее потому, что ему... стыдно? Или потому что он сбит с толку? Он даже не знает. Ему кажется, что он вообще ничего не знает. К счастью, прежде чем он успевает продолжить обсуждение поцелуя , он замечает кое-что интересное во дворе. Это выцветшая статуя студента с открытой книгой в руках и чем-то похожим на сумку для книг рядом с ним. Подойдя ближе, он замечает, что глаза статуи закрыты. Странно, учитывая, что она должна выглядеть так, будто читает. Он останавливается, чтобы прочитать надпись, но она стёрлась от того, что столько людей водили по ней пальцами. — Ты знаешь, для чего эта статуя здесь? — спрашивает он, указывая на неё. Юан замолкает и смотрит на статую с каким-то странным торжеством. Она крепко сжимает сумку на плече. — Ходят слухи, что двадцать лет назад прошлый декан университета враждовал с Портовой Мафией. Они — самый могущественный клан якудза по эту сторону Японии, так что, очевидно, что они это не оценили. Сейчас слишком рано для жутких историй, но Чуя клянется, что температура падает, а холодный ветер внезапно пробирает его до костей сквозь куртку. — И когда они узнали, что декан собирается пойти в полицию с уликами против них... они «прижали к стенке» декана и несколько студентов и убили их. Значит, это мемориал в память о погибших? Парню это кажется бессмысленным, учитывая, что логически, мафия не хотела бы, чтобы их преступление выставляли напоказ и помнили в таком виде. Он хмурится. — Если это произошло всего двадцать лет назад, тогда почему это всего лишь слухи? Двадцать лет назад технологии были не такими плохими, и если у них было достаточно доказательств, чтобы создать мемориал, то наверняка у них было и достаточно доказательств, чтобы нарыть улики. Розоволосая пожимает плечами. — Ну, если ты поищишь информацию, то найдёшь только историю о пожаре в первоначальном здании универа. Его брови взлетают вверх. Для него это звучит как какая-то трагедия, которую превратили в кампанию против якудза. (Не то чтобы мафиози нуждались в кампании против них, но есть что-то ужасно неуважительное в том, чтобы превращать трагедию в нечто, что приносит пользу правительству.) Юан погрозила ему пальцем, как будто демонстрируя что-то страшное. — Но будь осторожен, и не кидайся в омут с головой; если ты подойдёшь слишком близко к правде, Демон-Вундеркинд найдёт тебя первым. Чуя фыркает. — Демон-Вундеркинд? Что это за прозвище такое дурацкое? — спрашивает он. Юан смеётся, слегка пожимая плечами. — Судя по всему, он был каким-то сумасшедшим мафиозником, поднял шум и убил кучу людей. Думаю, он был в очереди на то, чтобы править городом, но однажды он просто исчез, и с тех пор о нём ничего не слышали. Чуя смотрит на неё с невозмутимым выражением лица. — Ты только что рассказала мне историю о привидениях? — Это не история о привидения. — поправляет его Юан, корча рожицу. — Я не говорила, что он мёртв. Кто знает, может, он где-то там, наблюдает. Ждёт. Охотится. Ее улыбка становится шире, и на мгновение она кажется кривой и резкой, неуправляемой. — И кто знает, Чуя? Может быть, ты будешь следующим. Ага, конечно. — Звучит как какая-то история, чтобы держать маленьких детишек в страхе, — отмахивается он, — и, кроме того, если он проворачивал такое двадцать лет назад, то сколько ему сейчас? Он, должно быть, очень стар. Дедушка-Демон-Вундеркинд? Я в ужасе.

***

Первая неделя проходит на удивление спокойно. Ему задают по паре часов домашнего задания на каждом занятии, что должно быть незаконно, учитывая, что он учится на дневном отделении и посещает шесть занятий, но он справляется. С Юан в качестве напарницы по учёбе математику можно освоить довольно быстро. Они хорошая команда: обычно он понимает то, чего не понимает она, и наоборот. Благодаря этому работа идёт быстро и не так тяжело, как могла бы. (В итоге он всё-таки заглядывает в историю с мемориалом, просто ради интереса. Как и сказала Юан, он находит только новостные статьи о пожаре. Предположительно, он начался из-за курения несовершеннолетних, и к тому времени, когда об этом сообщили, пожар вышел из-под контроля. К сожалению, погибло семь человек. Никаких признаков деятельности мафии. В итоге он все-таки задерживается на странице на некоторое время и просматривает несколько статей, просто чтобы испытать судьбу. Ни один древний Демон-Вундеркинд не выскакивает из-за угла, поэтому он твёрдо решает, что это просто жуткая история, и продолжает жить дальше.) Отношения с Шуджи... на удивление спокойные. Они оба заняты, и хотя Шуджи не самый лучший по успеваемости студент, он в основном серьёзно относится к учёбе. Это означает, что помимо случайных ежедневных сообщений и общих серий в Snapchat они не видятся друг с другом на протяжении недели. Однажды им удалось быстро выпить по чашке кофе, но встреча была прервана, когда Шуджи получил уведомление в социальной сети и ему пришлось уйти. Поскольку у них разные специальности, а Шуджи решил отложить занятия по математике на следующий год, совместное обучение не очень полезно для них обоих. Чуя молча оплакивает это, потому что он всегда находил романтические учебные занятия в фильмах довольно милыми, но всё в порядке. В любом случае, у него есть Юан, с которой он начинает сближаться, и это хорошо. У него давно не было лучшей подруги, и добавляет в жизнь красок. По пути Чуя перепробовал все варианты поцелуев. После недели быстрых прикосновений в переулках и прижиманий к стенам он решил для себя несколько вещей: Он не возражает — на самом деле ему даже нравятся — быстрые поцелуи, которые Шуджи дарит ему, когда уходит или быстро здоровается. Они быстрые, без каких-либо ожиданий, просто выражение привязанности, от которого ему становится тепло и легко на душе. (Он всегда был очень сентиментальным человеком. И даже не подозревал, как сильно ему не хватало простого утешения, которое приносил ему физический контакт.) Когда Шуджи становится... взволнованным или раздражённым, Чуя начинает чувствовать себя немного неловко. У него есть ожидания, и он целует Накахару так, словно требует большего, словно давит на Чую всей тяжестью своего желания и ожидает ответной реакции. По правде говоря, он до сих пор не знает, как отвечать на эти поцелуи, особенно на те, когда Шуджи прижимает его к твёрдой поверхности или когда он удивляет Чую глубоким поцелуем в середине его фразы. Он старается, и ему кажется, что у него получается всё лучше. Теперь ему требуется больше времени, чтобы почувствовать себя неловко, и он даже изо всех сил старается ответить на поцелуй. Возможно, он неуклюж, но иногда ему удаётся вызвать у Шуджи хриплый звук, от которого он приходит в восторг. И тот факт, что он может получать удовольствие от поцелуев — даже если это тяжело, даже если он всё ещё не понимает всей этой концепции «отчаянно желать большего и целоваться часами», которую пропагандируют в романтических фильмах, — заставляет его чувствовать себя нормально. Как будто он может быть нормальным. Может быть, не любить целоваться — это нормально, но когда общество так высоко ценит поиск партнёра и совместные действия с ним, мысль о том, что он может не быть похож на большинство населения— Это страшно. Он хочет вписаться в коллектив. Он хочет нравиться Шуджи. Он хочет нравиться ему, когда они целуются. Он хочет когда-нибудь захотеть сделать с ним что-то большее. Поэтому всякий раз, когда внутри него начинает подниматься эта странная волна тревоги и неуверенности, он делает глубокий вдох, пока она не уляжется. Он может это сделать, ему просто нужно поработать над этим. Итак, когда Шуджи приглашает его к себе домой, чтобы они могли вместе посмотреть фильм? Он соглашается, чувствуя себя воодушевлённым. Он собирается поцеловать Шуджи — или, скорее, позволить ему поцеловать себя, потому что почти все поцелуи инициирует как раз Цушима, в основном неожиданно, — и ему это нравится. (Или, по крайней мере, он попытается не отталкивать его через несколько мгновений. На данный момент он согласится немного потерпеть. И он не собирается думать о Дазае. Ни разу, вообще никак.) Прежде чем отправиться в субботу на прогулку, он должен закончить большую часть работы, которую ему задали на неделю, поэтому он проводит утро в библиотеке с большой чашкой кофе и учебниками. Обеденный перерыв, который он берёт, оказывается длиннее, чем он ожидал, потому что его отец звонит ему по FaceTime, а Кёка сидит рядом с ним. Он скучал по разговорам с ними, и они с восторгом слушают те немногие истории, которые он рассказывает им о Юан и Николае. (Кстати, о Николае, они не говорили об... этом. О сне. Он не уверен, то ли это из-за того, что им не о чем говорить , то ли они оба просто избегают этой темы, но в любом случае в общежитии стало немного напряжённо и неловко. По крайней мере, для него. Николай кажется нормальным , так что, может быть, он просто слишком много думает об этом.) И не рассказывает ему о Шуджи. Он не знает, почему не рассказывает, на самом деле, только потому, что он на самом деле не хочет вдаваться в подробности своих чувств к нему и в то, как он борется с этой ситуацией. Тем не менее, несмотря на отвлекающие факторы, ему удаётся закончить большую часть работы — за исключением заданий по биологии, которые он должен выполнить, — за пару часов до того, как Шуджи должен его забрать. Они решили посмотреть фильм попозже вечером, чтобы у них обоих было время сделать свою работу заранее, а также в качестве компенсации за ужин, который Чуя испортил в прошлый раз. Как говорится, одним выстрелом двух зайцев. Николай сегодня не на работе, так что у него есть целая комната, чтобы привести себя в порядок. Большую часть этого времени он тратит на то, чтобы уложить волосы: накручивает пряди на щипцы для завивки, чтобы они стали пышнее, небрежно закалывает чёлку, чтобы открыть лицо, но при этом оставить несколько прядей у лица. Сегодня он не пользуется косметикой, разве что подкрашивает ресницы тушью — его ресницы от природы светло-оранжево-красные, поэтому их трудно разглядеть без туши. За двадцать минут до назначенного времени он пишет Шуджи, чтобы сообщить, что готов. Его отец всегда говорил, что приходить заранее — значит проявлять инициативу, а что может быть лучше, чем показать свой энтузиазм, придя на свидание почти на полчаса раньше? Шуджи не отвечает ему, поэтому он не надевает ботинки и не спускается вниз за пять минут до назначенной встречи. Теперь у них есть неофициальное место для встреч, куда Шуджи привёз его в тот вечер, когда они впервые встретились, поэтому он направляется туда, сунув кошелёк в карман куртки. Он садится на скамейку и проверяет телефон на наличие сообщений или звонков. Ничего. Он ждёт. И ждёт. Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. Он опаздывает? Он за рулём, так что, может, просто попал в пробку и не смог написать, чтобы сообщить ему об этом? (Он игнорирует тот факт, что не раз видел, как Шуджи переписывался за рулём.) Просто его что-то задержало — успокаивает себя Чуя, отправляя ещё одно сообщение. Он потерял счёт времени, когда делал домашнее задание или что-то в этом роде. Проходит двадцать минут. ... Он забыл? Или ему изначально было всё равно? Боль, смятение и гнев сжимают грудь рыжего, сплетаясь так тесно, что он не уверен, хочет ли он злиться из-за того, что его оставили ждать, или хочет плакать— Стиснув зубы, чтобы сдержать свою реакцию, он отправляет ещё одно сообщение. Если его не будет здесь через пять минут Ещё несколько минут, и он вернётся внутрь.

Чуя Накахара:

Ты не приедешь???

И как раз в тот момент, когда Чуя собирается отнести остатки своей гордости и достоинства обратно в общежитие, чтобы поплакать об этом, Машина подъезжает к нему, раздражающе сигналя, как будто Чуя — это тот, кто опоздал почти на 30 минут, не предупредив. Он подходит, готовый высказать Шуджи всё, что думает. Но когда он распахивает дверь, его встречает ослепительная улыбка, широко раскрытые невинные карие глаза, молящие о прощении, и растрёпанные волосы, которые выглядят так, будто по ним провели пальцами. — Привет, дорогой,— нежно говорит он, прежде чем Чуя успевает закричать. — Прости, что опоздал — я потерял счёт времени. Я бы написал тебе, но это замедлило бы меня, а я хотел добраться сюда как можно быстрее. В машине пахнет сладко. Похоже на конфеты или духи. — Я принёс тебе кое-что, чтобы загладить свою вину. — продолжает Шуджи, роясь в центральной консоли. Через мгновение он достаёт одну конфету и протягивает её ему. Она немного помялась, но... Это любимая конфета Накахары. Он колеблется в дверном проёме, не зная, что ему делать и что он чувствует. С одной стороны, оправдание само по себе жалкое, и тот факт, что он так опоздал, вызывает в нём гнев и обиду. Потерять счёт времени, не предприняв ни единой попытки связаться, — это всё равно что сказать, что он не хочет быть здесь, с Чуей. Как будто ему всё равно. С другой стороны... он всё-таки приехал. И Чуя лишь однажды вскользь упомянул о своих любимых конфетах, так что приятно, что он вспомнил. И что ещё более важно... Он хочет, чтобы сегодняшний вечер прошёл хорошо. Ему нужно, чтобы всё прошло хорошо, чтобы он мог попытаться избавиться от чувства неполноценности, неуверенности и замешательства. Только на одну ночь, он хочет, чтобы это было легко. Итак, он с трудом сглатывает и садится в машину. Он берёт конфету, держа её в ладони, как подарок. — Спасибо. — бормочет он, пытаясь скрыть горечь в голосе. — Но лучше бы ты написал. Машина выезжает на дорогу, и Чуе не нравится, что он так привык к вождению Шуджи, что даже не моргает, когда тот подрезает кого-то в нескольких сантиметрах от него. — Я знаю, дорогой, но я просто не мог. Это буквально ничего не объясняет, но Чуя решает не обращать на это внимания. Он разворачивает конфету и кладёт её в рот, молча посасывая. На вкус сладость не такая приятная, как обычно. На полпути Шуджи получает уведомление в Snapchat, которое он не открывает прямо сейчас, но тянется к экрану, чтобы убрать уведомление. Чуя не замечает этого, слишком увлечённо глядя в окно и пытаясь привести себя в лучшее расположение духа. Если он проведёт всё свидание в плохом настроении, это всё испортит. Ему не понравится фильм, и если Шуджи поцелует его сейчас… Скорее всего, он его укусит, а не ответит на поцелуй. И по мере того, как они приближаются к дому, нервы начинают сдавать, потому что он забыл об одной вещи: Что, если Осаму дома? По правде говоря, он не мог выбросить этот сон из головы. Он старался не думать об этом слишком много, но... Бывают моменты, когда он отвлекается и его мысли блуждают, вызывая смутные воспоминания о карих глазах, об их дыхании, смешивающемся в крошечном пространстве между ними, о большой руке, протянувшейся между их прижатыми друг к другу телами, о чувстве желания, таком сильном и таком лёгком, которому так просто поддаться, зная, что Дазай позаботится о нём, он сделает ему хорошо. И возникшая в результате волна жара, пронзившая его, кажется такой же неправильной, как и приятной. Он не должен так чувствовать себя из-за Дазая. Он должен чувствовать себя так из-за Шуджи, верно? Но всякий раз, когда он думает о Цушиме, он чувствует только неуверенность и напряжение, а когда он думает о Дазае... Все, что он чувствует — это желание сгореть до тла и обратиться фениксом. И Дазай, кажется, видит намного больше, чем показывает, а Чуя никогда не умел хорошо врать, так что... Если он будет там, если Чуя хотя бы на секунду посмотрит на него, этот сон всплывёт в его голове, и Дазай узнает. Каким-то образом. Он узнает, что Чуя пришёл, а не так давно во сне выкрикивая его имя, а потом... И что потом? В этом-то и проблема; он не знает . Конечно, это будет странно, но что ещё? Он разозлится? Запретит ему приходить к ним домой? Не позволит Шуджи с ним видеться? Сделает так, чтобы он больше не видел Йоко? Неужели ему будет всё равно? (Понравилось бы ему это?) Он настолько погружён в свои мысли, что не замечает, как проходит оставшаяся часть пути, и когда он наконец видит дом, в который они приехали— Большая часть света выключена, и та часть дома, которую Чуя видит отсюда, выглядит пустой. Может быть, Дазай спит, но не похоже, что дома кто-то есть. (Он игнорирует укол разочарования, который чувствует.) Шуджи занимает всю подъездную дорожку своей машиной, и Чуя выходит из неё так быстро, как только может. Сегодня тошнота не так сильна, потому что, видимо, он привыкает к вождению, но это не значит, что он хочет находиться в машине дольше, чем необходимо. Цушима идёт открывать дверь, позвякивая ключами. Накахара идёт следом, нетерпеливо подпрыгивая на цыпочках и ожидая, что Йоко выбежит из двери, чтобы поприветствовать его. Когда дверь открывается, ничего не происходит. Ни одна собака не выбегает ему навстречу, никто с тёмными волосами и невероятно широкими плечами не смотрит на него. Это просто пустой дом. — Где собаки? — осмеливается спросить он, снимая обувь вместе с Шуджи. В ряду обуви есть пустое место, как будто кто-то забрал пару. Шуджи пожимает плечами. — Я запер их в клетках перед уходом. Кажется, это противоположно тому, что адекватный хозаин должен делать со своими сторожевыми собаками, но Чуя не вправе судить. — А где они конкретно? Я бы хотел поздороваться с ними. Шуджи смотрит на него так, будто оценивает его слова, будто он ему не доверяет. Почему мысль о том, что он хочет поздороваться, кажется ему такой странной? Собаки, может, и не очень дружелюбны с ним, но Йоко Чуя нравится. В конце концов он высокомерно указывает на длинный коридор слева от них, как будто оказывает рыжему услугу. — Вниз по коридору. Дверь справа. Честно говоря, может быть, если бы Шуджи был помягче к собакам, вместо того чтобы относиться к ним как к вредителям, с которыми нужно обращаться с силой и неуважением, может быть, они бы его больше любили. Чуя бежит по коридору, находит дверь, о которой говорил парень. Внутри комнаты есть несколько контейнеров для хранения, которые, похоже, заполнены собачьим кормом, кое-какими предметами домашнего обихода и целым контейнером с игрушками для собак. Два вольера с двумя собаками, которые очень рады его видеть. — Привет, Йоко. Привет, Козо. — воркует он, протягивая руку, чтобы погладить их через прутья их тюремной камеры. Козо прижимается носом к металлу, морщась от боли, а Йоко возбуждённо крутится на месте, периодически останавливаясь, чтобы поскрести лапой по клетке. Очевидно, они хотят выйти, но есть одна важная деталь — они не собаки Чуи, но... Он прикусывает губу. Единственная причина, по которой Шуджи запирает их, — это то, что они ему не нравятся, верно? Значит, если Чуя позаботится о том, чтобы они оставили его в покое, ему будет всё равно, верно? Он не хочет оставлять их здесь одних. Они выглядят такими отчаянными, с огромными глазами, умоляющими его выпустить их из тюрьмы. Уверенными движениями он сначала открывает клетку Йоко, а затем и клетку Козо. Йоко валит его на землю, так сильно виляя хвостом, что всё её тело двигается вместе с ним. Она подставляет ему морду под руки и, по сути, гладит сама себя. Козо начинает свой обычный осмотр, начиная с ног Чуи и поднимаясь выше. Накахара извивается, когда тот добирается до его шеи, потому что у него холодный нос, а дыхание щекочет ухо. Козо следует за ним, сосредоточенно выполняя свою работу, а затем заканчивает её долгим влажным облизыванием его лица. — Спасибо... — бормочет Чуя, вытирая собачью слюну со щеки. Не то чтобы он не ценил нежность от животных, но ему не хотелось бы, чтобы от его лица пахло псом. Но Козо, похоже, всё равно, он радостно дышит ему в лицо и тычется головой в руку Чуи, чтобы тот его почесал. После того как он угостил Козо и Йоко (к несчастью для Козо, Чуя любит кого-то больше), он выпускает их обоих и возвращается в гостиную. Шуджи растянулся на диване в гостиной с пультом в руке и ищет фильм для просмотра. Он оживляется, услышав шаги Чуи, но хмурится, когда видит собак, радостно бегущих рядом с ним. — Зачем ты их выпустил? Я же тебе не разрешал. Это правда, и это заставляет Чую колебаться. Он ненавидит грубить, но нет никаких причин запирать собак там, где они не могут выполнять свою работу. Эта мысль вдохновляет его. — Ну, я чувствую себя в большей безопасности, когда они не заперты. Работа твоего отца опасна, верно? Что, если что-то случится? Он смотрит на Шуджи щенячьими глазами, пока тот неохотно, но отступает. — Хорошо. — соглашается он. — Но выведи их на улицу. Я более чем способен защитить тебя. Это заставляет Чую ощетиниться, потому что он является чемпионом по дзюдо, большое спасибо папе, и, конечно, он может защитить себя, вероятно, намного лучше, чем Шуджи. Это также подразумевает, что Чуя слаб или, может быть, мягок, и в любом случае это вызывает у него раздражение. Как бы то ни было, Шуджи может думать всё, что угодно, в то время как Чуя выигрывает, выпустив собак. Однако он выпроваживает их наружу, подталкивая Йоко в спину, когда она пытается последовать за ним. — Я вернусь за тобой. — заговорщически шепчет он, быстро целуя её в лоб, прежде чем закрыть дверь. Она смотрит на него через стекло так, словно никогда раньше не сталкивалась с подобным предательством. Он возвращается в гостиную и садится на диван рядом с Шуджи. Немного поколебавшись, он придвигается чуть ближе, пытаясь быть хорошим кавалером и показать, что он ему нравится. Улыбка, которую он получает в ответ, снимает странное напряжение в его животе, напряжение, которое обычно заставляет его держаться от него подальше. Он не знает, какой фильм выбрал Шуджи. — Какой-нибудь страшный. —догадывается он, судя по всей этой фальшивой крови и реквизиту. Сейчас слишком рано для ужастиков, хотя, судя по всему, Шуджи плевать. Может быть, история, которую Юан рассказала ему в начале недели, была частью плана? Кто знает? Фильм банальный, совсем не страшный, если не считать случайных моментов, когда можно испугаться. Шуджи даже рычит на одного из них, и Чуя улыбается. Какое-то время всё идёт хорошо. Фильм не страшный, но забавный, и он сидит рядом с Шуджи и наконец-то расслабляется. По крайней мере, на какое-то время. На полпути пальцы находят его колено. Они щекочут его больше всего на свете, посылая острые мурашки по его спине, и что-то в том, как они медленно поднимаются вверх, прежде чем опуститься вниз, а затем снова скользнуть вверх, ещё выше... Это заставляет его нервничать. Заставляет его ёрзать на месте и тяжело сглатывать, чтобы унять тревогу в животе. Это не плохо, просто... Ему не кажется, что он этого хочет. Но Шуджи смотрит на него, Чуя видит это краем глаза. И он— Он не знает, что Шуджи сделает , если он снова скажет «нет».. Впервый раз ему пришлось идти домой пешком. Во второй раз он разозлился на него. Он не знает, что принесёт ему третий раз, и разве ему не должно нравится это? Он сказал сам себе, что попытается сделать всё для того, чтобы ему понравилось, но Господи.. он просто хочет сходить на нормальное, весёлое свидание, которое не закончится тем, что он будет чувствовать себя ещё хуже, чем раньше. Итак, он позволяет себе это, говорит себе, чтобы он перестал так драматизировать из-за каких-то пальцев на своём бедре. Это не так уж важно. Он просто ведёт себя как плакса. И затем: — Чуя. Голос Шуджи почему-то заставляет его вздрогнуть сильнее, чем все пугающие моменты в фильме. Он нервно смеётся и поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Да? И ему действительно следовало ожидать этого, ведь теперь это обычное дело, и он чувствует себя довольно глупо из-за того, что не предвидел этого. Шуджи целует его. За неделю они стали лучше в этом деле, так что это уже не так грубо, как первые поцелуи, это более приятно. Чуя заставляет себя расслабиться, потому что он знает, что это так. Это знакомая территория. Может, это и не так хорошо, как все говорят, но это уже не так ужасно. Как было ранее. На мгновение становится хорошо. Их губы соприкасаются, Шуджи жуёт жвачку, и... Всё в порядке. Он не дрожит, и рука останавливается на его бедре, немного слишком высоко для удобства, но, по крайней мере, она перестала двигаться. Затем Шуджи становится возбужденным и уверенным в себе. Он прижимается сильнее, пытаясь углубить поцелуй. Чуя инстинктивно отшатывается назад, прежде чем успевает осознать это, но Шуджи бросается за ним, дыша отвратительно горячо. Так и продолжается этот танец отступления и преследования, пока Чуя не понимает, что совершил серьёзную ошибку: Вместо того чтобы отодвинуться, он просто откинулся назад, полагаясь на свой пресс, чтобы удержаться в вертикальном положении. Но он сидит на диване, и дальше он может продвинуться только до тех пор, пока... Его спина ударяется о подушки, и теперь он буквально запрет. Шуджи тяжело наваливается на него, перенося большую часть своего веса на бёдра, и всё ещё пытается поцеловать Чую, сильнее и глубже. Его руки сжимаются, крепко , на его плечах, и Чуя думает, что... Он замолкает, вспоминая те времена, когда ему приходилось отталкивать парня изо всех сил, а затем— Затем он оживает от паники и страха, потому что Шуджи так сильно прижимает его к себе, а у Чуи не так много рычагов воздействия, он в ловушке и не хочет останавливаться, он всё ещё целует его, так почему же он так давит? Он начинает брыкаться, прежде чем осознаёт это, большая часть его тренировок в панике вылетает из головы, и он кладёт руки на плечи Шуджи и отталкивает его назад. Отстань, отстань, пожалуйста, отстань от меня. — Какого хрена, Чуя? Его голос, словно холодная вода, выливается ему на голову, останавливая его мысли и дыхание. Шуджи садится, вытирая рот. — Может, ты перестанешь вести себя так, будто я тот, кто собирается причинить тебе боль? Я ведь даже ничего не сделал! Накахара открывает рот, чтобы огрызнуться: Ты заставляешь меня чувствовать, то что я делаю что-то неправильно. А так же ты не даёшь мне почувствовать себя в безопасности, и я не знаю, что с этим делать, и ты совсем не помогаешь— Но потом он понимает... Это не совсем справедливо, не так ли? Да, Шуджи настойчив, но... Чуя ведь не сказал ему прямо «нет», верно? Он обращался с Шуджи как с кем-то, с кем ему приходится справляться и заставлять себя терпеть, хотя тот даже не пытался общаться. Он никогда не говорил ему, что ему некомфортно. Он никогда не говорил ему, что ему не нравится то, что он делает. Откуда ему было знать? Он не может читать мысли Чуи. Может быть, если бы он попытался поговорить с ним, вместо того чтобы избегать этого и пытаться незаметно манипулировать ситуацией в свою пользу... Может быть, этого бы не случилось. Может быть, он бы не сидел здесь, чувствуя себя полным дерьмом, таким виноватым и всё ещё дрожащим от короткой паники. Боже, почему он такой до смешного глупый? Почему он не может сделать в своей жизни что-нибудь правильно? Он закрывает глаза, чувствуя, как наворачиваются слёзы. — Прости, я просто… наверное, мне просто не нравится, когда меня прижимают. Я не хотел так бурно реагировать. — Но это ведь совсем не то, что ты говорил всю эту неделю! Тебе тогда очень понравилось, что я прижал тебя к стене, не так ли? На самом деле он этого не сделал, но с ним было лучше и легче справиться, когда он стоял. — Я просто не ожидал этого, и это меня немного испугало. Я вовсе не думаю, что ты собираешься причинить мне боль, я просто… мне не нравится, когда меня застают врасплох, вот и всё. Шуджи встаёт, и теперь он сердится, его голос повышается и дрожит от злости. Снова. — А это разве не то, что ты говорил мне всё это время?! Я целовал тебя так каждый раз, и внезапно у тебя возникли с этим проблемы? Прими уже решение, Чуя! Рыжий сворачивается калачиком, сдерживая слёзы. Ему не нравится, что Шуджи кричит на него из-за этого. Из-за крика и недовольств ему становится ещё тяжелее размышлять, и узел эмоций затягивается в его груди. Ему становится трудно дышать. Он даже не знает, что именно чувствует, только то, что этого слишком много, и от этого ему плохо. — Мне жаль... — снова пытается он в отчаянии. Ему просто нужно лучше объяснять. Может быть, если бы он мог, чёрт возьми, говорить вместо того, чтобы сейчас плакать как ребёнок, он бы не кричал. Шуджи усмехается, вскидывая руки. — Да ладно, Чуя! Определись, а потом приходи поговорить со мной. Все эти перепады настроения и поддразнивания — хреновая вещь. Повзрослей уже. Затем он уходит, что является одновременно благословением и проклятием, потому что в ушах Накахары звенит от внезапной тишины, и он срывается, но... По крайней мере, это закончилось. Когда Чуя слышит скрежет за задней дверью, он вздрагивает. Его сердце всё ещё бешено колотится, и каждый нерв на пределе. Звук становится различимым только после очередной царапины. Собаки. Что-то в этом, в том, что собаки нуждаются в нём, что собаки хотят, чтобы он был рядом, заставляет его задыхаться, горло сжимается. Он, пошатываясь, встаёт, зрение затуманивается, и он, спотыкаясь, идёт к задней двери. Йоко ждёт его и, увидев, снова стучит в стекло. Она выглядит такой мягкой, тёплой, гостеприимной и нежной— Чуя хочет прижать её к себе так сильно, насколько может прямо сейчас. Поэтому он открывает дверь, чтобы впустить их обоих, и опускается на колени, чтобы крепко обнять Йоко за шею. Она неподвижно сидит, склонив голову ему на плечо, пока он зарывается лицом в её мягкий мех на шее. Козо подходит, чтобы посмотреть, обнюхивая его волосы и тихо поскуливая. Чуя тихо смеётся и протягивает руку, чтобы погладить его. — Я в порядке, Козо. — бормочет он, рассеянно поглаживая его. По правде говоря, это не так. Но теперь, когда всё закончилось и он держит в объятиях кого-то тёплого, любящего и нежного, позволяя себе плакать— Ему становится лучше. Медленно, но верно. Он стоит на коленях до тех пор, пока они не начинают болеть, обнимая Йоко за шею и гладя Козо по голове. Ни один из них не двигается, даже Козо, который обычно оставляет Чую одного после долгого приветствия. Кажется, они оба чувствуют, как сильно он нуждается в них сейчас, потому что они сидят с ним на полу, а когда Чуя в конце концов возвращается на диван, они следуют за ним по пятам. Он не знает, можно ли им сидеть на диване, но сейчас ему всё равно. Он плотно прижимается к спинке и похлопывает по пустому месту перед собой, пока Йоко не забирается к нему и не прижимается к нему. Козо остаётся лежать на полу, а Чуя свешивает руку с края, чтобы положить её себе на голову. Он знает, что сейчас ему нужно идти домой, но он не хочет видеться с Шуджи прямо сейчас. Не хочет снова спорить и не хочет просить, чтобы его подвезли до дома. А ещё он не хочет видеться с Николаем и объяснять, почему он пришёл с ужина в плохом настроении. Всё в порядке. — с горечью говорит он себе. — Я просто подожду, пока Дазай вернётся домой, и попрошу его подвезти меня. В конце концов фильм, который они смотрели по телевизору, заканчивается, и экран гаснет. Он не включает другой, отчасти потому, что для этого нужно встать и пошевелиться, а отчасти потому, что пульт сложный, а он слишком глуп, чтобы разобраться в нём прямо сейчас. Когда солнце садится, в гостиной становится темно. В конце концов его слёзы высыхают, а потом и вовсе... Его руки замирают, и он засыпает, свернувшись калачиком на диване и ожидая возвращения Дазая.