Bad Habits

Каким-то образом, спустя малое количество времени они привыкают друг к другу. Чуя не знает, почему он вообще переживал из-за того, что ему нужно наладить контакт с Дазаем, ведь теперь, когда они разговаривают, то очень сложно остановиться. Он пишет Дазаю во время пар, пока делает домашнее задание, и, что наверное не удивительно, даже в душе. Как только он слышит звук уведомления на своём телефоне, то может думать только: Интересно, что же он написал? Я срочно должен ему ответить! Надо признать, что он немного зависим. Наверное, хорошо, что Дазай в основном не пишет ему в дневные часы и не так часто отвечает на его сообщения. Скорее всего, это единственная причина, по которой ему всё ещё удаётся выполнять все домашние задания и учиться. Однако он не может уловить закономерность в том, как проходит день Осаму, даже после целой недели переписки. Иногда он бывает разговорчивым большую часть дня и молчит ночью. Иногда он отвечает на сообщения Чуи в два часа ночи, а потом снова молчит до середины дня. Всякий раз, когда он спрашивает, чем он занимается или где был, ответ всегда один и тот же. Папочка <3: Я работал, лисёнок) Он не знает, какая работа начинается в три часа ночи и заканчивается в два часа дня в один день, а на следующий день возвращается в обычное рабочее время. Дазай до сих пор не предоставил ему никакой информации о своей работе, кроме «личной охраны». Это его немного беспокоит, хотя, возможно, это не его дело, потому что у Дазая, похоже, нет какого-либо регулярного режима сна, или можно сказать по наблюдениям Чуи, что у него в принципе понятие сна отсутствует в его распорядка дня. Он даже не уверен, когда он спит, и всякий раз, когда он спрашивает, Дазай отмахивается: Папочка <3: Я прекрасно сплю, чиби, но ты такой милый, когда беспокоишься обо мне. Честно говоря, это расстраивает, потому что он видит тёмные круги у него под глазами и не хочет, чтобы Дазай отвечал ему слишком рано утром, если это значит, что он не сможет как следует поспать. Чуя вполне может подождать. Сегодня как раз такой день. Уже поздний вечер, и Накахара расслабляется в постели после долгого учебного дня. Он начинает готовиться к экзаменационной неделе, поэтому его мозг работает ещё напряжённее, чем обычно. По телевизору идёт передача, которую он должен смотреть, но он игнорирует её и глупо улыбается, вспоминая разговор с Дазаем.

Чуя Накахара:

Можешь прислать мне фотку мордочки Йоко?

Я хочу полюбоваться ею :)

Папочка <3: Я начинаю подозревать, что ты эксплуатируешь меня ради неё :(

Чуя Накахара:

А вот и не угадал! Как ты мог так подумать??

(Я эксплуатирую тебя ещё и ради Козо)

Папочка <3: Тебе меня совсем не жалко??? Прежде чем Чуя успевает ещё больше его раздразнить, появляется фото и... На нём Дазай. Он даже не уверен, что это должно быть поддразнивающей фотографией, потому что всё внимание должно быть обращено на Йоко, так как она в центре фотографии. Она улыбается своей фирменной собачьей улыбкой, а её уши направлены в сторону камеры. На ней снова её розовая бандана, которая настолько милая, что Чуя может умереть. Однако очевидно, что она устроилась между бёдер хозяина, а его длинные пальцы обхватили её за шею, чтобы она не сдвинулась с места. Чёрные брюки уже стали его визитной карточкой, но выше виднеется лишь дразнящий участок его оголённого живота. Либо на нём нет рубашки, либо она задралась, но в любом случае парень видит восхитительно дразнящий треугольник кожи прямо над поясом. Освещение слабое, но если Чуя приблизит изображение, а он не стыдится признаться, что приближает его настолько, насколько может, то он сможет разглядеть очертания мышц Дазая и мелкие волоски, ведущие вниз к самому сокровенному. Боже. Сцена на кухне запечатлелась в его памяти, и Чуя легко может представить, как он выглядит без рубашки, все его гладкие мускулы на виду, он силён, даже когда расслабленно сидит на кресле с Йоко, что важно устроилась у его ног. (Чуя отчаянно желает, чтобы эти пальцы обвились вокруг его шеи.) Прежде чем он успевает придумать что-нибудь вежливое, например: «Спасибо, а теперь покажи мне хозяина этой прелестной девочки» — приходит ещё одно сообщение. Папочка <3: В последнее время она часто с надеждой смотрит на входную дверь, и мне кажется, что она очень скучает по тебе. Чуя без сомнений может сказать, что Йоко — официально самая лучшая собака в мире.

Чуя Накахара:

Передай ей, что я тоже по ней очень скучаю :(

Ему приходится ждать ответа несколько минут, и он почти засыпает под фоновый шум телевизора. И тогда: Папочка <3: Что ж, если ты так по ней скучаешь, тогда почему бы тебе не прийти и не навестить свою любимицу? У Чуи замирает сердце. Он рад, что Николай давно видит десятый сон, потому что если бы он услышал его сдавленный и возбуждённый писк — было бы крайне неловко.

Чуя Накахара:

Что, прямо сейчас?

О боже, он не готов. Он ещё не принял душ и всё ещё в пижаме, причём в самой уродливой, потому что у него не хватило сил постирать её, и... Папочка <3: О нет, милый.. Конечно не сейчас. Завтра после пар. Не беспокойся, я обязательно заеду за тобой. Боже, это целый день предвкушения. Он будет думать об этом весь день и просто сойдёт с ума. Но это всё же даёт ему время подготовиться, что ему определённо нужно. Юан попросила вернуть ей её туфли в начале этой недели, так что у него остались только его потрёпанные кроссовки и изношенные кеды, В которых он не особо хочет идти на свидание. После вечеринки их отношения стали немного напряжёнными, но он почти уверен, что это только с его стороны. Юан ни разу не упомянула об их отношениях с Шуджи, и, судя по тому, как она отчитывала его за подобное поведение раньше, он почти уверен, что она нашла бы подходящий повод для разговора, если бы узнала о том, что между ними произошло. Часть его хочет рассказать ей об этом, просто чтобы вызвать у неё гнев и тем самым защитить себя, но... Он уверен, что она обязательно втянет в это дело Шуджи, что само по себе не является проблемой, но Чуя чувствует, что ему нужно поддерживать хоть какой-то видимый контакт с Цушимой, чтобы продолжать видеться с Дазаем. Это запутанная ситуация, потому что, когда он с Осаму, кажется, что всё в порядке, но когда Дазай исчезает из поля зрения, Чуя чувствует себя так, будто стоит на карточном домике, и одно неверное движение означает, что он больше никогда не увидит его. И эта мысль причиняет боль.) Поэтому он держит эту информацию при себе, и хотя он определённо уже не так дружелюбен с Шуджи, как раньше, он не груб. Просто держится на расстоянии. С того дня всякий раз, когда Шуджи флиртует с ним — надо признать, неумело, он чувствует себя отвратительно и раздражается, но терпит это, потому что не хочет рисковать и потерять то, что зарождается между ним и Дазаем. Если у них с Осаму все получится, то позже он сможет позволить себе разозлиться и начать мстить. (И благодаря этим продолжающимся отношениям он также знает, что у Шуджи есть планы на весь день в пятницу и в субботу, так что они с Дазаем останутся наедине. Более тридцати шести часов, если Чуя останется у него на все выходные. Накахара так нервничает и волнуется, что ему кажется, будто он вот-вот взорвётся от переполняющей его тревоги.) Ему повезло, что его преподаватель физики на самом деле понимающий человек, потому что он разрешает им заниматься на открытых уроках, готовясь к экзаменам. Посещение необязательно, и Чуя планировал пойти, но — Он получил хорошую оценку по физике, он уверен в своих знаниях, и теперь у него в планах есть свидание — Так что, ему определённо нужно пойти за покупками. Поездка на такси в ночь вечеринки дорого ему обошлась, но с тех пор он стал осторожнее. Шоппинг обойдётся ему ещё дороже, но он отказывается видеться с Дазаем, не приведя себя в порядок. Возможно, он не очень богат, но он не хочет явно показывать это. Особенно перед тем, кто ему нравится. Он едет на поезде в ближайший торговый центр и начинает искать обувь получше. У него есть всего несколько часов, прежде чем ему нужно будет вернуться на другие пары, так что он должен поторопиться. Он не совсем понимает, что именно ищет, но, учитывая его скромный бюджет, он знает, что выбор у него невелик. Всё, что имеет хоть какой-то более-менее популярный бренд, ему не по карману. Даже кроссовки более высокого качества. Он даже не позволяет себе примерять более красивые туфли, потому что не хочет поддаваться искушению и грустить, когда у него не будет возможности купить их. Ему требуется некоторое время — больше, чем он рассчитывал, но всё же в пределах разумного, чтобы выбрать пару симпатичных белых кроссовок с небольшими розово-золотыми вставками. Они сдержанные, повседневные, но всё же симпатичные по крайней мере, лучше чем то, что у него есть сейчас. И пока он идёт к кассе, он видит их... Серьги. Красивые маленькие серёжки в форме солнца, того же розово-золотистого оттенка, с чем-то опаловым посередине. Он просто обязан купить их. От ценника у него сводит зубы, но... Плевать. Всё же Коё — главный бухгалтер в «Мори Файнэншл Сервисиз», и она может позволить себе отправить горячо любимому брату несколько сотен йен на еду, если он хорошенько попросит. Он просто придумает какую-нибудь отговорку о том, что так вымотался на экзаменах, и поэтому заказывал еду несколько дней подряд. Ничего страшного. С покупками в руках он возвращается в общежитие. Дазай сказал, что заберёт его после пар, а это значит, что ему нужно подготовиться до их начала. Из-за этого он чувствует себя немного неловко и слишком нарядно, учитывая, что большинство людей — включая его самого — ходят в спортивных штанах или повседневной одежде с тех пор, как их всех отчитали на промежуточных экзаменах, но, всё же он не жалуется на повод нарядиться. Он просто рад, что Юан не с ним в одной группе, потому что у него нет разумного объяснения. У него не хватает времени, чтобы помыть голову, поэтому он заплетает косу сбоку и собирает волосы в высокий хвост, открывая шею. Чуя оставляет несколько прядей, чтобы они элегантно обрамляли его лицо. Потому что он идёт на учёбу и не хочет привлекать к себе внимание как к парню, который красится, — да, на дворе 2025 год, но некоторые люди всё ещё ведут себя как придурки, и он не хочет портить себе день из-за одного из таких, и в конечном итоге он просто подчёркивает свои естественные черты лица. Хайлайтер, немного румян, немного туши. Ничего особенного, но он всё равно чувствует себя красивым. Серьги он кладёт в карман джинс, чтобы надеть их перед уходом. И поскольку Чуя выложился по полной сегодня, чтобы завершить свои старания, он снова надел рубашку Дазая. В итоге он завязал лишнюю ткань сзади резинкой для волос, спрятав узел под ней, чтобы создать свободный, струящийся силуэт, который одновременно скрывает его фигуру и подчёркивает тонкую талию. Может быть, это несправедливо, но Чуя собирается сделать так, чтобы весь этот процесс «не торопиться» был как можно более сложным для Осаму, потому что будет справедливо, если оба они будут умирать от сексуального напряжения. Он надевает новые ботинки, и его наряд готов. Как раз вовремя, потому что занятия начинаются через десять минут, а до здания можно дойти за пять минут быстрым шагом. Как и ожидалось, полтора часа занятий — это мука. В итоге он пишет Дазаю, в каком корпусе находится и во сколько выйдет, дрожа от волнения и предвкушения. По правде говоря, он едва слышит, что говорит препадователь, и рад, что у него появилась привычка записывать лекции на диктофон, потому что ему придётся послушать их позже. Затем пара заканчивается. Несмотря на то, что ожидание мучительно, он остаётся на своём месте, пока большинство его одногруппников выходят из аудитории. Он пользуется моментом, чтобы вставить серьги в уши и проверить с помощью камеры телефона, хорошо ли он выглядит. Затем он выходит так уверенно, как только может, лавируя между группами девушек, которые что-то яростно шепчут, и оглядывается по сторонам. Вот и он. Прислонившись к стене здания стоит Дазай. Сегодня он зачесал волосы назад, обнажив лоб. Его глаза скрыты за тёмными очками. Чёрный тренч, который на нём надет, удивительно похож на тот, что до сих пор висит в шкафу у Чуи, но с ним его тёмные джинсы и свободная футболка смотрятся ещё лучше. В кои-то веки он без своих фирменных ботинок, вместо них на нём чёрные кроссовки. В руке у Дазая один бумажный стаканчик с кофе. Увидев Чую, он отталкивается от стены и подходит к нему. (Накахара говорит себе, что он не испытывает чувства раздутой, напыщенной гордости, когда девушки поворачивают головы вслед за ним, как стая ворон, следящих за чем-то блестящим, но это ложь.) Он широко улыбается Дазаю, когда тот подходит ближе. — Привет. — говорит он, затаив дыхание. Улыбка Дазая такая мягкая и любящая, что у Чуи защемило сердце. — Привет, Чуя. Чуе нравятся прозвища, но, к сожалению, Дазай так редко произносит его имя, что он чувствует себя смущённым и у него перехватывает дыхание всякий раз, когда он всё-таки произносит его. Длинные пальцы протягивают ему стаканчик с кофе. — Это для тебя. Когда Чуя вопросительно поднимает бровь, Дазай слегка пожимает плечами. — Ты говорил, что устал. А я уже допил свой кофе. Сколько же он тогда здесь прождал? Чуя с благодарной улыбкой берёт стаканчик и подносит её к губам, чтобы сделать глоток. И чуть не давится от неожиданности, когда Дазай наклоняется и нежно целует его в лоб. Он едва чувствует отголосок его улыбки, когда Дазай выпрямляется и засовывает руки в карманы. Он явно наслаждается тем, как Чуя краснеет, но может простить его за это хотя бы потому, что шёпот девушек стал до невозможности тихим. — Ты готов? Чуя кивает, поправляя сумку на плече. — Может, мне сначала занести учебники? — Я сегодня на машине, так что место есть, если тебя это беспокоит. — говорит шатен, следуя за ним по пятам, пока Чуя идёт к парковке. В таком случае, Накахара ни за что не оставит его ни на секунду, ведь они наконец-то снова встретились. К счастью, Дазай припарковался неподалёку, потому что его преподаватели по физике настаивают на том, чтобы все студенты каждый день приносили на занятия оба учебника, поэтому его сумка немного тяжелее, чем обычно. Будучи истинным джентльменом, Осаму открывает машину и первым садится на пассажирское сиденье. Когда Чуя собирается перекинуть сумку через плечо, чтобы сесть рядом, Дазай ловит её одной рукой. Чуя оглядывается на него через плечо, а Дазай лишь улыбается и шепчет: — Позволь мне. Это не так уж важно, поэтому Чуя отпускает сумку и садится в машину. Внутри салона тепло, что приятно контрастирует с прохладой снаружи. Он наблюдает за тем, как Дазай обходит машину, открывает свою дверь и кладёт сумку Чуи на заднее сиденье, а затем садится сам. Парень не совсем понимает, почему наблюдать за тем, как он выезжает с парковки, а затем плавно трогается с места, уверенно положив ладонь на руль, так эротично, но каждый раз, когда они едут, он чувствует, как медленно возбуждается от этого зрелища. Как всё у него получается быть таким сексуальным, когда он делает настолько простые вещи? Такое ощущение, что он осознанно сводит Чую с ума такими действиями. — Я тут подумал, — начинает Дазай, положив свободную руку на центральную консоль ладонью вверх. — что отвезу тебя домой и приготовлю тебе ужин. Ты как, согласен? Звучит идеально. Чуя кивает, так как его переполняет восторг. Блинчики, которые приготовил для него Осаму в прошлый раз были восхитительны, а то, как уверенно этот мужчина двигается на кухне, само по себе впечатляет, так что он точно не будет жаловаться. Особенно когда ему удаётся провести целый вечер с собаками и Дазаем. На этот раз поездка проходит быстрее, в основном потому, что Дазай, кажется, понял, что Чуя больше не боится его вождения, и поэтому увеличил скорость. Самодовольная ухмылка на губах мужчины всякий раз, когда они совершают крутой поворот и быстро набирают скорость, очень милая. Рыжий хочет поцеловать его, и от мысли, что теперь ему это позволено, у него кружится голова, и он чувствует себя лёгким, как воздух. На этот раз Дазай не заезжает в гараж. Он паркует машину на подъездной дорожке и запирает её, как только они оба выходят. Сумка Чуи остаётся в машине на случай обратной поездки. Дазай отмахивается от него, когда они подходят к входной двери, и, отворяя её, предупреждает: — Приготовься. — говорит он с озорным блеском в глазах. Прежде чем Чуя успевает спросить, дя чего конкретно ему быть готовым, он распахивает дверь и кричит: — Йоко! Посмотри, кого я тебе привёл! Йоко выбегает так, словно её шерсть горит, и издаёт пронзительный визг от радости. Чуя от неожиданности прижимается к стене, потому что она несётся прямо к его ногам, а она достаточно крупная, чтобы с лёгкостью сбить его с ног— В последнюю секунду она сворачивает в траву и мчится так быстро, что поскальзывается на траве и кубарем катится по двору. — Боже мой, Йоко, ты в порядке?.. Так же быстро она вскакивает на ноги и от восторга начинает бегать вокруг него, как гиперактивный щенок, подпрыгивая и визжа. — О Боже.. — смеётся Чуя и приседает, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Милая, я не могу тебя погладить, когда ты так носишься, притормози пожалуйста. Йоко всё равно чуть не сбивает его с ног, потому что она вклинивается в его личное пространство и так сильно виляет хвостом, что всё её тело двигается в такт. Ему приходится ухватиться за её ошейник, чтобы не упасть, и он смеётся, пытаясь увернуться от её попыток лизнуть его в щёку. Как бы мило это ни было, он не хочет, чтобы его лицо пахло собачьей слюной или чтобы с него слизывали макияж. — Да, я тоже очень скучал по тебе, красотка. — с нежностью говорит он ей, почёсывая её так быстро, как только может. В ответ она лишь откидывается на спину, высовывает язык и требует, чтобы её почесали за ушком. Когда Чуя поднимает глаза, он видит, что Осаму прислонился плечом к дверному косяку. В его глазах читается невыносимая нежность, а на лице играет едва заметная кривая улыбка, словно он даже не осознаёт этого. Козо сидит рядом с ним и смотрит на сестру сверху вниз с выражением, которое говорит: «Неужели тебе так нравится, когда он даёт тебе внимание?», но Чуя замечает, как за взметнулся хвост Козо, когда Накахара лишь посмотрел на него. Чуя знает, что такое дом. Это тёплое, безопасное чувство, когда ты наконец возвращаешься туда, где есть всё, что ты любишь и чем дорожишь. Это осознание того, что в конце каждого долгого дня тебе всегда есть куда вернуться. Он никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на него так, будто их дом живой и дышит и называет себя его именем. — Зайдёшь? — спрашивает Дазай, кивком указывая на открытую дверь. Его улыбка становится шире, и он тихо фыркает. — Или ты собираешься провести здесь всю ночь, раз уж увидел ту, кого хотел? Заговорщически почесав Йоко за ухом, он делает вид, что размышляет над этим, и про себя смеётся, глядя, как выражение лица Дазая начинает меняться, становясь притворно обиженным. С ним очень весело играть. — Что ж.. — говорит он наконец. — Я думаю, что могу и тебя побаловать своим присутствием. Наблюдая за тем, как он встаёт и отряхивает штаны от собачьей шерсти, Дазай с ноткой веселья в голосе говорит: — О, для меня это большая честь, Ваше Величество. Когда Козо подходит достаточно близко, он приветствует его, принюхиваясь и по привычке осматривая его с головы до ног. Он не такой возбудимый, как Йоко, но всё же несколько раз облизывает ему руки, а его хвост уверенно покачивается позади него. Когда он убеждается, что всё в порядке, то Козо разворачивается, и идёт обратно в дом. Йоко начинает идти за ним, но внезапно останавливается и пристально смотрит на Чую, как будто он может уйти, не попрощавшись, пока она не видит. Дазай пропускает его вперёд, и его присутствие за спиной ощущается почти физически — тепло, тяжесть и напряжение. Как будто они снова едут на мотоцикле, только на этот раз они лучше знают друг друга и с каждой встречей всё больше укрепляется их связь. Конечно, теперь вся эта страсть подкрепляется осознанием того, что Дазай признался, что отчаянно нуждался в Чуе, осознанием того, что он чувствует и желанием узнать больше — И разочарование, которое приходит с осознанием того, что Осаму, скорее всего, будет отвергать его попытки пойти дальше, потому что он хочет не торопиться. Даже если они одни дома и им никто не может помешать. Они снимают обувь и направляются в гостиную. Собаки послушно следуют за ними по пятам. — Ты голоден? На приготовление уйдёт около получаса. Учитывая, что Чуя ничего не ел весь день, потому что был слишком взволнован, то да, сейчас он голоден. Кроме того, чем быстрее они поедят, тем больше времени проведут вместе, верно? Он кивает. Дазай идёт на кухню, а Чуя следует за ним. То, как он уверенно достаёт ингредиенты из холодильника, не должно быть таким привлекательным. — Вина? — предлагает он, протягивая руку, чтобы взять бокал. У Накахары текут слюнки. Дазай балует его дорогими винами, и он не жалуется. Честно, то Чуя уже смутно помнит, какими были на вкус те дешёвые вина из магазина. — Да, я буду не против. Спасибо. Перед ним стоит бокал, а Дазай открывает бутылку и наливает ему тёмное, насыщенно-красное вино, которое пахнет просто божественно. Когда Осаму не наливает себе, то Чуя поднимает бровь и рассеянно покручивает свой бокал в руке. — А ты не будешь? Он заметил, что Дазай не особый любитель вина, и ему по душе больше виски. Дазай хмыкает. — Нет, милый. Сегодня я хочу быть в здравом уме и твёрдой памяти. Первый вопрос в голове Чуи: Для чего? Когда Чуя задаёт этот вопрос, в ответ он получает лишь загадочную улыбку и блеск ножа, который Дазай достаёт из ножен. Он готовит стир-фрай с говядиной и лапшой соба, и его уверенность в обращении с ножом просто преступная. Гладкие, острые, короткие ломтики — всё выглядит так, будто он родился с ножом в руке. Он ни разу не дрогнул, и все нарезанные ломтики почти одинакового размера и формы. Кажется, будто нож — это продолжение его тела, такое же естественное, как его собственная рука. Как и многое другое в Осаму, на удивление привлекательно. (Хотя, возможно, уже не так удивительно.) Когда вино достаточно «подышало», то он делает долгий, медленный глоток, наслаждаясь ощущением тепла и изысканности на языке. Вино медленно разливается по желудку, и он не может сказать, от чего нарастает жар — от того, что он медленно допивает свой первый бокал вина, или от чего-то другого. Или наблюдая за тем, как Дазай чистит нож о край сковороды. — Когда у тебя начинается сессия? — спрашивает он, проявляя праздное любопытство и начиная смешивать ингредиенты для соуса. Подперев щёку рукой, Чуя наблюдает за ним. — М-м, скажу так: не на следующей неделе, а через неделю. Большинство его пар должны пройти по два раза до сессии. Преподаватели дают ему столько советов, сколько могут, но скоро будет понятно, помогут они или нет. Как говорится, пан или пропал. Для него плохая оценка на экзамене может означать потерю стипендии или вовсе места в университете Кэйо. — Ты, наверное, перенервничал.. — бормочет Дазай, бросая на него взгляд, в котором читается лёгкое сочувствие. Кастрюля с лапшой начинает закипать, наполняя воздух паром. Да, он в стрессе. Он делал всё, что мог, и не отставал по учёбе, но... Тесты никогда не бывают простыми, и если он будет слишком сильно затягивать с подготовкой, что ж... Как он и сказал, либо пан, либо пропал. Он одним долгим глотком допивает свой первый бокал вина. Может, стоит подождать, прежде чем наливать себе ещё, но он не чувствует ничего, кроме приятного тепла, так что, наверное, всё в порядке. Кроме того, это даёт ему отличный повод обойти стойку и подойти к Дазаю намного ближе. — Да, скорее всего так и есть. К счастью, Осаму оставил бутылку открытой на столе, так что он без труда налил себе ещё один бокал, такой же полный, как и первый. — Может, ты сможешь мне с этим помочь? Все необходимые овощи нарезаны, поэтому Дазай быстро ополаскивает нож и руки от сока. — О? И чем же, если не секрет? Подойдя ближе, Чуя смотрит на него снизу вверх. Дазай не отступает и берёт чистую тряпку, чтобы вытереть руки. Его тёмные приветливые глаза молча наблюдают за тем, как рыжий подходит ближе. Он много раз репетировал эту фразу, так часто, что слова начали терять смысл, пока он не начал произносить их во сне. И всё же, когда он говорит: — Поцелуешь меня? — его голос звучит слегка хрипло и неуверенно. Между ними нарастает напряжение, пока они сверлят друг друга взглядами, ожидая, кто сдастся первым. Кажется, что Дазай сушит руки целую вечность. Накахара почти уверен, что тот делает это нарочно, но оно того стоит, когда полотенце летит на столешницу, а Дазай протягивает к нему руку и шепчет: — Иди сюда, красавчик. Поддаться ему — это словно судьба, словно неизбежность. Он чувствует, как грубые кончики пальцев скользят по его подбородку, опускаются вниз, обхватывает его щёки обеими руками, запрокидывает его голову и наклоняется — Это похоже на сладкий глоток воздуха в его лёгких. Поцелуй, которым одаривает его Дазай, медленный и томный. Это наслаждение в чистом виде: их губы соприкасаются, а тёплое дыхание Осаму обволакивает его язык. В какой-то момент руки Чуи поднимаются и зарываются в его волосы, слегка царапая ногтями растущую щетину. Он чувствует, как у Дазая перехватывает дыхание и по телу пробегает дрожь. Большие пальцы поглаживают его скулы примерно в том же ритме, в котором он целует Чую. Его пальцы достаточно длинные, чтобы легко дотянуться до его шеи. Он вздрагивает, когда Дазай слегка задевает одну из его серёжек, щекоча его. — Мне нравятся. — мурлычет Дазай, отстраняясь ровно настолько, чтобы прошептать Чуе на ухо: — Очень красивые. Затем он наклоняется, медленно втягивая нижнюю губу в рот, причмокивая, и это так соблазнительно, что почти невыносимо. Он долго не отпускает Чую, проводя языком по его приоткрытым губам или слегка покусывая их, пока парень не начинает чувствовать, что вот-вот растворится в этих ощущениях, а пульсация его губ совпадает с приливом жара в его венах. Зубы впиваются в губу, почти до боли, когда Дазай отстраняется, растягивая губу до почти болезненного состояния, издавая при этом тихий прерывистый звук. Когда шатен отпускает его, его губа с влажным шлепком возвращается на место. Чуя смотрит на него исподлобья, недоумевая, почему он перестал его целовать. — Мы же с тобой не хотим, чтобы еда подгорела, верно? Он надувает губы, но отходит в сторону, чтобы Дазай мог достать лапшу из кастрюли и заменить говядину на сковороде овощами. Мясо он откладывает на тарелку, чтобы оно остыло. Бокал Чуи, забытый на стойке, возвращается в его руку, и он делает ещё один глоток. Теперь вино кажется почти кислым по сравнению со вкусом Дазая на его языке. На кухне становится жарко, почти душно. Он достаточно терпелив, чтобы подождать, пока Дазай закончит, но долго не выдерживает и бросает на него самый умоляющий взгляд, прежде чем снова попросить: — Поцелуй меня ещё раз, пожалуйста. На лице Осаму появляется понимающее и немного самодовольное выражение, но он снова уступает, ведь Чуя всегда ведёт себя вежливо. На этот раз поцелуй длится не так долго, прежде чем Дазай наклоняется ниже. Его пальцы находят бёдра Чуи, и он на мгновение замирает, давая ему возможность возразить, прежде чем потянуть вверх, поднимая его. Издав испуганный возглас, Чуя крепко сжимает его плечи, а бёдрами обхватывает его бёдра. Дазай под ним восхитительно твёрд, его руки почти не дрожат, когда он с лёгкостью принимает на себя его вес. Но они не задерживаются там надолго, потому что Дазай одним плавным движением разворачивается и кладёт его на пустую столешницу чуть в стороне от плиты. Накахара уже сидел между бёдер Дазая, но только сейчас он понял обратное — Ему нравится, когда Дазай стоит у него между ног ещё больше. Они почти одного роста, и талия Дазая естественным образом оказывается между его коленями, а живот покрыт мышцами. Чуть ниже Чуя чувствует выпуклость его бёдер, и его колени легко и естественно обхватывают их. Поцелуй по-прежнему остаётся медленным, даже когда он становится более глубоким. Он настолько медленный, что Чуя словно одурманен им, и всё его существо сосредоточено на каждом движении губ. Это не кажется чем-то очень срочным, что требует спешки и минимум наслаждения. Поцелуй между ними кажется всеобъемлющим, и меняющим целый мир. Когда на этот раз Дазай отстраняется, Чуя тихо вздыхает от разочарования и пытается зацепиться лодыжками за его бёдра, чтобы удержать на месте. То, как Дазай раздвигает колени, чтобы было удобнее отстраниться, неожиданно вызывает у него прилив жара. — Тише, хитрёныш. Я знаю, что ты пытаешься меня отвлечь, но у тебя ничего не выйдет. Его губы инстинктивно вытягиваются, нижняя губа по-детски оттопыривается. Это несправедливо. Чуя более чем рад пропустить ужин и вместо этого получить страстный поцелуй на кухонном столе. Дазай довольно фыркает, помешивая овощи в сковородке. Они пахнут восхитительно, а когда он добавляет мясо и вливает соус, чтобы потушить, запах становится ещё лучше. — Не делай такую мордашку, иначе, мне захочется прикусить твою губу. Губа оттопыривается ещё сильнее, и теперь Чуя просто ведёт себя как сорванец. Однако через мгновение он сдаётся и подносит бокал к губам, чтобы сделать ещё один глоток. Алкоголь обжигает желудок, и сердце в груди бьётся почти вяло, как будто оно с трудом гонит по венам расплавленную лаву вместо крови. Здесь так жарко, что сочетание вина, Дазая и готовящейся неподалёку еды обжигает его. Он протягивает руку и расстёгивает одну пуговицу на рубашке, чтобы немного расслабиться. Он не замечает, как от этого действия Осаму напрягается, его руки сжимаются, а челюсти стискиваются. Конечно, непреднамеренным последствием употребления алкоголя — он уже наливает себе третий бокал, и хотя он не чувствует опьянения, ему определённо тепло и немного кружится голова — стало то, что он стал смелее. — А что, если я хочу, чтобы ты её прикусил? Дазай задумчиво хмыкает, последний раз перемешивает содержимое сковороды и перекладывает его в большую тарелку — Тогда, полагаю, тебе придётся быть хорошим мальчиком. Хлопая ресницами, Чуя соглашается: — Хорошо. Я могу быть хорошим для тебя. (Дазай рад, что решил не пить, потому что маленький проказник, устроившийся на его стойке, выглядит восхитительно раскрасневшимся и нетерпеливым. Он так хорош в его рубашке, и эти большие блестящие голубые глаза обещают ему, что он будет вести себя хорошо— Его терпение и самообладание на пределе.) — Что, правда? Чуя сочувственно кивает, слегка покачивая ногами в воздухе. Внутри него, словно жидкая энергия, разливается предвкушение, заставляя его остро реагировать на каждое движение Дазая, на то, как слегка напрягаются и перекатываются его мышцы под рубашкой. Он опускает взгляд, рассматривая Дазая, что выглядит немного слишком очевидно, но он этого не замечает. Он слишком занят размышлениями о том, насколько хорошим он должен быть, чтобы получить ещё один поцелуй в качестве награды, и его взгляд блуждает между ног Дазая. — Тогда докажи это. — говорит Дазай, и прежде чем Чуя успевает сказать, что сделает всё, что угодно, лишь бы доказать это... В его руках оказывается тарелка, и он погружает палочки в аппетитно пахнущую еду. — Ешь. — говорит Дазай, и его голос становится чуть жёстче. Это приказ, пусть и неявный. Накахара не спорит, потому что в животе у него урчит, напоминая, как сильно он голоден. Сделав ещё один глоток вина, он приступает к еде. Когда на его языке взрываются горячие и пикантные вкусы, он неосознанно радостно вздрагивает и удовлетворенно вздыхает. Это очень вкусно. (Дазай наблюдает за тем, как он ест, и чувствует, как в нём нарастает чувство гордости и самодовольства, потому что ему это явно нравится. Похоже, он был очень голоден: он откусывает большие куски и с наслаждением жуёт, закрыв глаза.) На мгновение на кухне не остаётся ничего, кроме звуков поглощение еды и стука палочек о керамическую тарелку. Чуя съедает примерно половину своей порции, после чего начинает есть медленнее, чувствуя приятное насыщение. Он делает ещё один глоток вина, чтобы утолить жажду, и вздыхает от того, какой у него приятный вкус и аромат. Теперь, когда он утолил один голод, он чувствует тёплое, тяжёлое, почти сонное желание большего, которое зарождается где-то внутри и распространяется наружу густыми волнами. Он снова переводит взгляд на шатена, наблюдая за тем, как элегантно тот отправляет в рот кусочек за кусочком. Он ест медленнее, чем Чуя, но он готов поклясться, что делает это нарочно, потому что чувствует на себе взгляд Чуи. В какой-то момент он даже запрокидывает голову, открывая взору Чуи своё горло, которое вздымается при каждом глотке. Это зрелище оказывается настолько неожиданно привлекательным, что рыжий смущается. Несмотря ни на что, ему удаётся сохранять спокойствие и терпение, пока Дазай доедает свою порцию. Он делает глоток вина — третий бокал уже почти пуст, и он взвешивает желание выпить ещё с осознанием того, что, если он хоть немного напьётся, Дазай, скорее всего, не станет с ним ничего делать и просто уложит спать, и время от времени откусывает от оставшегося в его тарелке жареного риса. — Наелся? Чуя кивает и собирается слезть со стола, чтобы помыть их тарелки. Уборка — это меньшее, что он может сделать после такого вкусного обеда и после того, как он наблюдал, как Дазай готовит для него. Но пальцы касаются его колена, привлекая его внимание. — Останься. — бормочет Дазай, легко забирая посуду у него из рук. Быстрыми движениями он выбрасывает остатки из тарелки Чуи в мусорное ведро, и ставит обе в раковину, чтобы они отмокли, а сам тем временем собирает остатки еды, и убирает их. — Но я хотел помочь... — бормочет Чуя, скрещивая руки на груди. Ему кажется неправильным сидеть здесь, пока Дазай делает всю работу. — Уже помогаешь, красавчик. — говорит ему Дазай, широко улыбаясь и выливая содержимое кастрюли. — Ты меня очень мотивируешь. Он ничего не может поделать с румянцем, который заливает его щёки, а глоток вина, который он делает, чтобы скрыть это, только усугубляет положение. Ожидание, пока Дазай закончит, похоже на пытку: он видит его, но пока не может прикоснуться. К тому времени, как он закрывает холодильник, надёжно спрятав остатки еды внутри, Чуя уже изнывает от желания получить хоть малую толику его внимания. Он допивает третий бокал вина, но не тянется за добавкой. Вместо этого он отодвигает бокал и смотрит на Дазая самым обиженным взглядом. — Я говорил тебе, что могу быть хорошим. Дазай снова быстро моет руки — за что Чуя ему благодарен, потому что он точно не хочет, чтобы на нём остался соус для жаркого, а затем возвращается к нему. Он кладёт руки по обе стороны от Чуи, словно заключая его в клетку. Его тёмные, напряжённые глаза смотрят прямо в душу Накахары и обжигают её, когда он тихо произносит: — И сдержал своё слово, верно? Воздух между ними кажется разреженным, как атмосфера на вершине горы, и у Чуи перехватывает дыхание от предвкушения. С каждой секундой, что они проводят, глядя друг на друга, напряжение становится всё ощутимее. Взгляд карамельных глаз опускается на его губы, ярко вспыхивая, прежде чем Дазай шепчет: — Можно тебя поцеловать? В первый раз, когда он задал этот вопрос, Чуя почувствовал себя неловко, но в этот раз это было похоже на каплю масла, упавшую на пламя, и что-то внутри него вспыхнуло. Он кивает и протягивает руки... Осаму встречает его на полпути. Кажется, он решил проявить немного милосердия к Чуе, потому что не заставляет его произносить это вслух и не дразнит его лёгкими поцелуями, прежде чем поцеловать по-настоящему. Нет, одна из его рук оказывается на затылке парня, побуждая его запрокинуть голову, чтобы Осаму мог мгновенно углубить поцелуй. Кончик его языка скользит по нижней губе Чуи в безмолвной просьбе о доступе. Его другая рука находит бедро Чуи и медленно скользит вверх, вызывая дразнящее трение и горячее покалывание. От этого он ахает и обвивает руками шею Дазая, крепко сжимая их и притягивая его ближе. Рука останавливается примерно на середине пути, не поднимаясь выше, но от одного её веса и присутствия Чуя становится сверхчувствительным, каждое прикосновение его пальцев и скользящее движение его языка обжигают. Он выгибается, инстинктивно желая прижаться к нему как можно ближе. Дазай, похоже, придерживается того же мнения, потому что он отпускает его шею и хватает за другую ногу, просовывая пальцы под колено и притягивая его ближе, пока их груди не прижимаются друг к другу. Затем, прошептав ему в губы: — Держись. — Дазай поднимает его снова, побуждая Чую обхватить ногами его торс. От давления на его бёдра Чуя вздрагивает, в нём нарастает возбуждение, и он запускает руки в волосы Дазая. Его и раньше поднимали на руки, но нечасто, потому что он тяжелее, чем кажется, учитывая все его мускулы. Шуджи как-то попытался это сделать и чуть не уронил его на голову. И ему обычно это не нравится, но то, как непринуждённо и уверенно Дазай поднимает его и держит на весу, даже не спотыкаясь, и выходит из кухни, не прерывая поцелуй... От этого кровь в его жилах становится горячее, гуще и быстрее бежит по венам. Он даже не уверен, куда они направляются — хотя какая-то его часть, надеясь, твердит о спальне Дазая, потому что он слишком занят тем, что запускает руки в тёмные волосы и прикусывает его язык, пока тот не издаёт низкий рык, от которого у Чуи сводит живот. Обернувшись, Дазай опускает его, и Чуя цепляется за него изо всех сил, инстинктивно веря, что он не даст ему упасть, пока он сам не отпустит его. Вместо этого они падают спиной на диван, и теперь Чуя сидит верхом на коленях у Дазая и понимает, что это совсем другой способ целоваться. Во-первых, он никогда не был выше Осаму, поэтому, когда он запрокидывает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и его челюсть ритмично двигается, ему становится на удивление жарко. Чуя наваливается на него, и теперь он сам решает, насколько страстным будет поцелуй, сжимая их губы в неутолимой жажде большего. Во-вторых, теперь его вес приходится на Дазая, и они прижимаются друг к другу сильнее, чем когда-либо. Так близко, что он чувствует, как вздымается и опускается его грудь, когда его дыхание учащается, как напрягаются его мышцы, и когда он слегка меняет позу. Конечно, непреднамеренным — или, возможно, намеренным — последствием стало то, что Чуя сел прямо на выпирающий член Дазая и даже через штаны почувствовал его жар и твёрдость, из-за чего у него перехватило дыхание. И лучше всего— Это освобождает руки Дазая для прикосновений к коже Чуи. Сначала они находят его бёдра, пальцы достаточно длинные, чтобы обхватить их почти наполовину. Парень инстинктивно напрягается, его дыхание становится прерывистым, когда он сосредотачивается на том, как Дазай слегка сжимает и массирует мышцы в том же ритме, в котором он продолжает его целовать. В конце концов его руки скользят вверх, и, Чуя чувствует, как весь его мир замирает, когда пальцы подбираются всё ближе и ближе между его ног — Возбуждение нарастало так медленно, так незаметно, что он только сейчас понял, что у него в штанах стоит колом, что он весь на взводе после недель дразнящих прикосновений от умелых рук Дазая. Он клянётся, что если Осаму остановит всё сейчас, он действительно расплачется от досады. Руки Дазая не касаются его напрямую, но Чуя удивился бы, если бы не почувствовал, как тот пульсирует у него в животе. Вместо этого Дазай проводит руками по его бёдрам, по бокам, кончиками пальцев скользя по чувствительной, открытой коже поясницы. Губы Дазая отстраняются, и Чуя тут же начинает скулить, не желая, чтобы он останавливался, но тот просто целует в щёку, спускается к подбородку и находит начало шеи. Чуя и не подозревал, насколько чувствительной была его шея, но каждое прикосновение губ Дазая к его коже словно передаётся прямо его члену, усиливая бурлящее, расплавленное напряжение в животе. — Должен признаться.. — мурлычет Дазай, прижимаясь к его коже. От вибраций и хриплого, грубого тона его голоса у Чуи путаются мысли. — Мне нравится видеть тебя в моих рубашках. Его пальцы скользят вверх, ладони касаются поясницы, согревая и каким-то образом притягивая его ещё ближе. Накахара ёрзает, ошеломлённый и в то же время жаждущий большего, но не уверенный, чего он хочет больше: чтобы Дазай прижимался к нему спереди, или сзади, или целовал его в шею, или снова целовал его в губы... — Такой красивый и до невозможности соблазнительный.. — бормочет Дазай почти про себя, прежде чем провести зубами по пульсирующей точке на шее Чуи, и сочетание этой вибрации, слов, и того, как его руки скользят ещё дальше под рубашку... Накахара ничего не может с собой поделать; он стонет, тихо и нерешительно двигая бёдрами вперёд в инстинктивном стремлении к трению. У него даже не хватает совести смутиться из-за этого, потому что, черт возьми, двойное трение — когда он трётся о живот Дазая, а затем спиной к выпуклости под ним, ощущая плотные очертания его эрекции напротив своей задницы — это так приятно, что он не может удержаться и делает это снова, немного жестче. — Кажется, я понял.. — Дазай жарко дышит ему в шею, опускаясь чуть ниже и находя местечко, от которого у Чуи поджимаются пальцы на ногах, а глаза закатываются, и он всасывает в себя. — Тебе нравится, когда я с тобой разговариваю? На этот раз, когда Чуя подаётся вперёд, его руки одновременно сжимаются, усиливая давление. — А что, если я любезно спрошу тебя, насколько хорошо тебе сейчас? И как сводит с ума то, что ты так отчаянно прижимаешься ко мне? Его лицо такое горячее, что, кажется, вот-вот вспыхнет, и, как бы тяжело он ни дышал, ему всё равно не хватает воздуха. Его мысли превратились в статичный фоновый шум, который ничего не значит по сравнению с голодом, растущим внутри него. — Что же мне с тобой делать..? — размышляет Дазай, покусывая его ключицу. Другие места на шее, которые он уже пометил, пульсируют в такт, усиливая нарастающую симфонию ощущений в теле Чуи. (Должен ли Дазай оставить визуальное колье из красных отметин на шее Чуи, даже не спрашивая разрешения? Скорее всего, нет. Но он — мужчина, и он старается держать себя в руках, и пока всё не перерастёт в это — когда Чуя будет тереться об него, издавая всё более громкие и отчаянные стоны удовольствия, — он будет считать это победой. Он знает, что Чуя, скорее всего, позволит ему перевернуть себя, и все возможно пометить своими зубами, вызывая у него всевозможные приятные стоны, пока он показывает ему, каково это — по-настоящему получать удовольствие— Но как бы он ни хотел этого — почти нуждается в этом, ведь давление молнии на его эрекцию становится болезненным, — он знает, что правильно будет постепенно подготавливать Чую, а не обрушивать на него всё сразу. Хорошо, что Дазай перешёл к разрисовыванию его ключицы, потому что слышать его сладкие стоны уже достаточно тяжело, но пробовать на вкус их было бы уже слишком.) — Я мог бы так хорошо расслабить тебя, котёнок. — шепчет он, почти до боли впиваясь зубами в ключицу, но в этот момент он, наверное, мог бы пустить кровь, и Чуя все равно бы стонал от удовольствия. Накахара отчаянно кивает, и впивается ногтями в его затылок, прижимая его к себе так крепко, как только может, и делает ещё один неуверенный толчок. Напряжение нарастает слишком быстро, чтобы он мог за ним угнаться. Он даже не осознаёт, что с его губ начинают слетать слова, что значит — он слишком поглощён приятными ощущениями. (И они почти погубили Дазая.) — Пожалуйста, Осаму, трахни меня.. Пожалуйста, прикоснись ко мне, я хочу большего... С разочарованным, страстным рыком он впивается в него зубами так сильно, что Чуя невольно вскрикивает и дёргается. Но отступать некуда, потому что руки вокруг него сжимаются, ногти впиваются в кожу, прижимая его к месту и опуская вниз, пока бёдра Дазая двигаются вверх, медленным, отточенным движением, которое лишь подчёркивает, насколько он контролирует своё тело — — Чёрт.. — бормочет Дазай, уткнувшись ему в шею. От его напряжённого тона и ругательства Чуя снова вздрагивает, и крепче обхватывает его бёдрами. В отчаянии он снова кивает, отвечая на следующий толчок бёдер Осаму беспорядочными, нескоординированными движениями. — Пожалуйста.... Чуя практически ощущает силу контроля, с которым Дазай заставляет себя успокоиться, и с тихим стоном отпускает его. — Нет. — бормочет он, и Чуя так расстроен, что даже рычит, и ему очень хочется укусить Дазая от злости. Шатен нежно, хотя и напряжённо, смеётся, уткнувшись ему в грудь, и его руки скользят вниз, к бёдрам. — Ты получишь меня, детка. Я тебе обещаю. — мурлычет он, помогая Чуе найти более быстрый и жёсткий ритм. — И это случится очень скоро. А пока я хочу, чтобы ты кончил для меня с помощью другого способа. Ладно, он согласен. Учитывая все обстоятельства, Чуя считает, что он довольно хорошо справляется с самоконтролем, учитывая то, как Осаму шепчет ему на ухо, и подбадривает его. Но он не может отрицать, что напряжение медленно нарастало, становилось всё сильнее, угрожая лопнуть с каждым всплеском удовольствия от движений вперёд, и от ощущения Дазая под ним во время движений назад и было опьяняюще приятным. Удовольствие — это хорошо... Но оргазм неумолимо приближается. И тот факт, что Дазай сейчас активно ему помогает — кладёт руки ему на бёдра, чтобы сильнее вжимать его в себя при каждом толчке, ободряюще шепчет ему на ухо, зная, что Дазай хочет, чтобы он был именно таким, отчаянно ёрзает у него на коленях — только делает это лучше. Удовольствие нарастает, обжигающее, палящее, электризующее, заставляя его дрожать и стонать, пока он борется за большее, за то, чтобы быть ближе к оргазму — Дазай в последний раз даёт ему поёрзать.. И этого давления достаточно, чтобы он кончил. Оргазм накрывает его с головой, он намного сильнее, чем все, что он когда-либо испытывал. Он теряет рассудок, не в силах ничего сделать, кроме как содрогаться, выгибаться и дёргаться на месте. Он почти уверен, что выкрикивает имя Дазая, зажмурив глаза и борясь за выживание в этом аду. К тому времени, как волна оргазма заканчивается, он чувствует себя обессиленным и измученным, тяжело дыша. Он безвольно опускается в объятия Дазая, дрожа от гиперчувствительности. Дазай обнимает за плечи и прижимается лицом к его щеке, нежно целуя раскрасневшуюся кожу. — Вот так, рыжик. Ты молодец. Чуя вздрагивает и прижимается к нему. Он всё ещё пытается отдышаться, и все его мышцы словно расплавились. Это не плохо, конечно, но почему-то от накала страстей он расклеился, как яичная скорлупа, и все его уязвимые места оказались на виду. Однако обнимающие его руки помогают ему держаться, а от поцелуев в щёку ему становится тепло, а от того, как Дазай нежно покусывает мочку его уха, он мягко улыбается. Это приятно. Он, наверное, не расстроился бы, если бы Дазай оттолкнул его сейчас, когда всё кончено, но он не может отрицать, что сидеть здесь и наслаждаться лаской — это волшебно. Особенно когда Дазай говорит ему, каким хорошим он был, и всячески осыпал его комплиментами, а его руки под рубашкой кажутся такими тёплыми. Только когда он переносит вес тела и у него начинают болеть колени, он понимает — Дазай по-прежнему возбуждён. В этом есть смысл, потому что он старше, опытнее и, следовательно, вероятность того, что он кончит в штаны, как неопытный подросток — крайне мала, а по хорошему — вообще исключена. От одной мысли об этом ему становится неловко, хотя Осаму прямо попросил его об этом, а затем помог ему, но всё равно неловко. Его осведомлённость о сексе ограничена, и это надо признать. Отец осторожно показал ему, как надевать презерватив на банан, а затем сразу же сказал, что если Чуя когда-нибудь займётся сексом, в том числе посмотрит порнографию, то будет заперт в комнате до конца своих дней, но он не настолько необразован, чтобы не знать, что оба человека должны испытывать оргазм. И то, что один человек испытывает оргазм, а другой нет, означает, что вы, вероятнее всего — провалились. Чувствуя себя виноватым, он с трудом сглатывает. — Ты хочешь, чтобы я...— он замолкает, не зная, что предложить, и в конце концов выдает неуклюжее: — помог тебе? Он покачивает бёдрами для наглядности и не упускает из виду резкий вдох у себя за спиной, от которого у него в животе разливается тепло, несмотря на то, что он только что кончил. Большие руки обнимают его за талию, и Чуе не нравится чувствовать себя хрупким, но в данный момент ему плевать. — Нет. — бормочет Дазай, отстраняясь, и впервые с тех пор, как они начали целоваться, Чуя может как следует рассмотреть его лицо. Оно раскраснелось от возбуждения, некогда зачёсанные назад волосы растрепались из-за того, что Чуя запустил в них пальцы, зрачки огромные, тёмные и сосредоточенные. Его губы слегка припухли и стали тёмно-красными от поцелуев. Рыжий хочет снова его поцеловать. Дазай, похоже, думает о том же, потому что он мягко улыбается и говорит: — Но мне всё же хочется, чтобы ты снова меня поцеловал. Чуя моргает. — Но ты же не... Ещё одно прикосновение его пальцев к спине успокаивает лёгкое беспокойство, охватившее его. — Да, милый, — мурлычет Дазай, слегка касаясь его щеки своим носом, — но всё это было ради тебя. Я хотел, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Я по своей натуре очень терпелив. Чуя разрывается из-за этого, потому что, с одной стороны, он не хочет оставлять Дазая в подвешенном состоянии, но с другой — он, по общему признанию, нервничает из-за того, что что-то никогда раньше не мастурбировал кому-то другому. Не то чтобы он не хотел, просто... А что, если у него не получится доставить удовольствие такому опытному мужчине, как Дазай? У него, наверное, нет высоких стандартов, раз он знает, что Чуя девственник и его это ни капли не волнует, но что, если он не справится даже с этим? (Чуя до сих пор помнит, как Шуджи кончил в свои штаны после десяти минут мастурбации, и хотя эта ситуация может быть другой— Он не может не замечать сходства между ними и вспоминает, какое разочарование это вызвало.) — Но не волнуйся, — говорит Дазай, наклоняясь вперёд, чтобы игриво улыбнуться ему в щёку, не целуя его, потому что Чуя не согласился на его недавнее предложение, — в следующий раз я обязательно позволю тебе полапать меня. Одно лишь обещание, что это случится в следующий раз, приносит облегчение, заставляя мышцы расслабиться. Дазай никогда раньше ему не лгал, насколько ему известно, и всегда выполнял все свои обещания. Если Дазай говорит, что будет следующий раз, то значит, что он обязательно будет. (Конечно, какая-то часть Чуи хочет сказать: «Дай мне пятнадцать минут на отдых, и следующий раз может начаться гораздо-гораздо раньше...», но он по большей части игнорирует это желание.) Он поворачивает голову, чтобы поцеловать Дазая, и про себя радуется тому, как расширяется и смягчается его улыбка, прежде чем раствориться в нежном поцелуе. Этот поцелуй, пожалуй, самый нежный за сегодня, не считая того, что он подарил ему ранее в лоб, и почему-то он наполняет Чую ощущением тепла и удовлетворения. Они сидят так достаточно долго, чтобы эрекция шатена начала ослабевать, и в конце концов от влажности в нижнем белье ему становится некомфортно. Когда он это замечает, Дазай отстраняется. Медленно возвращается к поцелую, который длится ещё несколько долгих мгновений, прежде чем они отстраняются друг от друга. — А сейчас, — бормочет он, снова обхватывая бёдра Накахары. — давай приведём тебя в порядок, хорошо? Да, звучит неплохо. Он кивает, ожидая, что Осаму его отпустит, чтобы он мог неуклюже ковылять в сторону ванной, но этого не происходит. Вместо этого он чувствует, как напрягаются мышцы пресса Дазая, когда тот садится, удерживая их обоих, наклоняется вперёд и одним плавным, мощным движением встаёт. Он опирается на ноги, крепко сжимая их руками, и Чуя инстинктивно помогает ему, напрягая бёдра и крепко обнимая его за шею. — Тебе не обязательно меня нести. — ворчит он, хотя нести его на руках приятно, это заставляет его чувствовать себя ценным. — Я могу идти. — Я уверен в этом, не сомневайся.— легко соглашается Дазай, но продолжает идти к лестнице, не делая ни единого движения, чтобы поставить его на землю. У Чуи слишком дрожат ноги, чтобы спорить, поэтому он лишь слегка фыркает — скорее для вида, чем по-настоящему, и кладёт подбородок на плечо Дазая. Лестница заставляет его немного нервничать, но они поднимаются без происшествий, и Дазаю удаётся открыть дверь в кабинет и спальню, не слишком сильно толкая её. Он направляется в ванную, открывая теперь уже эту дверь бедром. С удивительной нежностью Осаму опускает его на столешницу раковины, убеждается, что он стоит твёрдо, и только потом отходит чуть дальше. Он выходит из круга, образованного ногами Чуи, и едва сдерживает разочарованный стон, когда тот отстраняется. — Я принесу тебе новые штаны. — говорит Дазай и снова исчезает за дверью. Он уходит всего на несколько минут, а когда возвращается, в руках у него сложенные спортивные штаны. Он кладёт их на прилавок рядом с собой и пожимает плечами. — Прости, лисёнок, но я не думаю, что у меня есть подходящее тебе по размеру нижнее бельё, но я могу постирать твою одежду. — Это хорошая идея. — размышляет Чуя, потому что его нижнее бельё, скорее всего, испорчено, а он кончил так сильно, что даже джинсы промокли. Ему неловко, но он старается не подавать вид. Он лишь надеется, что не испортил брюки окончательно, ведь у него всего три пары, и он не может позволить себе купить новые после того, как потратил деньги на эти серьги. Но это была хорошая инвестиция, и он внутренне радуется тому, как Дазай назвал их красивыми, назвал его красивым, как сильно ему понравился его сегодняшний наряд. Он медлит, прежде чем снять штаны, необъяснимо нервничая. Когда он был возбуждён, он полностью думал о том, чтобы Дазай прикоснулся к нему, и не испытывал ни капли нервозности или беспокойства по поводу своего тела. Но теперь он думает, что, может быть, в первый раз, когда Дазай увидит его в каком-нибудь виде без одежды, он не должен быть таким мягким и растрёпанным? Может быть, это должно произойти в порыве страсти или что-то в этом роде? Чувственно и сексуально? (На самом деле Дазай бы с удовольствием увидел, как он вывалял Чую в грязи, но он видит, что тот колеблется, и поэтому даёт ему возможность легко выкрутиться.) — Пойду принесу воды. — учтиво говорит ему Дазай и снова исчезает. Пока Чуя отсутствует, он успевает стянуть с себя джинсы, поморщившись от того, как мокрое пятно скользит по его коже. С нижним бельём дела обстоят ещё хуже, но ему удаётся справиться с ним, не усугубляя ситуацию. Куски туалетной бумаги вполне хорошо его очищают. Ему бы не помешал душ, учитывая, как сильно он вспотел, но после этой... тренировки и стресса из-за учёбы, а также из-за того, что он почти совсем не спал прошлой ночью из-за волнения, он очень устал. Спортивные штаны — это просто рай для его ног, они мягкие и удобные. Опять приходится подворачивать штанины, но к этому уже почти привык. Он также расстёгивает рубашку, потому что галстук сзади неудобно впивается в спину. Когда он выходит из ванной, оставив грязную одежду в корзине для белья — он всё же потратил немного времени, чтобы отмыть самые въевшиеся пятна, — его ноги всё ещё дрожат. Однако Осаму нигде не видно, и Чуя, по логике, должен пойти и поискать его, но он так устал, а кровать выглядит такой манящей... Он сказал, что вернётся, так что, наверное, будет лучше, если Чуя подождёт здесь, верно? А пока он может просто расслабиться на этой огромной, и преступно мягкой кровати, которая намного теплее и удобнее, чем его кровать в общежитии. Он помнит, как проснулся в ней в первый раз, и это было так приятно, как будто он спал на облаке. Да, звучит неплохо. Он позволяет себе заползти на кровать и плюхнуться посередине — не на подушку и не под одеяло, потому что он не собирается спать, он просто отдыхает. Одеяло пахнет Дазаем, чем-то тёплым и мускусным, успокаивающе живым. Тепло тела, чистые простыни и запах того, кто тебе нравится очень сильно. Повернув голову с лёгкой улыбкой, он зарывается лицом в одеяло и позволяет себе закрыть глаза. Всего на минутку. Только пока Дазай не вернётся. (Разумеется, Дазай возвращается через двадцать минут — он не торопился, на случай, если чиби захочет принять душ в одиночестве, — и обнаруживает... Что Чуя свернулся калачиком посреди кровати и уснул. Он колеблется, не зная, что делать. Никто один из них не планировал, что Чуя останется на ночь, и они даже не обсуждали этот момент, так что, наверное, ему стоит разбудить его, чтобы отвезти домой. Часть его немного разочарована, потому что он действительно хотел проводить с ним больше времени, но — Он уже заметил тёмные круги у него под глазами и едва заметный зевок, который он пытался скрыть рукой. Сам Дазай никогда не учился в универе, но он знает людей, которые там учились, и помнит, как по их рассказам тяжело давались экзамены. К концу сессии они были совершенно без сил. Кроме того — У него ведь больше нет чистой одежды, верно? Не то чтобы Дазай был против того, чтобы он оставил себе спортивный костюм, но, скорее всего, ему не понравится возвращаться в общежитие в одежде, которая ему велика. Так что он может позволить маленькому ангелу поспать часок-другой, пока его одежда стирается. У него не хватает духу нарушить это умиротворённое выражение на его лице. Он всё же перекладывает его в более удобное положение на кровати. Требуется некоторое время и усилия, чтобы уложить его так, чтобы голова лежала на подушке, а сам он был накрыт одеялом, но оно того стоит: он довольно вздыхает и засовывает руку под подушку. Взяв грязную одежду из ванной, он кладёт её в стиральную машину, а затем кормит собак ужином. Йоко в кои-то веки первой заканчивает есть и бежит за ним наверх. Она следует за ним в спальню, чтобы проверить, как там Чуя. Она садится на край кровати и выжидающе смотрит то на него, то на кровать, виляя хвостом. Дазай обнаруживает, что он очень слаб. — Ладно, маленький хитрец, — тихо бормочет он, не желая его будить. — Тогда вставай. С самодовольно улыбкой человека, получившего именно то, что хотел, она так и делает. Она сворачивается калачиком перед Чуей, их головы почти на одном уровне. Ещё один быстрый поход вниз, чтобы проверить, не нужно ли снова постирать его джинсы — нужно, на нём было чёрное нижнее бельё, так что белые пятна очень заметны. И тогда Дазай понимает, что ему нечем заняться, кроме как, как просмотр фильма или сериала. И что ж... Он тоже устал. Всю неделю его мучила бессонница, и хотя он мог вздремнуть на диване, пока ждал, Чуя выглядел таким тёплым и манящим, свернувшись калачиком в своей постели. А теперь они... вовлечены в это, так что это не будет считаться нарушением границ, если Дазай будет держать руки при себе. Кроме того, это его кровать, его собака, его — ...Чуя. Его Чуя? Его что, именно, Дазай пока не знает, но это единственная логика, которая нужна ему, чтобы убедить себя в том, что немного вздремнуть было бы неплохо. Он тоже надевает спортивные штаны, потому что терпеть не может спать в одежде, и медленно, очень осторожно приподнимает одеяло и забирается под него. Там тепло, блаженно уютно, и это похоже на наркотик, мгновенно погружающий его в тёплую, тяжёлую сонливость. Он даже не успевает подумать, как протягивает руку, обхватывает Чую за талию и осторожно притягивает к себе, прижимаясь к нему всем телом и наслаждаясь теплом. Дазай никогда ещё не засыпал так легко, без борьбы и усилий. Настолько легко, что он даже забывает поставить будильник.)