Bad Habits

Чуя просыпается с тяжёлой головой. Его тело обмякло и не слушается во сне. Ему кажется, что он плывёт в тёплой воде, медленно возвращаясь в мир бодрствования. А может быть, всё тепло исходит от Осаму, который лежит на нём, уткнувшись лбом ему в плечо и шею. Он крепко обнимает Накахару, прижимая к себе во сне, как плюшевого мишку. Йоко нашла правую ногу Чуи, ту самую, которой удалось вырваться из хватки Дазая, и забрала её себе. Она использует его ногу как подголовник, и от веса Йоко на его икре, нога начала неметь. Как так вышло, что Чуя, самый миниатюрный в этой постели, но стал подушкой для всех? Не то чтобы он был против, что Дазаю и малышке Йоко удобно, да только есть проблемка... У него онемели ноги. Совсем онемели. И он единственный, кто не спит, потому что Йоко сопит во сне, а дыхание Дазая глубокое и ритмичное, что тёплыми, ровными волнами омывает его ключицу. Чуя не знает, который сейчас час. В любом случае, сейчас это не имеет значения, потому что до вечера ему нечего делать. Осаму тоже ничего не сказал, так что они могут поспать подольше. Чуя хотел бы тоже уснуть, но есть одна проблема — Дазай довольно тяжёлый. Очевидно, что Дазай и он не заметил, когда заснул, но... Дышать полной грудью, когда он придавлен к матрасу довольно трудно. Чуя чувствует, как напрягаются мышцы его груди и рёбер, чтобы как-то облегчить ситуацию. Что касается других новостей, то боль, которая поселилась в его бёдрах, тазу и пояснице, похоже, почти полностью прошла. Он почти не чувствует покалывания, когда поднимает руки над головой и выгибает спину, чтобы хорошенько потянуться. Почувствовав его движение, Дазай прижимается к нему еще теснее, и сонно бормочет что-то неразборчивое, касаясь губами его кожи. До того, как они начали спать вместе — на самом деле спать вместе — он и подумать не мог, что шатен будет таким ворчливым по утрам — Но ничего не поделаешь, и на заметку: его тихое ворчание очень милое. Накахара запускает руки в волосы Дазая, и слегка массирует пальцами корни волос, пропуская пряди между пальцами. Его волосы растрёпаны и начинают отрастать. Подстриженный затылок теперь больше похож на неровное бритьё, и его стоило бы подровнять. А может, он отращивает их? Чуя пытается представить, как это выглядит: лицо Дазая с волосами, которые вьются и падают на щеки, или рассыпаются по плечам, или собраны в небрежный пучок. Ему льстит мысль о том, что он пробудет с Дазаем достаточно долго, чтобы увидеть, как отрастают его волосы. Именно от таких простых изменений на душе становится теплее. — Дазай...— бормочет он, массируя его волосы чуть сильнее. — Нет... — ворчит Осаму, прижимаясь к нему ещё сильнее, как будто это поможет ему не проснуться, если он просто не отпустит его и не пошевелится. Он бормочет что-то ещё, слишком тихо, чтобы можно было разобрать, кроме последней фразы: — Я сплю. С нежной улыбкой Чуя снова тянет его за волосы, пытаясь убрать его нос от своей шеи. — Тебе не нужно вставать, просто слезь с меня. — Мне удобно. — капризничает он в ответ. — Я знаю, что тебе удобно, а вот мне не очень. Это небольшая ложь. Это скорее дискомфорт, с которым Чуя мог бы справиться, если бы понадобилось. Видимо, это всё, что ему нужно было сказать, потому что в следующее мгновение Осаму переворачивается на спину и тащит его за собой. Йоко испуганно скулит и садится, оглядываясь по сторонам в поисках подушки, которую у неё из-под головы украли. Шерсть на одной стороне её мордочки примята, а на другой взъерошена и торчит в разных местах. Она выглядит так, будто только что встала с постели, и, как ни странно, выглядит почти так же, как Дазай. Увидев, что в комнате только они, она раздражённо зевает. Она встаёт, чтобы потянуться, сначала прижимаясь грудью к кровати, а затем поочерёдно вытягивая лапы. Затем она спрыгивает с кровати и выбегает из комнаты. Чуя слышит, как Козо встаёт, чтобы последовать за ней, — он почему-то не любит спать на кровати и предпочитает спать перед дверью, — и через несколько мгновений из-за двери доносится стук их когтей по лестнице. Без тяжести на ногах чувствительность быстро возвращается к его ступням. Он рассеянно сгибает лодыжки, потираясь пальцами о голени Дазая. Прижавшись лицом к подушке и снова мирно дыша, шатен не шевелится. Он снова выглядит спящим, и Чуя не может его винить. К тому времени, как они легли в постель, бедняга выглядел так, будто потерял сознание, а не заснул. Конечно, это значит, что Чуя наконец-то может любоваться им без помех. Когда он не спит, то раздражающе дразнит Чую, а если видит, что тот смотрит на него, то будет дразнить, пока Накахара не покраснеет, и не отвернётся. (Или будет дразнить его, пока Чуя не начнёт чуть ли не плакать от желания кончить, но это плохо совсем в другом смысле.) Теперь, когда он спит... Чуя может просто наслаждаться видом. Он медленно приподнимается и садится, поджав под себя ноги, опираясь на бёдра Дазая. Осаму заснул без рубашки, и Чуе каким-то чудом удалось уговорить его снять бинты, так что теперь он был полностью обнажён. Его живот, крепкий и мускулистый, поднимается и опускается при каждом ритмичном вдохе. Над ним постепенно набухают грудные мышцы, плавно переходящие в накаченные плечи и бицепсы с татуировками. С одной стороны, красная и синяя рыбы, которые, судя по всему, бесконечно гоняются друг за другом по его груди, а лепестки сакуры рекой стекают по его плечу и руке. Это выглядит изящно, а благодаря медленным, плавным движениям его тела кажется, что это настоящая река. Теперь, когда у него есть возможность присмотреться, не вызывая у Дазая раздражения или нервозности, он замечает несколько растяжек и мест, где чернила выглядят странно тонкими. Как будто рисунок был сделан, когда он был не совсем взрослым. — Ты пользуешься тем, что я сплю и ничего не подозреваю? Чуя слегка вздрагивает от неожиданности. Он поднимает глаза и замечает лёгкую ухмылку на губах Дазая. Глаза у него по-прежнему закрыты, а выражение лица остаётся бесстрастным. Если бы Чуя не услышал его голос, то решил бы, что тот всё ещё спит. Хмурясь, он слабо хлопает его по животу. — Я просто смотрел на тебя, в этом нет ничего странного. Это вызывает у него смешок. Он выгибает бровь и ухмыляется ещё шире, но глаза по-прежнему не открывает. — И тебе нравится то, что ты видишь? Да, во всех аспектах, от подтянутого телосложения до язвительного, но вместе с тем очаровательного характера, скрывающегося за дразнящей улыбкой. Облизывая губы, Накахара кладёт руку на его живот. Он приподнимается, позволяя пальцам скользить по каждому изгибу тела Дазая, продвигая руку вверх. От лёгкого напряжения, от которого напрягаются мышцы пресса, по животу Осаму разливается удовлетворение. — Да. — признаётся он тихим голосом. Его рука скользит по рёбрам Дазая, повторяя линию мышц на боку. При следующем вдохе мышца расширяется под его прикосновением. Наконец голова Дазая поворачивается, и его глаза слегка приоткрываются, обнажая карамельно-карие радужки, которыми Чуя так заворожён. Теперь они тёмные, как кофе, и притягивают его ближе, чтобы он мог разглядеть в них зелёные и золотые крапинки. — И что ты собираешься с этим делать, лисёнок? Возмущённый дразнящим тоном и прозвищем, которого он не слышал так давно, Чуя подаётся вперёд, чтобы поцеловать его. Первый поцелуй получается грубым, слегка жёстким, что зубы Чуи больно впиваются в его губы. Но затем он приспосабливается, кладёт руку рядом с Дазаем, чтобы тот мог опереться, и наклоняет голову, чтобы было удобнее. Следующий поцелуй намного лучше, и, возможно, это из-за того, что эмоции, накопившиеся за день, наконец-то выплеснулись, или по какой-то другой причине, но этот поцелуй не такой торопливый, как предыдущий. Поцелуй глубокий. Язык Осаму скользит у него во рту, царапая металлический шарик пирсинга о зубы Чуи. Накахара же в свою очередь втягивает нижнюю губу Дазая в рот, пока не чувствует, как из него с тихим выдохом вырывается воздух, что почти граничит со стоном. Бёдра Дазая под ним подаются вверх. Это не совсем толчок, а скорее бездумная, инстинктивная потребность надавить на растущую эрекцию. Тепло его тела, прижатого к изгибу его ягодиц, разделенных лишь тонкой тканью спортивных штанов Дазая и нижнего белья Чуи, слишком соблазнительно, чтобы его игнорировать. Чуя придвигается ближе, целуя его в уголок рта и спускается к подбородку. Дазай позволяет ему это сделать, запрокидывая голову, чтобы ему было удобнее целовать его шею. Есть одно местечко, прямо под челюстным суставом, которое целует Чуя, и Осаму издает тихий стон. От этого звука его охватывает возбуждение, поэтому он начинает посасывать это место чуть сильнее, пока не чувствует, как под языком пульсирует его пульс. Руки находят его колени и медленно скользят вверх, выражая восхищение. Кончики пальцев задерживаются на выступающих мурашках, находят каждое чувствительное место, и слегка дразнят его едва заметными прикосновениями ногтей. Кажется, что с каждым пройденным дюймом на коже остаются огненные следы, от которых она становится ещё более чувствительной. Он спускается ниже, оставляя следы укусов на кадыке Дазая, и у основания его шеи. Наконец-то он понимает почему Осаму всегда так много времени тратил на то, чтобы оставлять на нём свои метки, потому что удовлетворение, которое он испытывает, когда отстраняется и видит красный влажный след на коже Дазая — Ему очень нравится. Это зрелище наполняет его жаждой большего. Больше засосов, больше прикосновений, и больше удовольствия. Руки Дазая скользят по его бёдрам, пальцы сжимаются и впиваются в кожу. Он тянет его вниз, побуждая медленно и энергично двигать бёдрами, чтобы его задница скользила по растущей эрекции под ним. Чуя прерывисто вздыхает, его веки трепещут. Трение приятно, но обещание, стоящее за ним, — вот что его по-настоящему заводит. Его мозг превращается в кашу, а организм переполняется удовольствием. На этот раз всё немного по-другому, потому что... Под ним лежит Дазай, Чуя сгорает от желания и предвкушения, и он наконец-то взял всё между ними в свои руки. — Смазка.. — бормочет он в ключицу Дазая и сильно прикусывает её, получая в ответ резкое шипение. В ответ его бёдра подгибаются, едва не опрокидывая его. Из-за этого его собственная эрекция, всё ещё сдерживаемая нижним бельём, упирается в нижнюю часть живота Дазая. А следом: — Вижу, кое-кто сегодня очень нетерпеливый. — слышит он сверху, и это слово резко контрастирует с тем, как одна из рук Дазая отпускает его бедро, и начинает рыться в маленьком прикроватном столике слева от него. По крайней мере, Чуе не придётся рыться в ящиках под кроватью, потому что он ни за что на свете не уступит Дазаю своё место. Есть что-то приятное в том, чтобы чувствовать под собой кого-то такого крупного и властного, как будто ты сам взял ситуацию под контроль. Естественно, ему нравится быть под Дазаем, но он наслаждается возможностью не торопиться и двигаться в своём собственном темпе, не подгоняя себя. Обычно он вне себя от похоти, дрожит от желания, чтобы Осаму прикоснулся к нему больше, и ему редко выпадает возможность вот так оценить красивую кожу под собой, редко выпадает возможность пометить его зубами и языком, и прижаться к нему именно так, как он хочет. Может быть, он кайфует от его контроля, потому что, когда Дазай возвращается с бутылочкой смазки, он выхватывает её у него из рук ещё до того, как тот успевает открутить крышку. Он никогда не делал этого с собой, но пальцы Дазая были внутри него столько раз, что он уверен: у него получится. — Ты и правда нетерпеливый. — дразнит его Дазай, задирая подол своей рубашки. Она слишком велика для него. Ни один из них не хочет снимать рубашку, но нижнее белье Чуи придется снять. — Я просто хочу помочь. — соблазнительно мурлычет он, просовывая пальцы за пояс и начиная стягивать его вниз. — Разве ты не хочешь, чтобы я это сделал? Чуя почти сдаётся, особенно когда руки Осаму скользят по его заднице и сжимают её. — Нет. — сердито бормочет он, снова кусая себя за грудь, потому что он знает что делает Дазай. Пытается отвлечь его и снова взять ситуацию под контроль. — На этот раз тебе не придётся ничего делать. (Это заставляет Дазая на мгновение остановиться, он немного сбитый с толку, потому что— На секунду ему кажется, что Чуя имеет в виду, что хочет трахнуть его, не поймите его неправильно, он и раньше был снизу, и ему это нравилось, но сейчас он не в настроении учить девственника, как его трахать, особенно, когда сам Дазай только проснулся — Но затем Чуя выдавливает смазку на пальцы и подносит их к своей заднице, и всё начинает получаться. Он хочет быть главным. Он хочет сам выполнять всю работу, пока Дазай просто лежит и наслаждается. Такой милый. На удивление милый, потому что, хотя Дазай был бы совсем не против перевернуть его и прижать к матрасу, в его разуме и теле всё ещё остаётся не проходящая усталость, почти фантомная боль. Он мог бы проигнорировать её, если бы захотел, но... Вид завораживающий, потому что Чуя слегка откидывается назад и вводит пальцы в себя, чтобы — У него не получается?) Накахара быстро понимает, что мастурбация пальцами — это совсем не то же самое, что и мастурбация рукой. Во-первых, угол наклона неудобный, что создаёт нагрузку на запястье и ограничивает движения. Если он не будет осторожен, у него может случиться судорога. Это было бы неловко, потому что сейчас он хорошо изображает соблазнительную манеру поведения, и не хочет всё испортить. Его пальцы немного короче и тоньше, чем у Осаму, и это его расстраивает, потому что он привык к растягиванию и к тому, как Дазай уделяет внимание его простате, пока он не теряет от этого рассудок, а сам он так сделать не сможет. Его пальцы просто недостаточно длинные, и он не знает, где именно она находится. Однако, это позволяет ему подготовиться гораздо быстрее, чем обычно делает Дазай. Осаму любит не торопиться, и дразнит его до тех пор, пока следующее действие для того, чтобы подготовить его, не станет для него почти незаметный по ощущениям, и Чуе это нравится, но... Теперь он сверху, сидит на нём, и так сильно хочет близости с ним, что конечно, не хочет ждать. Ему не требуется много времени, чтобы перейти от одного пальца к двум, а затем к трём. В этот момент он может лишь неловко сгибать запястье и неуклюже пытаться развести пальцы внутри себя, потому что он знает, что если он не подготовит себя должным образом и будет выглядеть так, будто причиняет себе боль, то Дазай немедленно остановит его. Конечно, Осаму ему совсем не помогает. Его руки медленно скользят по его телу, нащупывая каждое чувствительное местечко и слегка поглаживая его дразнящими пальцами, усиливая его ощущения. В какой-то момент, когда Дазай расстёгивает его рубашку — не срывает её, а просто расстёгивает, чтобы исследовать его грудь и поиграть с сосками, пока Накахара не начинает тяжело дышать и выгибаться от удовольствия — Дазай шепчет: — Давай, сладкий, тебе понадобится больше трёх, чтобы принять меня. И напоминание о том, какой большой он, тело Чуи напрягается и сжимается — Снова облизнув губы, он откидывается назад и свободной рукой опирается на бедро Дазая. От этого Чуя ещё сильнее наваливается на него, и его возбуждённый член упирается Дазаю в живот. Он рассеянно трётся об него, поворачивая запястье, чтобы добавить мизинец. Он допустил просчёты. Во-первых, его пальцы не почти такой же ширины и длины, как у Дазая, поэтому, даже несмотря на то, что он использовал четыре пальца до самых костяшек, всё равно остаётся жгучая, ноющая боль, из-за которой ему приходится бороться за каждый сантиметр, на который он погружается. С другой стороны, под таким углом он может ясно видеть выражение лица Дазая, и боже , оно выглядит так хорошо, что ему хочется смотреть на него вечно. Глаза расширяются, веки полуопущены, дьявольские омуты чёрной смолы поглощают его взгляд, пока он мучительно медленно опускается. Губы приоткрылись, издав тихий стон, они блестели и были влажными, за ними виднелись зубы. На его щеках появился лёгкий румянец, скулы и нос окрасились в розовый цвет, ноздри раздулись. Он сжал челюсти, борясь с желанием толкнуться вверх, позволяя Чуе не торопиться и доводить себя до оргазма короткими движениями. На щеках появился лёгкий румянец, скулы и нос окрасились в розовый цвет, ноздри раздулись. Он сжал челюсти, борясь с желанием толкнуться вверх, позволяя Чуе не торопиться и доводить себя до оргазма короткими движениями. Накахара со стоном откидывает голову назад и с трудом сглатывает, борясь с желанием погнаться за приятным ощущением, в бреду задаваясь вопросом — Будет ли он всегда чувствовать, что его разум плавится под давлением в присутствии Осаму? Он клянётся, что чувствует каждый изгиб и выпуклость его члена, когда опускается вниз, чувствует, как тот пульсирует внутри него. К тому моменту, когда его задница упирается в бёдра Дазая, сделать глубокий вдох становится невозможно. Кислород обжигает его кровь, расплавленной лавой струится по венам и перекачивается в его бешено колотящееся сердце. — Господи... — выдыхает он, вздрагивая от каждого движения своего тела, из-за которого член Дазая слегка шевелится внутри него. По его нервам пробегает электрический разряд, становясь всё сильнее с каждым крошечным движением. — М-м.. — мычит Дазай, и он уже может понять, что тот собирается сказать что-то глупое. — Обычно я предпочитаю, чтобы меня называли папочкой, но ты можешь называть меня так, если хочешь. Он невыносим. Рыжий рад, что его лицо обращено к потолку, потому что не может сдержать лёгкую улыбку в ответ, но не хочет, чтобы Дазай понял, что этот комментарий ему показался забавным. Откидываясь назад, он снова опирается на бедро Осаму. Его нога под ним сильная и обеспечивает отличную базу для работы. Угол наклона отклоняет его бёдра назад, и теперь выступ на нижней стороне его члена давит неумолимо на простату. — Да иди ты на хер. — отвечает Чуя, даже не смущаясь того, как хрипло звучит его голос, или того, что в нём слышится веселье. Бёдра Дазая напрягаются, и он быстрым, резким движением погружается в него ещё на сантиметр, от чего у Чуи перехватывает дыхание. — Детка, мне кажется, что ты немного путаешь. Ну что ж— В этом он прав. Решив, что с него вполне хватит разговоров, Чуя двигает бёдрами, проверяя скольжение. Между ними достаточно смазки, чтобы облегчить движения. Дазай отстраняется на дюйм, прижимаясь спиной к изголовье кровати, и его член задевает все чувствительные точки. По телу Чуи пробегает волна жара, опьяняющего и возбуждающего, заставляя его покачивать бёдрами снова. Удовольствие нарастает медленно, обволакивая его спину и усиливаясь с каждым движением его бёдер. Оно удовлетворяет его желание, но лишь разжигает более глубокое, непреодолимое желание большего. Ему никогда не будет достаточно. Он мог бы делать это вечно, и всё же, как только его голод утоляется, то разгорается с новой силой. Он никогда не насытится, ему всегда будет нужно больше. Он нуждается в Дазае с неистовой жаждой тысячи солнц. Сделав глубокий вдох, он приподнимается на коленях и опускается на член Осаму почти до упора. Затем он снова опускается, закатывая глаза от ощущения того, что его наполняют снова. Из-за угла головка его члена проводит по простате, и это такое сильное, беспощадное ощущение, что его бёдра начинают дрожать. Когда он снова упирается в его бёдра, это само по себе приносит удовлетворение, а ширина его члена растягивает его до предела. Он трётся об него, пытаясь проникнуть глубже, и медленно двигает бёдрами. — Блядь... — шипит Дазай, и от его грубого голоса по спине Чуи пробегает волна возбуждения. Рука, заложенная за голову, напрягается, бицепс сжимается. Другая рука находит бедро Чуи и скользит по напряжённым сухожилиям и мышцам, оставляя за собой влажные следы смазки. Чуе всё равно на беспорядок , ему важно только то, чтобы было больше прикосновений и удовольствия. Он подаётся бёдрами вперёд, откидываясь назад и подставляя себя Дазаю, надеясь, что тот снова прикоснётся к его члену. — Оседлай меня, рыжик. — шепчет Дазай, скользя рукой по его бедру и соблазнительно приближаясь к тому месту, где его эрекция жаждет внимания. Его взгляд обжигает кожу Чуи, и он тает под его взглядом. — Я хочу видеть это. Его тело непроизвольно напрягается от этой мысли. Есть что-то опьяняющее, такое завораживающее, в мысли о том, чтобы быть в центре внимания Дазая. Как будто весь остальной мир не имеет значения, все его проблемы растворяются, а неуверенность и уязвимость исчезают. Всё, что есть, находится здесь и сейчас, переполнено удовольствием и потребностью действовать. В следующий раз он двигает бёдрами чуть быстрее, чем в прошлый раз, и чуть увереннее. На обратном пути он двигает бёдрами по кругу, и из его груди вырывается стон. Он снова опускает руки на бёдра, но это не так сильно , как ему хотелось бы. Даже с учётом веса его тела это не так сильно, как было, когда Дазай трахал его, а он этого жаждет. — Вот так..— выдыхает Дазай, проводя горячей влажной рукой по его рельефному прессу. — Не останавливайся. Он не остановится, Дазаю даже не нужно просить. Настроиться на нужный ритм на удивление легко. Всё, что ему нужно делать, — это следовать бушующим инстинктам своего тела, голоду в животе, который требует большего, быстрее и сильнее. Каждый толчок вверх сопровождается восхитительным ощущением того, как член Дазая скользит по каждому нервному окончанию. Каждый толчок вниз словно пересоздаёт его, заполняя каждую пустоту внутри него, пока он не чувствует, что вот-вот взорвётся от перегрузки. Напряжение нарастает, сворачиваясь в его животе и становясь всё сильнее с каждым ударом. Дазай чувствует себя таким большим в этой позе, таким большим, что не может ничего с этим поделать, ему остаётся только держаться и выживать . Его бёдра болят от нагрузки и дрожат от напряжения. Он разрывается между желанием остановиться и отдохнуть, и необходимость продолжать, чтобы прийти к оргазму. По большей части Дазай неподвижно лежит под ним. Его рука всё ещё блуждает по его телу, задерживаясь, чтобы пощипать и потянуть за соски, пока Чуя не вздрагивает, а затем скользит по прессу, большим пальцем размазывая предэякулят, выступающий на кончике члена. С коварным блеском в глазах он подносит большой палец ко рту. Его язык влажный и манящий, металлический шарик пирсинга сверкает в свете комнаты, пока он медленно облизывает большой палец дочиста. Чуя заворожён происходящим, его взгляд неотрывно следует за каждым умелым движением языка, и он живо вспоминает, каково это — ощущать его член у себя во рту, и это одно из лучших ощущений, что он когда-либо испытывал. Первое, что, очевидно, приходит на ум, — это член Осаму внутри него, но между этими ощущениями сложно выбрать. Если он сосредоточится, то почти сможет представить себе эти ощущения. На его эрекции теперь есть смазка, горячая от тепла руки Дазая, и если он включит фантазию, то может представить как кончит только от его руки. Его бёдра дрожат, ритм начинает сбиваться по мере того, как напряжение продолжает нарастать, приближаясь к критической точке. Ноющая потребность в основании его эрекции соперничает с болью от напряжения в бёдрах. Бёдра Осаму двигаются под ним, резко приподнимаясь, и Чуя подается вперёд, чтобы упереться рукой в грудь и не свалиться с сиденья. — Я не говорил, что ты можешь остановиться. — размышляет Дазай, проводя рукой по его груди, ключицам и горлу. — Ты ведь можешь лучше, не так ли? Только не говори мне, что ты уже сдался? Он не сдался, ему просто нужен перерыв. Его бёдра горят, и хотя ему приятно, этого всё равно не достаточно. Он обмякает в объятиях Дазая, бесцельно двигая бёдрами вперёд, чтобы сильнее прижаться эрекцией к его животу. — Нет, — выдыхает он, чувствуя, как горят лёгкие, — я просто... Он замолкает, издав тихий стон, не в силах продолжить фразу. Он даже не может придумать, что собирался сказать, его разум затуманивается, а мысли путаются. — Я знаю. — мурлычет шатен, и его голос эхом разносится в тесном пространстве между ними, стекая по спине Чуи, как воск. — Ты уже близко, не так ли? Нужно совсем чуть-чуть? Возможно, он хочет посмеяться, но всё, о чём он может думать, — это то, как соблазнительно он это произносит, и как легко он берёт ситуацию под контроль. Он кивает, меняя ритм на небольшие, короткие движения. Угол наклона означает, что всё внимание переходит только на его простату, и огненные волны удовольствия на растают всё больше. — Должен сказать, — продолжает он, притягивая его к себе для нежного, долгого поцелуя. — что я чувствую, когда ты приближаешься. Наконец-то, его вторая рука приходит в движение, и он прикасается к нему обеими руками. Одна из них находит изгиб его бедра, безжалостно сжимает его и тянет назад при каждом толчке, усиливая давление. Прервав поцелуй, Дазай отстраняется и оставляет на его щеках влажные, но короткие поцелуи. Его дыхание становится прерывистым, и это единственное, что слышит Чуя, кроме влажных звуков их соприкасающихся тел. — Ты всё больше напрягаешься, котёнок. — произносит он, и что-то в том, каким голосом он это говорит, заставляет Чую возбудиться ещё сильнее. — Мне очень хорошо с тобой. Чуе нравится то, что он доставляет Дазаю удовольствие. — Я хочу остаться с тобой навсегда. — эти слова отпечатались на его щеке, словно мысль, которую Осаму, судя по всему, не собирался говорить вслух, но в итоге случайно выдал. — Мы идеально друг другу подходим. Последнее слово сопровождается тем, что рука соскальзывает с его бедра и движется внутрь, наконец-то обхватывая его эрекцию. Его большой палец скользит по выступившей смазке и распределяет влагу по головке, и это похоже на рай. — Может быть, завтра мы попробуем что-то новое. — вздыхает Дазай, в последний раз целуя его в щёку, прежде чем слегка оттолкнуть. — Но сегодня я хочу посмотреть, как ты кончишь. С такого близкого расстояния его глаза кажутся бездонными карими омутами, в которые так легко провалиться. Проще, чем упасть, проще, чем вернуться домой, проще, чем дышать. Подстегнутый этими словами, Чуя немного ускоряет темп. Осаму подстраивается под его ритм, но делает всё наоборот: его рука скользит вверх, когда Чуя опускает её, и вознаграждает его за очередной толчок ещё одним тугим, влажным движением вниз, к основанию. Удовольствие накатывает на него горячими волнами, становясь всё сильнее и сильнее, превращаясь из прилива в волны, в цунами. Он чувствует, как оно поднимается по его спине, делая каждый сантиметр его кожи сверхчувствительным. По мере движения он набирает обороты, становясь всё быстрее, жарче, лучше с каждым движением его члена. Каждый раз, когда его тело сжимается, стремясь получить ещё больше удовольствия, он вспоминает, как безжалостно тверд Дазай внутри него, как он пульсирует от жара. Он стонет и задыхается от рыданий, его глаза затуманиваются от приближающегося оргазма. Он не может отвести взгляд от Дазая, отчасти потому, что его взгляд обжигающе горяч и неотразим, и в основном потому, что всякий раз, когда его глаза начинают закрываться, Дазай останавливается. — Не останавливайся, не останавливайся, пожалуйста, я скоро... — выдыхает Чуя, прерываясь очередным криком, когда Дазай сжимает его горло. Он не душит его, но хватка достаточно сильная, чтобы Чуе было трудно дышать, и у него закружилась голова. Так ему будет ещё проще поддаться наслаждению, которое захлестнёт его с головой, не оставляя пути к отступлению. Он близко, так близко, край уже виден. Он висит над обрывом, и с каждым движением руки Осаму, с каждым толчком его члена он приближается к оргазму. Дазай наклоняется, его взгляд непоколебим, и он так близко, что это единственное, что Чуя может видеть, когда он находит нижнюю губу Дазая и медленно втягивает её в рот. Он прикусывает её зубами и оттягивает, растягивая чувствительную плоть, пока она не начинает покалывать— На подъёме Дазай сжимает головку своего эрегированного члена безжалостно, большим пальцем проводит вверх и впивается ногтем в чувствительную щель с такой силой, что становится почти больно — И он кончил. Оргазм обрушивается на него, как океанский шторм, мощный и наполненный электричеством, затапливающий его ощущениями. Восторг пронзает его с головы до ног с такой силой, что всё его тело дрожит от переизбытка ощущений. Рука Дазая, обхватившая его член, становится горячее и влажнее, сперма заполняет пространство между его пальцами и вытекает при следующем движении. Он делает ещё несколько толчков, наслаждаясь ощущением эрекции, пульсирующей в руке Дазая, ощущением того, как его простата становится твёрдой от непрекращающегося давления, от которого по его бёдрам разливается обжигающее удовольствие. Он не может вдохнуть достаточно воздуха, его лёгкие горят, а волны начинают стихать, превращаясь в ослабевающие пульсации... Но происходит кое-что, когда Дазай перестает проявлять к нему милосердие. Он смутно чувствует, как тот шевелится под ним, как его ноги подтягиваются, заставляя бёдра Чуи раскрыться ещё шире, пока Дазай упирается в него ногами. Первый толчок его бёдер вверх вызывает у Чуи испуганный вскрик, и он подпрыгивает на месте. Ему некуда идти , ведь его шея всё ещё зажата в пальцах Дазая, а бёдра непристойно раздвинуты, чтобы вместить его бёдра. Второй хлопок вызывает сверхчувствительный визг потому что... Он не то чтобы целится в простату, он просто задаёт жестокий темп, но, чёрт возьми, его член упирается в неё при каждом выходе, скользит по ней сильно при каждом толчке и — Твою ж мать! Вскрикнув, Накахара впивается ногтями в его грудь, пытаясь выжить в том быстром темпе, который задаёт Дазай. От перевозбуждения Дазай лишь шипит, но заставляет его трахает Чую жестче, сжимает руку на его горле и — И— Господи, Чуя почти собирается заплакать. Дазай и раньше доводил его до оргазма, но это было то странное, почти туманное чувство, которое он иногда испытывает во время секса. Когда это чувство заполнило его голову, ему стало легче расслабиться и отдаться сверхчувствительности, которая притупила остроту ощущений, сделав их терпимыми. Но сейчас? Теперь он не возбуждён до безпамятства и может осознавать каждое проходящее через него ощущение. Их так много, они сбивают с толку своей интенсивностью, и он не знает, что это — экстаз или агония, он знает только то, что у него нет другого выбора, кроме как держаться за Дазая и принимать это. — Мгх... — задыхается он, закатывая глаза. — Осаму, это... Боже, пожалуйста, это больно... Смех, который Дазай сдерживает, звучит зловеще, и почти садистски. — Неужели? — спрашивает он, и в его голосе слышится искушение. — Или тебе нравится? В этом и заключается проблема, он не знает, ощущений так много, и у него даже нет секунды на передышку, его просто слишком интенсивно трахают, и он не уверен, что сможет справиться с этим — — Что-то подсказывает мне, — продолжает Дазай, его свободная рука находит бедро Чуи и тянет его вниз для следующего толчка, усиливая напор. — что тебе нравится то, что я делаю. — он отстраняется, прикусывая щеку Чуи, и ощущение того, насколько сбитое у него дыхание, возбуждает само по себе. — Так как ты не сказал мне остановиться. Это правда, он не знает, хочет ли он, чтобы он хотел остановился, и он знает, что он мог бы заставить его остановиться, слово «красный» вертится у него на языке, но — Его тело сопротивляется, но его разум не хочет останавливаться. Он хочет проявить себя, хочет быть хорошим. Он хочет получить всё, что может дать ему Дазай. Зажмурившись, он впивается ногтями в грудь Дазая, пытаясь удержаться на ногах, пока ощущения скачут от обжигающе-горячего удовольствия до наэлектризованной боли, пытаясь сдержаться— — Милый мой.. Это мой малыш», — мурлычет Дазай, и его поцелуи в щёку кажутся до боли нежными по сравнению с диким ритмом его бёдер. — Мне так хорошо. Властные нотки в его голосе, небрежное собственничество заставляют Чуйю снова вздрогнуть и обмякнуть в его объятиях. Пальцы на его горле сжимаются не потому, что Дазай его душит, а потому, что он переносит на них большую часть веса своего тела. Чуя ещё немного раздвигает бёдра, не обращая внимания на то, что растяжка становится слишком большой, и даёт Дазаю больше пространства для работы. От довольного рычания у его щеки и ощущения того, как тело Дазая работает сильнеепод ним, в его груди вспыхивают гордость и самодовольство. — Когда-нибудь нам стоит купить тебе ошейник. Как бы я ни любил тебя, я мог бы надеть на тебя поводок, и тебе придётся просто принимать всё, что я тебе дам, как хороший мальчик. Да, да, чего бы он ни захотел, Чуя сделает всё, будет делать всё. (Несправедливо ли поднимать эту тему в первый раз, когда Чуя не в себе, а Дазай слизывает его слёзы? Наверное. В каком состоянии сейчас находится Дазай, чтобы думать о справедливости и о том, что правильно, а что нет? Ни в коем случае. Потому что он проснулся от того, что маленький чиби сидел у него на бёдрах, и наблюдал, как тот скачет на нём так, будто всё, чего он хочет в этом мире, — это чтобы Дазай вошёл в него по самые яйца, а теперь... Теперь он напряжён, ему жарко и влажно , и хотя он чувствует, как его тело инстинктивно пытается отстраниться от перегрузки, он также ощущает, как Чуя активно пытается расслабиться и — Чёрт, он такой хороший мальчик, как Дазай вообще может ему сопротивляться?) — Да, Дазай. — хрипит Чуя, чувствуя необходимость ответить, даже если это был просто риторический вопрос. — Да. Ещё один толчок бёдрами, ещё более хриплое дыхание на его лице. Ритм Дазая сбивается, быстрые, как у кролика, толчки начинают переходить в глубокие, неистовые фрикции. Он близко. И всё же ему каким-то образом удаётся сохранять самообладание, пока он скрежещет зубами. — Ты меня так не называешь. Назови меня правильно. И, что ж— Теперь, когда он немного привык к сенсорной перегрузке, он может немного абстрагироваться, чтобы придумать что-то, что либо навлечёт на него проблемы, либо выведет Дазая из себя — — Да, — его губы озорно изгибаются. —Папочка. Затем мир Чуи переворачивается с ног на голову, и он оказывается прижатым к матрасу с почти жестокой силой. Дазай наваливается на него сверху, одной рукой упираясь в бок Чуи, чтобы удержать свой вес, а другой поднимая его колено и прижимая его к груди. Когда Осаму делает толчок, он вкладывает в это движение всю силу своего тела, погружаясь в него настолько глубоко, насколько это возможно. У Накахары нет ни секунды, чтобы прийти в себя, потому что Осаму так же быстро выходит из него и снова входит, задавая ритм, от которого у Чуи перехватывает дыхание. Он выгибается под ним, он в ловушке, его ноги широко раздвинуты, чтобы Дазай мог трахать его так как хочет— Каким-то образом Осаму удаётся сдвинуть колени, чтобы перенести на них вес тела, и лучше удерживать равновесие. Затем он поднимает руку и берёт Чую за челюсть. — Ты, — практически рычит Дазай ему в губы, наклоняясь, чтобы подарить ему обжигающий поцелуй, от которого у него перехватывает дыхание. Подняв колено повыше, Дазай входит в него и замирает, с силой насаживаясь на него так глубоко, как только может. Его голос срывается, в нём слышны хриплые стоны, он так наслаждается происходящим, что у Чуи перехватывает дыхание. — Идеал для меня. От этой мысли — быть идеальным для него, быть неотразимым, быть именно тем, кого хочет Дазай, — тело Чуи сжимается в инстинктивном возбуждении, а бёдра двигаются навстречу ему настолько, насколько это возможно, учитывая, насколько сильно он прижат. Один, два, три коротких, резких толчка внутри него, от которых ему кажется, что Дазай пытается проникнуть в него целиком, так глубоко, что Чуя никогда не сможет его вытащить, никогда не избавится от ощущения его присутствия в своём горле, в лёгких, в своём сердце— Дазай замирает с протяжным стоном, его бёдра прерывисто двигаются вперёд, пока он кончает. Имя Чуи слетает с его губ, он бездумно бормочет его. Его обволакивает новая волна тепла. Он чувствует, как эрекция Дазая пульсирует внутри него мощными толчками, которые совпадают с брызгами влажного тепла, начинающими наполнять его. Его бёдра всё ещё слегка покачиваются, он немного отстраняется, чтобы снова войти в Чую, проталкивая свою сперму как можно глубже. Всё вокруг горячее и влажное, и это удовлетворяет какую-то первобытную часть его натуры. Это приятно, и после этого Чуя чувствует себя одурманенным и обессиленным. Даже когда боль в бёдрах начинает возвращаться, а грудь вздымается, пока он пытается отдышаться, прижатый коленом Дазая к груди, — Единственное, на чём он действительно может сосредоточиться — это грубое удовлетворение от ощущения того, как сперма начинает стекать по его заднице липкими струйками, когда Дазай начинает расслабляться внутри него. Боже, он весь в беспорядке, измазан смазкой, собственной спермой, а теперь ещё и спермой Дазая. Ему это нравится. Нет, он это любит. Тяжело дыша от напряжения, Дазай отталкивается от него и садится на колени. От этого движения он полностью выходит из него, и сперма вытекает вслед за ним. Карие глаза следят за ней, расширяясь от увиденного. Поморщившись, Чуя опускает ногу обратно на матрас. Его бедро болит, и мышцы уже начинают дрожать. Он вытягивает ноги, слегка постанывая. Осаму прижимает руку к бедру и хмурится, чувствуя, как сильно он дрожит. — Ты в порядке? Помимо ощущения, что он перенапрягся слишком сильно в спортзале и, возможно, не сможет ходить несколько часов, а также странного чувства опустошённости из-за отсутствия стимуляции, когда его тело начинает полностью восстанавливаться — Да, с ним всё в порядке. Вздохнув, он расслабляется в объятиях Дазая, который начинает делать лёгкий массаж, разминая мышцы и успокаивая их. — Да, я в порядке. Он шипит, когда шатен прижимает большой палец к внутренней стороне его бедра. — Хотя я начинаю подозревать, что ты пытался убить меня сексом. Это вызывает у него улыбку и довольное хмыканье. Он сильнее надавливает большим пальцем, наклоняется вперед и целует его в живот. — Детка, — вздыхает он, проводя языком широкую полосу по испачканной коже, — это ещё я был с тобой нежен. Если это так, то Чуя может не выжить из-за грубости Дазая. Он признаёт, что не очень хорошо разбирается в сексе, но быстро учится и не может представить ничего хуже того, что Дазай уже с ним сделал? Его связывали, публично пытали, трахали до тех пор, пока он не начинал плакать от перевозбуждения— Что ещё? Сколько существует способов заняться сексом? Что ещё Осаму может с ним сделать? При этой мысли его охватывает то ли предвкушение, то ли страх. Ощущение того, как язык Дазая скользит по его коже, находя каждое пятнышко спермы и смазки со вкусом клубники и слизывая их, одновременно успокаивает и возбуждает. Чуя не знает, почему мысль о том, что Дазай вылизывает его дочиста, кажется ему такой горячей, но... Вот он, одной рукой зарывается в волосы Осаму, который извивается от ощущений и учащённо дышит. Каждый его вдох отдаётся болью в перенапряжённом прессе. Его возбуждённый член получает лишь один долгий, грубый и влажный поцелуй, прежде чем Чуя с болезненным шипением оттаскивает его за волосы. Он почти ожидает, что Дазай будет сопротивляться, возможно, бросит ему вызов, и Чуя готовится к этому, потому что после всего случившегося это слишком много, но он также не может заставить себя сказать ему нет— Но на этот раз Дазай поддаётся притяжению и легко скользит вверх по его телу, пока не оказывается прямо над его лицом. Он поднимает свободную руку, хватает Чую за челюсть и заставляет его открыть рот, чтобы поцеловать его глубоким, страстным поцелуем. Он проводит языком по нёбу, ощущая остаточный вкус их близости. В прошлый раз Чуя подумал, что это отвратительно. Теперь это горько, но на самом деле довольно горячо. Теперь он запускает руки в его волосы и притягивает Дазая к себе. Его ноги слишком дрожат, чтобы он мог обнять его за талию, но он как можно дольше удерживает его рядом, используя только руки. Их поцелуй прерывается, когда где-то в глубине кровати раздаётся сигнал телефона Чуи. Он пытается удержаться, но... Осаму прерывает поцелуй, чмокнув его в последний раз, и мило улыбается. Он полностью отстраняется и поднимается на колени. — Тебе стоит просмотреть, если это что-то важное. — говорит он, вставая с кровати. — А я пока принесу что-нибудь, чтобы привести тебя в порядок. Чуя дуется, но не может помешать ему направиться в ванную. Тяжело вздохнув, он шарит рукой по кровати в поисках телефона. Вчера вечером он лежал под подушкой, но сегодня утром оказался наполовину под одеялом. Он достаёт его и легко открывает. Он ждёт сообщения от отца, сестёр или, может быть, упоминания в соцсетях. Не ожидал получить сообщение от Шуджи. Шуджи: Привет, мы можем поговорить? :( У Чуи... много сложных чувств по отношению к Шуджи. Начало их... отношений было непростым, и он только сейчас осознаёт, насколько манипулятивным и испорченным он был по отношению к Чуе. Теперь у него есть Дазай, который показывает ему, как должен вести себя мужчина, и какие чувства он должен вызывать. Но он не может сказать, что встреча с Шуджи была главной ошибкой в его жизни, или что он когда-нибудь изменил бы то, как всё обернулось, потому что... Его взгляд падает на открытую дверь ванной, откуда доносится звук включенной раковины и льющейся воды. Если бы он не встретил Шуджи, если бы не пережил всё, через что он заставил его пройти, то он бы просто не встретил Осаму на своём пути. У него не было бы причины проводить с ним так много времени, не было бы причины для того первого свидания, которое состоялось довольно давно. Возможно, Шуджи изо всех сил старался подорвать ту небольшую уверенность, которая была у Чуи в то время, но это не сработало, и теперь у него есть Дазай. Учитывая все обстоятельства, он бы сказал, что ему ещё повезло. Чуя зависает над клавиатурой, не зная, что сказать. Они не разговаривали напрямую с тех пор, как Шуджи отшил его, чтобы пойти на ту вечеринку. Они по-прежнему состоят в групповом чате и ведут себя вежливо (насколько это вообще возможно для Шуджи), но ни один из них не хотел первым нарушать молчание. До этого момента. Что он имеет ввиду? Формулировка текста подозрительна. «Можем поговорить?» — без объяснений, без предупреждения. Это вызывает беспокойство, особенно когда Чуе приходит в голову мысль: Может ли он знать о нём и Дазае? Они ещё не говорили о том, чтобы рассказать кому-то ещё, и Чуя пока не знает, как к этому относится. Он не стыдится Дазая, просто... Сплетни, особенно если её распространяет и поддерживает наследник богатых родителей (в данном случае Шуджи), могут полностью разрушить его репутацию и карьерный рост ещё до того, как он начнётся. Хотя наивная и романтическая сторона его натуры хочет верить, что он будет с Дазаем долго, и он сможет защитить его от этого, но здесь нет гарантий. И не стоит забывать о том, что Шуджи отправил Юан сообщение в групповом чате, в котором угрожал убить её за то, что она флиртовала с его отцом? Он точно не обрадуется, если узнает, что они встречаются. Он должен ответить. Хотя бы для того, чтобы сохранить видимость того, что всё нормально.

Чуя:

Конечно, что случилось?

Пока он ждёт ответа, Дазай возвращается в спальню. В руках у него влажная тряпка, которой он аккуратно вытирает остатки смазки и спермы с его кожи. Он до боли нежен, а полотенце тёплое. Такая простая, незначительная деталь, которую легко можно было бы упустить... Но Осаму этого не сделал. Каким-то образом ему всегда удаётся всё предусмотреть. Шуджи: Я бы хотел извиниться... Ему странно прятать телефон от Дазая, осторожно отворачивая экран так, чтобы тот ничего не увидел. Ему кажется, что он изменяет ему, но это не так, он бы никогда— Он просто не знает, как Дазай отнесётся к тому, что он переписывается с его сыном, учитывая, что их отношения полны враждебности. Кроме того, он почти уверен, что правила этикета в сексе гласят, что переписываться с сыном своего парня всего через несколько минут после секса — это дурной тон. Он не прячется, просто... Ему нужно понять, чего хочет Шуджи, а затем выбрать подходящий момент, чтобы рассказать Дазаю о том, что его беспокоит. (Лучшим временем было бы сейчас. После этого, после следующего разговора, и следующего, и следующего— Это накапливается как снежный ком. Жаль, что из-за него редко можно увидеть надвигающуюся лавину.)

Чуя:

За что?

Дазай переворачивает его на живот, чтобы вытереть пятна на внутренней стороне бёдер. Ритм, который он использует, расслабляющий, почти медитативный. Шуджи: Я вёл себя по отношению к тебе как полный придурок после того ужина. Мне просто было очень тяжело из-за ситуации в моей семье, и когда ты не выглядел расстроеным, я подумал, что тебе всё равно :\ Он... говорит, что был придурком по отношению к Чуе, потому что не был достаточно расстроен из-за того, что его кинули? У него голова идёт кругом, пока он пытается это осознать. Шуджи: И моя жизнь сейчас просто отстой, так что, когда ты перестал со мной общаться, мне было очень плохо, но я тоже не хотел с тобой разговаривать. Вообще-то, он первый перестал разговаривать с Чуей. Шуджи: И теперь я понимаю, что ты был для меня хорошим другом, и я хочу, чтобы мы снова общались как раньше :( Проблема с этим утверждением в том, что они не были друзьями значении этого слова. Конечно, они были в одной компании, но всегда подразумевалось, что между ними есть нечто большее, романтический интерес. И «Я хочу, чтобы мы снова общались как раньше»? Серьёзно? Это что, какой-то бездарный фильм про восстановление дружеских связей? Чуя не может заставить себя злиться, учитывая, что Осаму раздобыл бутылку массажного масла где-то, и теперь массирует его бёдра и поясницу, чтобы снять боль. Боже, у него просто волшебные руки. Он и так это знал, но когда они находят узел у основания его позвоночника и разминают его? Это просто рай.

Чуя:

Спасибо, что извинился.

Коё научила его принимать извинения вместо того, чтобы говорить что-то вроде: «Всё в порядке». Потому что он не обязан безоговорочно прощать кого-то в тот момент, когда тот извиняется. Шуджи: Так мы можем снова стать друзьями? :( У моих родителей сейчас разлад в отношениях, а Юан и Николай сейчас меня очень раздражают. Они не понимают, каково это — когда у тебя нет родителей :\ Шуджи: Ну, точнее, они есть, но как бы и нет. Ты же понимаешь о чём я? Оглядываясь назад, он может подумать, что, возможно, ему не стоило говорить Шуджи, что его мать умерла... Ладно, Чуя попробует объяснить ему по-другому.

Чуя:

Хорошо, но мы ТОЛЬКО друзья. никаких поцелуев, свиданий и прочего. Только друзья.

Шуджи: Хорошо, я тебя понял, Чуя <3 Почему-то Накахаре не кажется, что он его понял, но он может попытаться поразмышлять об этом в другой раз. Прямо сейчас он чувствует себя полурастаявшим в постели, а Дазай скользит по его телу, прокладывая дорожку из нежных, сладких поцелуев вдоль позвоночника и по плечу. — Что-то важное? — спрашивает он, прижимаясь грудью к спине Чуи. Довольно вздохнув, парень выключает экран телефона и откладывает его в сторону. Это не важно, не почти так же важно, как развернуться и поцеловать Дазая. — Не-а,— бормочет он, — просто друг написал. (Наступит время, когда он будет смотреть на мчащуюся машину, терпеть удушье, при этом отчаянно борясь за свою жизнь — И тогда он пожалеет о том, что вообще назвал Шуджи Цушиму своим другом.)