Bad Habits

Надо признать, у Чуи есть несколько недостатков. Он не очень любит порядок и слишком шумный. Иногда он забывает выключить свет перед сном, потому что он его не беспокоит. Он много ругается, он слишком преданный и легко выходит из себя. Но, по мнению других людей, его самым большим недостатком является то, что он категорически отказывается просить о помощи, даже когда она ему нужна. Особенно когда он плохо себя чувствует. Он так привык скрывать от своего отца-ипохондрика каждую боль и ноющую точку, что даже упоминание о том, что ему становится плохо, кажется ему немыслимым. Это даже не приходит ему в голову. Поэтому, когда через два дня после возвращения в общежитие у него начинает болеть горло, он решает выпить побольше горячего чая, и всё будет в порядке. Сейчас середина сентября, и погода начинает портиться. Сегодня ему особенно холодно, поэтому он надевает поверх одежды тёплую куртку и почти на каждой перемене покупает себе стаканчик кофе. Прошло чуть больше недели с момента инцидента с Шуджи, как он любит его называть. Он лишь немного отстал в учёбе и пропустил всего две пары. До конца недели Дазай отвозил его в общежитие и обратно, что было приятно, но утомительно. Он видел, что Осаму снова погрузился в работу, и не хотел его отвлекать. Не то чтобы шатен хотел его отпустить, но когда Чуя упомянул, что собирается вернуться в общежитие, он посмотрел на него как щенок, которого пнули. Но Чуе нужно наверстать упущенное. Скоро сдача допусков к сессии, и сама сессия, и если он хочет остаться на первом месте в рейтинге своей группы, то ему нужно учиться, и учиться усердно. В библиотеке после пар проводятся занятия для студентов, а также дополнительные занятия, которые проводят его преподаватели. К сожалению, ему удобнее жить в общежитии, даже если кровать там жёсткая и холодная по сравнению с той, что в доме Дазая. В тот день он забыл поесть. У него небыло аппетита, чтобы напомнить себе об этом, и он был слишком занят учёбой, чтобы вспомнить. Весь день тогда он провёл на кофе и воде. На следующий день, когда он просыпается, ему становится ещё хуже. Он раздражителен, всё тело слегка ноет, а в висках медленно нарастает головная боль. Сегодня у него ещё сильнее болит горло, а особенно – при глотании. Честно говоря, он чувствует себя дерьмово. Хуже всего то, что, когда он заставляет себя съесть на завтрак маленький кекс, его рвёт уже через двадцать минут. В животе пусто от голода, но от одной мысли о еде или хотя бы чашке чая его начинает тошнить. Всё в порядке. — говорит он себе, преодолевая усталость. Сегодня четверг, а значит, у него будет лёгкий день, но вот завтра — полноценный день с адовым расписанием. Ему просто нужно продержаться до выходных, а потом он сможет отдохнуть. Он не может позволить себе пропускать пары в начале семестра, а завтра у него контрольная. Четверг проходит как в тумане, словно он идёт сквозь дымку. Он едва помнит лекции, но, по крайней мере, не забывает записывать их. В те моменты, когда он не на парах и не заставляет себя учиться, он спит. Но этого недостаточно. Каким-то образом ему удаётся просыпаться ещё более измотанным, чем он засыпал. Время от времени он пытается что-нибудь съесть, но тошнота не проходит. В конце концов он сдаётся и пытается отдохнуть. Он дважды просыпается посреди ночи, и его рвёт до тех пор, пока в желудке не остаётся ничего, кроме желчи. Гоголя по какой-то причине нет в комнате. Дазай пишет ему, но Чуя слишком устал, чтобы отвечать. Пятница наступает холодная и мрачная. Ему кажется, что его сбил грузовик, что он раздавлен тяжестью своего существования. Ему кажется, что он почти не спал, и даже от запаха еды его тошнит. Ещё хуже то, что у него кружится голова. Каждый раз, когда он встаёт или двигается, ему кажется, что его тело не слушается разума. Как будто его голова в три раза тяжелее, чем нужно, и он продолжает шататься и раскачиваться. Прошло уже почти двое суток с тех пор, как он в последний раз ел что-то существенное, хотя он и не вёл счёт времени. Упорно преодолевая себя, он терпит первые две пары. Они несложные, в основном повторение материала перед допуском к сессии. Должно быть, он выглядит настолько несчастным, что преподаватели бросают на него обеспокоенные взгляды и позволяют ему дремать, склонившись над партой, пока на его телефоне включён диктофон, чтобы позже записать лекцию. Затем наступает время последней пары. Она важна, потому что у него контрольная. Он пытается привести мысли в порядок, прижимаясь разгорячённым лбом к прохладной парте и делая глубокие вдохи. Но это бесполезно. Когда он получает бланк с заданиями, условия задач расплываются у него перед глазами. Вопросы кажутся ему бессмысленными, и он тратит половину времени на то, чтобы записать свои догадки, а другую половину — на лихорадочные попытки вспомнить что угодно из пройденного материала. Ему кажется, что его голова набита ватой, из-за чего он чувствует себя измотанным. К тому времени, как он выходит из здания университета, он уже настолько расстроен, и поэтому не раздумывая, набирает номер Осаму. Он из тех, кто эмоционально реагирует на свои оценки, но не так, как сейчас. Обычно он просто злится на себя и становится более целеустремлённым. Он заставляет себя усерднее учиться, выполнять дополнительные задания и делать всё возможное, чтобы получать более высокие оценки. Обычно он не рыдает и не борется с приступом гипервентиляции — так трудно дышать, кажется, что его грудь забита чем-то, что перекрывает дыхательные пути, и воздуха уже не хватает, чтобы головокружение прошло, — пока он ждёт, когда Дазай ответит. Он очень хочет услышать его голос. Чуя почти уверен, что где-то смог простудиться, но звук голоса Осаму мог сделать этот день чуточку лучше. Судя по всему, он выбрал подходящее время для звонка, потому что после двух гудков в трубке раздаётся щелчок. – Привет, милый. — приветствует его Дазай тёплым голосом, полным такой нежности, что Чуя не может сдержать слёз. – Как дела? Выйдя из здания, Чуя прижимает руку к глазу. Свет снаружи причиняет боль, из-за мигрени кажется, что его мозг разрывается на части. — Я... — он шмыгает носом, чувствуя себя таким нелепым, но в то же время словно разваливающимся на части из-за всех страданий последних трёх дней. — Я почти уверен, что только что провалил экзамен. Что-то в голосе Дазая сразу меняется, когда он слышит тон Чуи. – О нет-нет, котёнок, не накручивай себя. Я уверен, что всё не так плохо, как ты думаешь. Ты всегда так усердно учишься. Я уверен, что ты справился лучше, чем тебе кажется. Все остальные студенты обеспокоенно смотрят на него, но парень их не видит. Он не отрывает взгляда от своих ног, потому что перед глазами всё плывёт. Он не знает, из-за слёз это или из-за головокружения, но он изо всех сил старается удержаться на ногах. – Ты не понимаешь...— бормочет он, и его голос несколько раз срывается. — Я не знал ни одного правильного ответа в этом тесте. Не потому, что он не был готов, а потому, что его мозг не работал, когда было нужно. – Всё будет хорошо, Чуя. Может быть, ты сможешь поговорить об этом со своим преподавателем, и он разрешит тебе пересдать? Существует система пересдачи, но он не хочет упускать один шанс пересдать тест, который он должен был сдать на отлично. В ответ он лишь жалобно всхлипывает. Дышать становится всё труднее. Честно говоря, такое ощущение, что он бежит, а не просто ковыляет по кампусу. Он весь горит. Даже слёзы на его лице больше похожи на кипяток, обжигающий кожу. – Где ты? Всё в порядке? У тебя какой-то... странный голос. – Дазай говорит мягко, но в его тоне слышится беспокойство. С другой стороны раздаются какие-то шорохи, как будто он встаёт и собирается. И этого вопроса достаточно, чтобы Чуя сломался. Потому что нет, с ним не всё в порядке. Ему кажется, что он на грани смерти, что он никудышный студент, что он слишком эмоциональный. И что самое главное – он хочет вернуться домой. Не в общежитие. А в дом Дазая, который, честно говоря, стал для него ближе, чем какое-либо другое место. — Нет, я не в порядке, я... — начинает он, но тут же совершает ошибку, делая слишком глубокий вдох. Это вызывает приступ кашля, и с каждым разом давление в его голове усиливается. От каждого движения его тела головокружение усиливается, и когда он наконец перестаёт кашлять, он... – Чуя? Он с отстранённой ясностью понимает это. Он вот-вот потеряет сознание. – Чуя?! Его зрение затуманивается. Телефон с грохотом падает на землю, а вскоре за ним следует и его безвольное тело.

***

Дазай не привык испытывать страх. Он привык внушать его другим. Было время, когда он был моложе и видел, как взрослые мужчины рыдали и молили о пощаде. И он тогда думал, что проявление страха – очень жалкое зрелище. Ему кажется, что теперь он их понимает, потому что у него сводит желудок и замирает сердце, когда он слышит, как Чуя роняет телефон на землю, а вскоре раздаётся тяжёлый стук, похожий на тело... Боже, это ужасно. Это куда страшнее, чем когда ему приставили пистолет к виску, страшнее, чем телефонный звонок от Сасаки, которая сообщила ему, что беременна. Страшнее, чем когда ему было семь, шестнадцать и двадцать, когда его хрупкая жизнь, казалось, рушилась на глазах. Теперь он понимает, что значит стоять на коленях и умолять, потому что единственная связная мысль, которая у него есть, — это... Ему больно. Чуе больно, а меня нет рядом. Осознание того, что с ним может случиться что угодно, пока его нет рядом, чтобы защитить его, разрывает сердце. Он всегда знал, что это логически возможно... Но увидеть это? Услышать это, находясь за километры от него и будучи не в силах остановить это? Каждый удар его сердца отдается тошнотворной, ужасной пульсацией в груди, опустошая его. Тревога и страх растекаются по его венам, как яд. Он не помнит, как обувался или запирал дверь, когда в спешке выбегал из дома. Всё, что он помнит, — это отчаянная, паническая потребность добраться к Чуе как можно скорее. Наверное, это самая быстрая поездка в университет Чуи, которую он когда-либо совершал. Он не соблюдает ни одного ограничения скорости и проверяет свои навыки проезжая на красный свет. Проходит дюжина мучительно долгих минут, прежде чем в поле зрения появляется здание университета. Он выбирает ближайшую к общежитию Чуи парковку, и паркует машину на тротуар. Он берёт телефон и буквально выпрыгивает из машины. Недавно он установил на него приложение для отслеживания, за что теперь благодарен, потому что оно точно показывает, где находится телефон Чуи. Надеюсь, Чуя будет в порядке. Надеюсь, это не серьёзно. Он срывается с места и бежит со всех ног, небрежно расталкивая студентов на своём пути. Время от времени он сверяется с зелёной точкой на экране телефона и корректирует направление. Его дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Пожалуйста, будь в порядке. Приближаясь, он замечает толпу, собравшуюся в неровный круг. Она находится в том же направлении, что и Чуя, поэтому он кладёт свой телефон в карман и бежит туда. Когда он проталкивается сквозь толпу, раздаются возмущённые вздохи и шокированные возгласы, но ему всё равно. Его волнует только Чуя — И вот он. В центре, рядом с двумя присевшими на корточки студентами, сидит Чуя. Кажется, они уговаривают его не вставать, а Чуя что-то тихо им возражает. В одной из их рук крепко зажат его телефон. – Чуя?! — зовёт он, подбегая и опускаясь на колени рядом с ним. Двое студентов отходят чуть дальше, пропуская его, и он наклоняется, чтобы осмотреть парня. Первое, что он с облегчением замечает — это отсутствие крови. Второе, что он замечает — это то, как ужасно выглядит Чуя. Он пугающе бледен, его лицо осунулось и похудело. Его волосы в беспорядке, собраны в спутанный пучок. Он в куртке и заметно дрожит, хотя на улице не холодно. Когда он наклоняется, Чуя фокусирует на нём взгляд. Ну, «фокусирует» — это слишком громко сказано, учитывая, что его взгляд затуманен и не сфокусирован, но, по крайней мере, он смотрит в его сторону. – А, Дазай? — бормочет он слегка дрожащим, но ровным голосом. В целом, кажется, с ним всё в порядке — или, по крайней мере, всё не так ужасно, как он себе представлял. Он готовился к огнестрельному ранению, ножевому удару или чему-то ещё столь же опасному для жизни. Лихорадка — это почти благословение. – Да, я здесь, милый. — бормочет он в ответ и протягивает руку, чтобы положить ладонь на лоб Чуи. Он шипит, почувствовав, насколько горячая у него кожа, почти обжигающая. Значит, он болен. У него жар, и он потерял сознание. Это объясняет кашель. Он обхватывает затылок Чуи и осторожно усаживает его. Накахара позволяет ему это сделать, обмякнув в его руках, но в ответ зажмуривает глаза. Он выглядит очень плохо, и его хватка на предплечье Дазая слаба. – Как ты себя чувствуешь? Голова не болит? — спрашивает он, поддерживая его, чтобы тот не упал, и одновременно хватая его сумку другой рукой. На этот раз он точно отвезёт его в больницу. Как бы Чуя ни протестовал и ни пытался сказать, что с ним всё в порядке. Ему не отвертеться. – Мне нехорошо... — бормочет Чуя, слегка пошатываясь. Его лицо стремительно зеленеет, как будто его сейчас стошнит. Дазай выхватывает телефон Чуи у студента, бормоча: – Спасибо, дальше я сам. — и засовывает его в карман. Он осторожно просовывает обе руки под тело Чуи, стараясь поддерживать его как можно лучше, и поднимает его. Он ужасно лёгкий, намного легче, чем в прошлый раз, когда Дазай его поднимал. Беспокойство нарастает, снова достигая пика. Ему, должно быть, очень плохо. Голова Чуи опускается ему на плечо, обжигающе горячий лоб прижимается к шее. Его дыхание болезненно горячее и влажное, он дышит неровно. – Пойдём. — говорит ему Дазай, осторожно поддерживая его, пока тот разворачивается и направляется к машине. Студенты легко расступаются перед ним, перешёптываясь. Некоторые из них возмущённо переговариваются, как будто узнали его по видео из Снэпчата, которое все обсуждали две недели назад. Ему всё равно, по крайней мере сейчас. Он сосредоточен только на слишком лёгком, и слишком горячем теле, что бьётся, в лихорадке в своих руках и на том, чтобы как можно скорее доставить его в больницу. — Дазай... — бормочет Чуя ему в шею, вздрагивая, когда Осаму разворачивает его боком, чтобы усадить в машину. Его рука, перекинутая через плечо шатена, словно хочет удержать его, прижать к себе, но он недостаточно силён, чтобы удержать его в таком положении. Дазай присаживается рядом с ним и протягивает руку, чтобы пристегнуть его. – Что такое? — отвечает он, поглаживая его по щеке, чтобы тот знал, что он рядом. Чуя зажмуривается и наклоняет голову, чтобы спрятаться от солнечного света, проникающего через лобовое стекло. – Что тебе нужно? – Холодно...— бормочет он, сворачиваясь в клубок после того, как ремень безопасности защелкивается. Дазай опускает козырёк, пытаясь прикрыть его от солнца. – Я понял милый, я включу печку в машине. — успокаивает он его. На нём нет куртки, которой можно было бы его накрыть, но он может включить подогрев сидений и печку. Он кладёт сумку на заднее сиденье и закрывает дверь. С собственной дверью он обращается не так бережно, рывком распахивая её, чтобы забраться внутрь. Одной рукой он заводит машину и включает передачу, а другой включает подогрев сидений и отопитель, направляя все вентиляционные отверстия на Чую. Он выезжает гораздо осторожнее, чем въезжал, потому что не хочет, чтобы Чуя снова почувствовал тошноту или дискомфорт. Парень выглядит таким маленьким, свернувшись калачиком на сиденье, но он наконец-то начинает расслабляться. Дрожь всё ещё ощущается, но становится слабее. Больница находится всего в нескольких минутах езды от общежития. Он уверен, что это было предусмотрено при планировании города, потому что студенты часто могут ухудшить своё здоровье нервами, или как-нибудь еще усложнить себе жизнь. Он столько раз проезжал мимо больницы, что ему не нужны указания. – Ты отвезёшь меня домой? Дазай игнорирует тёплое, щемящее чувство, которое возникает у него в груди, когда он слышит, как Чуя называет его дом – домом. Он бы никогда не подумал, что такая простая вещь может сделать его таким счастливым, но вот оно, это чувство, которое лежит под слоем тревоги. Он охотно открыл свой дом лишь для нескольких человек, поэтому видеть, как Чуе уютно в его пространстве — Что ж, он может подумать об этом, и о том, какие чувства это у него вызывает, позже. – Нет, я отвезу тебя в больницу. — отвечает Дазай, готовясь к спору. Чуя, пожалуй, один из немногих, кто ещё более упрям, чем он сам, и он всегда был против того, чтобы обращаться к врачу, даже когда это было необходимо. Но на этот раз Дазай не позволит ему отмахнуться от своего здоровья. – О.. – говорит Чуя, его голос звучит тихо и потрясенно. – Хорошо. Затем он замолкает, подтягивая колени к груди, и с несчастным видом прислоняется к двери. Если Дазай думал, что слышать, как он выкрикивает от боли, было плохо-- То сейчас это ничто по сравнению с ужасом, который вызывает слишком лёгкое принятие, тишина и то, как он полностью и безоговорочно затихает. Как будто он мёртв. Едва слышное сопение — единственный признак жизни. Он сильнее нажимает на педаль газа, ускоряясь. Сегодня пятница, день, поэтому на дорогах пробки и всё движется медленно. Он срезает путь, где только можно, и нарушает несколько правил, чтобы быстрее добраться до больницы, но всё равно проходит больше двадцати минут, прежде чем перед ним появляется здание. Он паркуется на первом попавшемся месте, не обращая внимания на то, предназначено оно для пациентов или нет. Любые штрафы, квитанции или даже эвакуация автомобиля легко оплачиваются. Когда он снова открывает дверь в салон со стороны Чуи, он тянется к нему, всем своим видом показывая, что хочет, чтобы его обняли. Что он несчастен и хочет, чтобы его утешили и позаботились о нём. Его глаза наполняются слезами, как будто он вот-вот расплачется. Дазай успокаивающе бормочет что-то и осторожно поднимает его. На этот раз он позволяет Чуе обхватить его торс ногами, а сам руками — поддерживает его за ягодицы. Чуя утыкается лбом ему в шею, чтобы спрятаться от света, и безвольно кладёт руки ему на плечи. Единственное, что он берёт с собой из вещей Чуи — это его студенческий. В какой-то момент в больнице, вероятно, потребуют удостоверение личности. Свою же сумку он оставляет в машине. К счастью, до зала ожидания всего несколько минут ходьбы. Длинные ноги Дазая быстро преодолевают это расстояние. Когда он входит, первое, что чувствует Осаму — это стойкий запах антисептика. Его ноздри раздуваются, подавляя инстинктивную паническую реакцию. В кабинете Мори всегда пахло так. Пахло антисептиком и смытой кровью, ощущался стойкий запах боли. Внезапно у него зачесались запястья, и он почувствовал, как что-то пытается завладеть его разумом. Оттолкнув эти воспоминания, Дазай направляется в регистратуру. Ещё только полдень, и в приёмной почти никого нет, так что, похоже, они успели до наплыва потенциальных пациентов. Хорошо. Чем быстрее Чуя пройдёт обследование, тем лучше. У стены стоит мягкое кресло с подлокотниками. Дазай усаживает его и помогает прислониться к стене, чтобы ему не приходилось поддерживать собственный вес. – Я сейчас вернусь. — говорит он ему, не торопясь и запечатлевая на его лбу ободряющий поцелуй. – Нужно тебя зарегистрировать. Раздаётся звук, который может быть как одобрением, так и просто жалобным всхлипом, но Чуя не возражает, когда Дазай отстраняется. Пол покрыт дешёвым ковром, который заглушает его шаги, пока он идёт к стойке регистрации. На заднем плане тихо играет музыка. Дазая она до жути раздражает. Это, в конце концов, отделение неотложной помощи, так почему у них играет Моцарт? Это очень странно. – Здравствуйте. — говорит он девушке за стойкой регистрации. Сейчас у него нет сил улыбаться ей, ведь он чувствует себя напряжённым и разрывается между десятком разных дел. – Мне нужно кое-кого зарегестрировать. Девушка с крашеными светлыми волосами и густо подведёнными тушью глазами осматривает его с головы до ног. – Ваше родство с пациентом? — спрашивает она, явно недовольная своей работой. Здесь шатен колеблется. Формально ему не нужно быть родственником или официально связанным с Чуей, чтобы зарегистрировать его или даже остаться с ним в одной палате, но... Ему не сообщат конфиденциальную информацию, а если дело серьёзное, то его, скорее всего, выгонят и позвонят кому-нибудь из семьи Чуи. От этой мысли его охватывает тревога. Он натянуто улыбается. – Я его жених. Это ложь, но безобидная. Он уверен, что Чуя не разозлится на него за это. Возможно, он даже посчитает это забавным. Девушка — на бейдже написано, что её зовут Хара — ещё мгновение смотрит на него, а затем пожимает плечами. Она тянется к столу, достаёт пачку бумаги и планшет с прикреплённой ручкой. – Заполните это. Вернёте, когда закончите. Дазай, не говоря ни слова, забирает его и разворачивается, чтобы вернуться к Чуе. Каждая секунда, когда он не видит Дазая, вызывает у него зудящую, ползучую паранойю. Как будто, если он хоть на секунду отведёт от него взгляд, то ему станет значительно хуже. Чуя сидит там же, где он его оставил, прислонившись к стене. Его глаза закрыты, дыхание слегка прерывистое. Он выглядит так, будто спит, и, судя по мешкам под глазами, ему нужно как следует отдохнуть. Дазай садится рядом с ним, стараясь не побеспокоить его. Голубые глаза с трудом открываются при движении, и когда Чуя видит, что это он, то начинает двигаться. Вместо того чтобы прислониться к стене, он приваливается к Дазаю, прижавшись щекой к его руке. Его хватка, когда он находит руку Дазая и переплетает их пальцы, слаба и дрожит. Но Осаму не отпускает его, нежно сжимая его руку и позволяя использовать себя в качестве опоры. Другой рукой он начинает как можно быстрее заполнять документы. Большая часть информации является базовой. Имя, дата рождения, пол, вес, рост. Дазай старается изо всех сил, вспоминая всю информацию, которую он накопал о Чуе в начале их отношений. В качестве адреса он указывает свой домашний адрес и данные своей страховки. Насколько ему известно, семья Чуи небогата. Он предполагает, что из-за этого их страховка не такая уж хорошая, и Дазай не хочет экономить. При необходимости достаточно легко взломать базу данных страховой компании и добавить туда информацию о Чуе. Рокузо оказался на удивление хорошим учителем, и Дазай перенял у него несколько приёмов. Когда он доходит до раздела, посвящённого семейной истории и симптомам, он заполняет его как можно лучше, прежде чем ему приходится встряхнуть Чую, чтобы тот очнулся. – Милый, я заполняю важную бумагу, и мне от тебя необходима точная информация, касающаяся твоего здоровья в целом. Тебя сейчас тошнит, и болит голова? – Эм..— говорит Чуя, явно пытаясь собраться с мыслями. – Да. Тревога нарастает, и ручка едва не рвёт бумагу от того, как сильно он на неё нажимает. – Были ли у тебя кровотечения или проблемы со сном? – Кровотечений не было, но я быстро устаю в последнее время. Бедняга, он и правда выглядит уставшим. – Есть ли у кого-то из твоей семьи или у тебя проблемы со здоровьем? Хронические болезни, синдромы? Чуя прислоняется к нему ещё сильнее, как будто этот разговор утомляет его ещё больше. – У родителей нет... А я родился раньше срока, поэтому часто болел. Родился недоношенным — это не тот вариант, который приходит в голову Дазаю, но он на всякий случай ставит галочку в поле «другое». Он не уверен, что это имеет значение, учитывая, что Чуя уже взрослый, но любая информация может пригодиться. В графе, где нужно указать другие травмы, он пишет: Недавно получена травма головы. Это самое ужасное во всей этой ситуации, потому что — Что, если он не болен? Что, если это травма головного мозга? Дазай знает, что некоторые травмы проявляются не сразу. Что, если это один из таких случаев? Что, если у Чуи было кровоизлияние в мозг или что-то подобное, что всё это время прогрессировало и становилось только хуже? А Дазай трахал его, причем вообще не нежно. Что, если он сделал это хуже? Что, если это его вина, потому что он был глуп, беспечен и не заботился о Чуе так, как тому было нужно? Боже, он надеется, что это просто грипп. В конце концов, сейчас сезон гриппа, и он слышал, как один или два студента кашляли возле здания университета. Это просто ужасно, потому что большинство симптомов гриппа, которые испытывает Чуя, — головная боль, тошнота, головокружение — также являются симптомами сотрясения мозга. Заполнив бланки, он подталкивает Чую обратно к стене. – Сейчас вернусь. — бормочет он и идёт сдавать бланки. Хара не выглядит особо впечатлённой, когда он протягивает ей планшет, но она молча просматривает документы и кивает. Не зная, чем ещё заняться, он возвращается к Чуе. На этот раз, когда он садится рядом с ним, тот притягивает его к себе на колени и обнимает. Помимо непреодолимого желания убедиться, что с Чуей всё в порядке, есть ещё более глубокая, отчаянная потребность утешить себя. Он хочет, нет, ему нужно, обнять его и убедиться, что с ним всё в порядке. Он всё ещё дышит, всё ещё жив. Он в безопасности в его объятиях, пока они ждут, когда к ни подойдёт. Честно говоря, Осаму был готов ждать ответа час или даже больше. Больница общего профиля Йокогамы не славится оперативностью, но это ближайшая больница. Вероятно, они принимают тысячи пациентов в день. Поэтому удивительно, что они ждут всего двадцать минут, прежде чем открывается дверь, ведущая в остальную часть больницы. – Кто здесь Накахара Чуя? Дазай подталкивает парня плечом, побуждая его встать. – Давай, тебе пора идти. Чуя что-то невнятно бормочет, но ему удаётся встать на ноги. Дазай следует за ним по пятам, пока тот, пошатываясь, идёт к медсестре, которая держит для них дверь открытой. Он, наверное, топчется на месте, но ни за что на свете не позволит Чуе снова упасть. Только не тогда, когда он может подхватить его. Медсестра смотрит на него, когда он проходит мимо. Она не злится, когда спрашивает: – Вам нужна инвалидная коляска? Чуя хмыкает, проходя мимо и направляясь в более тихие и холодные коридоры в задней части здания. – Нет, спасибо. Я сам. Чёрт бы побрал его упрямство. Дазай клянётся, что нет ничего более раздражающего, чем видеть, как кто-то из близких упрямо и рьяно отказывается от помощи без причины, особенно когда он явно в ней нуждается. Он готов рвать на себе волосы. — Хорошо. — говорит медсестра нейтральным тоном и ведёт их в соседнюю палату. Здесь поддерживается климат-контроль, поэтому не холодно и не жарко, но Дазай уже видит, как по телу Чуи пробегает дрожь. Кабинет, в который их привели, похож на обычный кабинет врача. Там есть смотровая кушетка и пара стульев. На стене рядом со смотровой кушеткой висят компьютер и несколько инструментов. В комнате чисто и прохладно. Стерильно. Чуя опускается на кушетку для осмотра, как будто слишком устал, чтобы сделать это элегантно. Он опирается одной рукой на кушетку позади себя, пока медсестра измеряет его показатели. Натягивая манжету тонометра на его бицепс, она спрашивает: – Какие у вас есть жалобы? Это обычный разговор, но от него у Дазая сжимаются зубы. Они уже заполнили анкету, зачем им проходить через это снова, да ещё и устно? — Кажется, я заболел...— вздыхает Чуя, протягивая палец, когда она достаёт маленький прибор для измерения температуры по кончикам пальцев. — И из-за этого потерял сознание. Осаму ничего не говорит. Он сидит в кресле у стены, скрестив руки на груди, и наблюдает за тем, как она вводит все его данные в компьютер, словно ястреб. – Хорошо. — говорит она, закончив.— Врач-невролог скоро к вам придёт. У Дазая сводит желудок. Невролог? Чуя смотрит ей вслед, а когда она уходит, откидывается назад и ложится. – Звучит не очень хорошо. Нет. Совсем не хорошо. – Разве это не врач, специализирующийся на заболеваниях мозга? — спрашивает Чуя. Он сворачивается калачиком и поворачивается лицом к Дазаю. Одной рукой он прикрывает лицо, защищая глаза от резкого света флуоресцентных ламп. – Почему они вызывают врача узкой специальности, если я просто заболел? А что, если он не просто болен? Дазай медленно выдыхает, не в силах подобрать нужные слова из-за тревоги и страха, сковывающих его язык. – Скоро мы всё узнаем. Он не хочет произносить вслух слова: «а что, если?». Не хочет называть вещи своими именами, не хочет говорить о возможных серьёзных осложнениях, не хочет сглазить себя или Чую. Не хочет говорить об этом вслух, потому что тогда это может стать пугающей реальностью. И это произойдёт «скоро». Прошло всего десять холодных тихих минут, прежде чем раздался стук в дверь. Дверь открывается прежде, чем кто-то из них успевает окликнуть его. В комнату входит высокий седовласый мужчина с планшетом в руке. На нём брюки и классическая рубашка, но рукава лабораторного халата и рубашки закатаны, обнажая мускулистые предплечья. – Здравствуйте, я Андре́ Жид. Врач-невролог. Кто из вас Накахара Чуя? — здоровается он, кладя планшет на стойку. Его голос ровный и низкий, с лёгким акцентом. Чуя садится. Он щурится от света и снова начинает выглядеть болезненно. – Это я. Жид смотрит на Дазая. – А вы, значит, его жених, Дазай Осаму? Чуя бросает на него взгляд. Осаму едва заметно подает ему знак, побуждающий согласиться. – Да, это я. — Накахара-кун...— начинает Жид, подходя к Чуе. Взяв в руку манжету для измерения давления, он снова надевает её на руку Чуи. — Я слышал, что на днях ты ударился головой. Можешь рассказать, что произошло? Это мягкий, наводящий вопрос. Он не требует ответа и не пугает, но явно побуждает Чую объясниться. – Я... дрался с другом. — начинает он, запинаясь. Скорее всего, он не хочет навлечь на Шуджи неприятности, потому что, если он просто скажет, что тот пытался его убить, это приведёт к разбирательству с полицией. – Я споткнулся, упал навзничь и ударился головой о стол. Но всё было не так плохо. Просто несколько часов болела голова. Ни сотрясения, ни чего-то подобного не было. Врач достаёт из кармана пальто фонарик и светит в каждый глаз Чуи, чтобы проверить реакцию на свет. – Когда это было? Чуя, кажется, напряжённо размышляет над этим, нахмурив брови. Он поморщился от света, но не отодвинулся и не закрыл глаза. — Восемь дней назад? – Нет. — перебивает Дазай, и в его голосе слышится беспокойство. – Это было десять дней назад. Жид оглядывается на него через плечо. Он ведёт себя очень профессионально, выражение его лица спокойное и нейтральное. – Вы уверены? Дазай кивает. Он никогда не забудет тот день. Он не понимает, почему Чуя ошибся с датой. Прошло совсем немного времени, так почему же он не помнит? — Ты обращался к врачу по этому поводу? Следи за моим пальцем, пожалуйста. — продолжает Жид, поворачиваясь к Чуе. Он поднимает указательный палец и водит им перед глазами Накахары. – Нет, но на самом деле всё было не так плохо, клянусь. У меня уже было сотрясение мозга, но тогда всё было совсем по-другому. Прекратив светить в глаза Чуи фонариком, Жид убирает руку. – Когда у тебя появились симптомы, Накахара-кун? – Эм... два дня назад, но по-настоящему плохо мне стало только сегодня. В среду я проснулся с болью в горле. — отвечает он, наблюдая за тем, как врач возвращается к компьютеру и начинает вводить новую информацию. Тогда Дазай больше не может сдерживаться. Он был терпелив и спокоен, но с каждым новым вопросом от невролога он становился всё более встревоженным. Он должен знать. – Как вы думаете, у него что-то серьёзное с головой? Мужчина что-то напевает, не отрываясь от компьютера. – Скорее всего, он просто переутомился. С момента травмы прошло достаточно времени, так что я не слишком беспокоюсь. Однако, поскольку его симптомы совпадают с симптомами неврологической травмы, я бы хотел оставить его у себя, чтобы провести несколько тестов. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Шатен выдыхает, стараясь не обращать внимания на бешено колотящееся сердце. Если невролог не беспокоится, то и ему не стоит, верно? (Лёжа на смотровом столе, Чуя морщится и сжимает виски руками. У него кружится голова. Он чувствует, как с каждым ударом сердца пульсирует жилка, а свет мучительно яркий.) – Что за тесты? – не то чтобы Дазай возражал или вообще понимал, о чём говорит специалист, но он чувствует себя таким беспомощным. Это проблема, которую он даже не может начать решать, и эта мысль его очень расстраивает. Он чувствует себя никчёмным. Молчаливым наблюдателем, которому остаётся только смотреть и ждать. – Я бы хотел назначить компьютерную томографию, просто чтобы убедиться, что там всё в порядке. Возможно, ещё и рентген. Я сообщу вам о дальнейших действиях, как только мы его госпитализируем. Ладно, звучит не так уж плохо. – Хорошо. О, и я хотел сказать, что он сильно похудел. Не могу назвать его точный вес, но разница заметна по сравнению с тем, что было три дня назад. Жид кивает, заканчивая свои записи. – Хорошо, я внесу это в таблицу. Есть ли что-то ещё, что ты хотел бы мне сказать, прежде чем я уйду? – У меня болит голова. — всхлипывает Чуя. Он сидит, сгорбившись, обхватив голову руками. Его голос дрожит от слёз. Жид хмурится. Его глаза, покрасневшие от света, становятся острее. – Хорошо. Я дам знать медсестре, чтобы она выписала какое-нибудь обезболивающее... — Нет... у меня болит голова. – повторяет Чуя таким тоном, будто отчаянно хочет, чтобы они ему поверили. – Такое чувство, что она вот-вот взорвётся. Это... Тут он делает паузу, но не потому, что закончил говорить. Это потому, что он напрягается, а из его груди с болезненным выдохом вырывается воздух. Его глаза закатываются, а челюсть сжимается со слышимым щелчком. Он дёргается раз, другой, третий — И впервые в жизни Осаму замирает на месте. Всё, что он может сделать — это смотреть, как кровь в его жилах превращается в ледяную воду, пока Жид перепрыгивает через него, чтобы поймать Чую, прежде чем тот упадёт, и... У него случился приступ. Есть что-то такое... первобытно-ужасающее и выворачивающее наизнанку в том, как выглядит человек, у которого случился припадок. Фильмы и медицинские драмы не передают всей правды. Это наполняет воздух ощущением неправильности, чистым, инстинктивным ужасом, потому что... Чуя не должен двигаться вот так, как будто кто-то или что-то схватило его за позвоночник и тянет на себя. Это несогласованное, неестественное движение, конечности болтаются и дёргаются в странном ритме. Это всё равно, что наблюдать за предсмертными муками животного. Или за тем, как кто-то одержим бесами, если вы верите в Бога. В этот момент, застыв, как кролик под колёсами машины, беспомощный и отчаявшийся, Дазай понимает... Что не верит в Бога. Потому что, какой же это Бог, если он допускает подобное?! – Дазай, мне нужно, чтобы вы нажали на красную кнопку на стене сзади. — говорит ему мужчина, и он, вообще не имеет права говорить так спокойно прямо сейчас. Он даже выглядит спокойным, держа Чую за плечи. Он не столько удерживает его, сколько следит за тем, чтобы парень не упал с кровати, пока он дёргается и извивается, как рыба, выброшенная на берег. Дазай не может отвести взгляд. Волосы у него на затылке встают дыбом. Это ужасно, как будто он смотрит на приближающиеся похороны. Как вообще можно пережить такое? – Дазай-сан! Кнопка! — рявкает врач, и в его голосе слышится раздражение. Его голос режет слух, как нож. Этого достаточно, чтобы Осаму встрепенулся, и на мгновение забыл о панике. Развернувшись, он ударяет по кнопке кулаком, не заботясь о том, что может сломать электронный блок. От удара у него болит рука, но он почти не чувствует боли. Нет ничего хуже, чем чувствовать себя совершенно беспомощным. Дазай может справиться с ранениями, переломами, ожогами, кровопотерей. Он не беспомощен. Но перед лицом этого он беспомощен. Всё, что он может сделать — это утонуть в собственном ужасе, пока припадок медленно угасает и затихает. Сначала перестаёт дёргаться его туловище, а затем раздаётся резкий влажный вдох, сопровождаемый всхлипом. Мог ли Чуя вообще дышать, когда был в таком состоянии? Затем большая часть тела Накахары обмякает. Его руки и ноги периодически дёргаются, но это не похоже на припадок. — Накахара-кун, можно я буду называть тебя Чуей? — успокаивающе говорит Жид, словно буря утихла. Он кладёт руку ему на плечо, чтобы поддержать. — Ты меня слышишь? Наступает напряжённая тишина, прежде чем Андре́ снова нарушает её словами: – Всё в порядке. Тебе не нужно говорить. Мне просто нужно знать, слышишь ли ты меня. Раздаётся тихий болезненный звук, похожий на сдавленное рыдание. Как будто он не может говорить. – Это хорошо, Чуя. Я рад, что ты меня слышишь. Наверное, тебе было очень страшно, но я хочу, чтобы ты постарался сохранять спокойствие, хорошо? Я тебе помогу. Я выясню, что случилось, и постараюсь всё исправить, доверишься мне в этом? Затем дверь открывается, и в палату входят две медсестры с настороженным видом. Снаружи у стены стоит кровать для пациента, которая ждёт своего часа. Затем врач отступает, и смотрит на одну из медсестёр. – Срочно нужно сделать ему компьютерную томографию. Поставьте мою подпись и скажите Тачихаре, чтобы поторопился, иначе он будет иметь дело со мной. Значит, всё серьёзно. Настолько серьёзно, что невролог воспользовался своими привилегиями. Чуя наклоняет голову. Похоже, он слишком измотан, чтобы держать голову прямо, не говоря уже о том, чтобы активно двигаться, но... Его взгляд находит взгляд Дазая. В его глазах одновременно читаются боль и ужас, а ещё... В них исчезла искра. Как будто Чуи больше нет, осталось только его тело. Как будто приступ причинил ему такую боль, что он больше не здесь. Сердце Дазая разрывается от боли за него. Слишком поздно он понимает, что не смог стереть ужас с его лица. Глаза Чуи наполняются слезами. То ли реакция на него, то ли реакция на ситуацию, то ли просто рефлекс. Осаму не знает. Он не успевает опомниться, как оказывается рядом с кушеткой для осмотра. Его руки дрожат, но прикосновение к щеке Чуи до боли нежное. — Ш-ш-ш, детка, с тобой всё будет в порядке...— бездумно успокоил его Дазай, не зная, что сказать, чтобы всё было хорошо. Чтобы всё это выглядело не таким пугающим и ужасным, как на самом деле. — Я здесь. Я никуда не уйду. Чуя издает звук, его рука дергается, словно он хочет схватить Осаму за запястье, прижать его к себе и никогда не отпускать. – Хорошо, Чуя, теперь мы тебя переложим. — объявляет Жид, возвращаясь к кровати. Он делает вид, что собирается поднять Чую... А потом, кажется, передумывает, и вместо этого смотрит на Дазая, вопросительно приподняв бровь. Приглашая шатена самому переложить Чую. Дазай быстро понимает намёк, и осторожно просовывает руки под тело Чуи. Это сложнее, чем обычно, потому что сейчас парень совершенно обмякший, и Дазай хочет быть уверенным, что поддерживает его голову. Но ему это удаётся. Он очень осторожно делает каждый шаг, изо всех сил стараясь не задеть Чую. Он кажется таким хрупким в его руках. Слишком лёгкий, слишком горячий, слишком болезненный. Как будто он может сломаться. Опустить его на носилки — всё равно что отдать часть себя. Как будто он оставляет самую уязвимую и самую ценную часть себя на попечение кого-то другого и надеется, что она вернётся целой и невредимой. Надеется, что Чуя вернётся целым и невредимым. Он как можно дольше держится за его ногу, прежде чем разжать пальцы. Медсёстры обращаются с ним не так бережно, они легко бегут по коридору, толкая перед собой носилки. Дазай смотрит им вслед, и его сердце уходит в пятки. Жид подходит к нему. Его руки заняты тем, что он собирает свои длинные блестящие серебристые волосы в небрежный хвост. Выражение его лица суровое. – Как вы думаете, что с ним? — спрашивает Дазай. Его губы странно онемели. Тело одновременно напряжено и словно отдалено. Как будто это сон. Мужчина поворачивается к нему, и вся та мягкая, спокойная забота, которую он проявлял по отношению к Чуе, исчезает. Теперь он просто серьёзен, как солдат. – Пока рано говорить. Это может быть субдуральное кровоизлияние, которое накапливалось, или тромб, оторвавшийся сегодня при падении. Может быть даже невыявленная эпилепсия. По логике вещей, Дазай понимает, что ситуация только началась и неразумно ожидать ответа прямо сейчас, но... Когда медицинский работник говорит, что он не знает. Обидно слышать, что ему нужно подождать. – Проблема в том... — продолжает Жид, скрещивая руки на груди. Его предплечья толстые, с серебристо-серыми волосами. Он стоит на полусогнутых и может смотреть Дазаю в глаза, что под силу немногим мужчинам. – Я не узнаю, что происходит, пока не сделаю ему компьютерную томографию. А пока я этим занимаюсь, мне нужно, чтобы вы взяли себя в руки. Дазай моргает, слегка шокированный тем, что профессионал ругается на него в больничном коридоре. – Я понимаю, что вам страшно это видеть и тяжело наблюдать за происходящим, но это ничто по сравнению с ужасом и болью, которые сейчас испытывает Чуя. Ему сейчас нужно, чтобы вы были сильным. Это жестоко, возможно, даже слишком жестоко, но это правда. На какое-то время Осаму просто замер. Он не ожидал такого, и это было понятно. Но показывать Чуе, как сильно он на него влияет, было ошибкой. Это было даже жестоко. Чуя пришёл в поисках поддержки и сил, а нашёл лишь ужас — Его бедный малыш. Должно быть, он так испугался. Сделав глубокий вдох, Дазай собирается с духом. Он сможет разобраться со своими эмоциями позже. Сейчас ему нужно быть с Чуей. Нужно поддерживать его, пока медики пытаются понять, что с ним происходит. Он кивает, и Жид мрачно ухмыляется. – Я пришлю к вам медсестру с информацией о его палате, в которую его определят. Ночь будет долгой, Дазай-сан. Надеюсь, что вы любите кофе. Жид оставляет его ждать в коридоре, и убегает в том же направлении, куда увели Чую медсестры. А потом остаётся только... ждать. Прислонившись к стене, он надеется, что каждая проходящая мимо медсестра — та самая, которая его ищет. Ждёт, когда его проведут в палату к Чуе. Ждёт, когда ему скажут, что с ним всё в порядке. Он ждёт, ждёт и ждёт, и всё его существование висит на волоске. Он ждёт, когда что-нибудь изменится.