Bad Habits

Во рту неприятный привкус. Металлический, жгучий, как будто он укусил металлическую вилку, и теперь у него болят зубы. Напоминает кровь, только сколько бы он ни сглатывал, привкус не исчезает. Голова болит так сильно, что боль превратилась в ужасное давление, которое с каждым разом нарастает всё больше. Но, хорошо, что Чуя может дышать. Хоть какое-то утешение, даже несмотря на ужасный запах и то, что его начало трясти. Там, где он находится холод пробирает до костей. Девушка — ему хотелось бы называть её как-то по-другому, но он не может, и каждый раз, когда он спрашивает её о чем-то, то это приводит к... последствиям, — всё это время задавала ему обыденные вопросы, и он не понимает, почему она так жаждет услышать на них ответы, но ему всё равно приходится отвечать. Жгучее чувство вины лучше, чем снова оказаться под водой. Ему очень хочется как-то предупредить своих сестёр, потому что эта девушка явно неадекватная, и ей нужна информация о его семье, но он почти уверен, что у него не будет такой возможности. Может быть, если бы на месте Накахары был Осаму, то он бы знал, как действовать. Голова кажется ему одновременно слишком тяжелой и слишком лёгкой, импульсы боли отдают в виски. Уже скоро. — думает он, почти чувствуя приближение конца, и нарастающую судорогу в основании черепа. В комнате по-прежнему относительно тихо, если не считать того, что он трясётся в своем кресле от периодических звуков, которые издаёт девушка, волоча по полу металлическое ведро, чтобы ещё сильнее напугать его. Из-за его собственного громкого дыхания в мокром мешке почти ничего не слышно. Но он слышит звук уведомления на телефоне, котрый прерывает вопрос, который она собиралась задать. Это первый звук из внешнего мира, который он слышит, и почему-то у него в горле застревает сдавленный всхлип. Через какое-то время это место и правда стало казаться ему могилой. Холодно, сыро, больно и одиноко, как будто реального мира больше не существует. Он был в царстве страданий, смерти, и больше ничего не существовало. Девушка так и не задаёт свой вопрос, и вскоре раздаются шаги. Когда она снова начинает говорить, её голос звучит ещё дальше, чем раньше, и она говорит на языке, которого он не знает, но смутно узнаёт по телефонным разговорам Осаму, которые иногда подслушивал. Воспоминания об этом одновременно причиняют ему боль и злят. Боль, потому что его сердце всё ещё ноет из-за их ссоры, и он всё ещё чувствует себя виноватым за то, что искал ответы на свои вопросы за спиной у Дазая, и за то, что подорвал его доверие. И вгоняют в ярость, потому что если бы он хотя бы подозревал, что такое может произойти, то успел бы морально подготовиться. Если ему предстояло пострадать из-за Дазая, то он должен был знать. И так же это охринеть как несправедливо, что он должен страдать из-за прошлых дел Осаму... Ну, или вернее из-за того, кем был Дазай в прошлом. Если бы он знал это с самого начала... Возможно, он бы не остался с ним. Возможно, он бы предпочёл безопасность своим чувствам. Возможно, он бы предпочёл семью своим отношениям. Но теперь, как ни крути, уже слишком поздно, и из-за того, что у него не было выбора, не было даже шанса, за его страданиями скрывается ярость. Честно говоря, к черту Осаму Дазая. Разговор, который ведёт его похитительница, заканчивается резким согласным звуком, после чего раздаётся звук захлопывающегося телефона. Должно быть, это одноразовый телефон, потому что в наше время мало у кого из знакомых Чуи есть раскладушка. – Похоже, сегодня твой счастливый день. — вздыхает девушка с досадой в голосе. На этот раз её шаги звучат громко и агрессивно, как будто она чем-то недовольна, и идёт обратно к нему. Лично Чуя мог бы поклясться, что это, пожалуй, один из его худших дней, но, наверное, всё зависит от точки зрения. Его никто не спрашивает, так что он благоразумно держит своё мнение при себе. И это хорошо, потому что в следующий момент к его руке прижимается что-то острое и холодное, и он инстинктивно напрягается, думая, что все его мучения закончатся прямо сейчас... Верёвки, удерживающие его руки, перерезаны, и он едва не падает, когда его руки безвольно опускаются по бокам, полностью онемевшие из-за нарушенного кровотока. Что происходит? Почему его развязывают? Разве людей не отпускают только перед тем, как убить? Так бывает в кино, и это всё, на что он сейчас может рассчитывать. Он точно не ожидал, что его развяжут в ближайшее время или вообще когда-нибудь. – Шагай давай. — огрызается девушка, хватая Чую за плечо, и таща за собой. Должно быть, она выше его ростом или очень быстро ходит, потому что она практически тащит его из комнаты. Парню ничего не остаётся, кроме как идти за ней, когда он ничего не видит, ему до жути холодно, и он почти оглох, с онемевшими от притока крови руками, и такими холодными ногами, что он их почти не чувствует, и с бешенно колотящимся сердцем. – Куда мы идём? — хрипло спрашивает он, осмелившись заговорить. Говорить больно, горло саднит от воды, которую залили в нос, но это ерунда по сравнению с пульсирующей болью в висках. Раздаётся неодобрительное цоканье, и девушка снова тянет его за руку. – Ты сейчас познакомишься с очень важным человеком. Советую тебе следить за языком, иначе я тебе его отрежу. Конечно. Чуя — хороший парень, разумный, у него нет причин грубить. Хотя он бы не захотел встречаться с 'кем-то важным', если бы мог выбирать. С него хватит 'важных людей', он просто хочет домой. – Лестница... — единственное, что успевает сказать он, прежде чем его ботинок ударяется о бетонную ступеньку и он едва не падает лицом вниз. Только её рука на его плече удерживает его в вертикальном положении. Она на удивление крепко держит его, пока они поднимаются по лестнице, не обращая внимания на его спотыкания и неуклюжие движения. Ему приходится бежать изо всех сил, чтобы не отстать, и трудно подниматься по лестнице, когда он её не видит, а перил нет, и ему не разрешают идти в своём темпе, но он каким-то чудом умудряется не упасть, и не сломать себе нос вдобавок ко всему остальному. Он не знает, сколько ступенек нужно преодолеть и как далеко тянется коридор, но слышит, как вызывают лифт и как с механическим жужжанием открываются двери. Значит, они поедут наверх? В другую часть здания? Он бы предположил, что где-то есть потайной подземный ход, потому что они, скорее всего, не хотят афишировать наличие подземной комнаты пыток. По крайней мере, он так думает, но может ошибаться. Он просто надеется, что с его головы скоро снимут мешок, потому что он всё ещё мокрый, и ему приходится наклоняться вперёд, чтобы он не прилипал ко рту и носу и он мог дышать. Он ничего не видит, и его нервирует, что его тащат куда-то, пока он беззащитен. Страх пульсирует в нём, как ненавистный, но привычный друг. Теперь, когда он развязан, он мог бы врезать этой стерве. Но он не уверен,что это ему сильно поможет, учитывая, что он ослаб, и у него онемели руки, но... Он мог бы. Может, это и не привело бы ни к чему, кроме новых мучений, но хрен с ним. Неужели он и правда будет просто стоять здесь и терпеть пытки, когда у него есть возможность бороться? Когда он очнулся со связанными руками, это была другая история, но теперь... он может что-то с этим сделать. Он хочет что-то с этим сделать, потому что от одной мысли о том, чтобы сдаться без боя, ему хочется закричать. Именно поэтому он стал чемпионом по дзюдо, и как только к нему вернётся чувствительность в руках, он обязательно что-нибудь предпримет. Удивительно, сколько жизненных сил и боевого духа в нём проснулось теперь, когда его развязали. Лифт взмывает вверх, и он пытается сосчитать этажи по времени подъёма, слегка сгибая пальцы. Они такие холодные, что ему больно двигать руками из-за затекших мышц, но здесь, наверху, теплее, и чем больше он двигает руками, тем легче ему становится. То же самое он проделывает с пальцами ног в промокших кроссовках, шевеля ими, и пытаясь вернуть чувствительность. Если девушка попытается запереть его в другой комнате для пыток, снова связать или сделать что-то в этом роде, то он ей врежет. Подъём на самый верх занимает много времени, и его скрашивают забавные звуки музыки, доносящиеся из лифта. Девушка снова молчит, её рука крепко сжимает его предплечье, но в остальном она спокойна. Это кажется зловещим предзнаменованием, как будто она готовится к следующей череде событий. Как будто ему тоже следует к чему-то готовиться. Затем лифт останавливается с чересчур радостным звуком прибытия, и он напрягается, ожидая, что его вышвырнут из лифта или кто-то схватит его, и вытащит наружу... Но ничего не происходит, кроме того, что девушка сама делает шаг вперёд и уводит Чую за собой. За пределами лифта царит тишина. Абсолютная тишина, из-за которой каждый их шаг отдается эхом, как будто они находятся в пустой комнате. Лучше комната, в которой ничего нет, чем комната, полная жестокости, верно? Должно ли это быть хорошим знаком? Стоит ли радоваться, что он ничего и никого не слышит? Не все ведут себя так тихо, как эта девушка, и он напряженно вслушивается, так что в голове даже начинает болеть, но он не слышит даже чужого дыхания. Похоже, они все ещё одни. Он чувствует, как девушка рядом с ним подаётся вперёд, протягивает руку, и тут раздаётся звук открывающейся двери. Не успевает он опомниться, как его толкают вперёд, едва не швыряя лицом вниз, и он вскрикивает. Его руки с силой ударяются об пол, он едва успевает сгруппироваться. Острая боль пронзает правое запястье, рука едва выдерживает его вес. За его спиной двери снова с грохотом захлопываются. Он пытается подняться, прижимая правую руку к груди, и с трудом встает на ноги. Сердце бешено колотится в груди, мысли путаются, он не понимает, откуда ждать следующего удара, и готовится к худшему. Ничего не происходит, и он без происшествий поднимается на ноги. – Можешь снять мешок. — говорит кто-то в глубине комнаты. Голос ниже, чем у девушки, человек лучше говорит по-японски, и его акцент не так заметен. Голос кажется знакомым, он уже дважды его слышал. Или трижды. Фёдор. Чуя тянется вверх, хватает мокрую тряпку, которой была накрыта его голова, и срывает её с себя. Руки чувствуют отвращение, вода стекает по ладоням и запястьям. Он стягивает с себя мешок. Свет бьёт ему в глаза, такой яркий, что он щурится. От облегчения, что он снова может видеть, он едва не задыхается, и быстро моргает, чтобы убрать из глаз слишком яркие звезды. Тканевый мешок с отвратительным хлюпаньем падает на пол. Когда его зрение наконец проясняется, после тридцати секунд мучительного ужаса, в течение которых он был беспомощен и ждал поимки, перед ним предстает богато обставленный роскошный кабинет, отделанный в пурпурных и черных тонах. Сама картина богатства и власти, а во главе всего этого, уверенно восседающий за большим столом, — сам Фёдор Достоевский, с хищной улыбкой и дьявольским взглядом. – Я недооценил тебя, Накахара Чуя. — говорит он так, будто это что-то значит. Он берёт бутылку, стоящую на краю стола, достает две рюмки, и ставит их перед собой. Открыв бутылку, он наливает в каждый стакан одинаковое количество прозрачной жидкости. – Выпьешь со мной? Наверное, не стоит пить из рук человека, который пытал его водой, но Чуе бы не помешало. Что ему ещё терять? Он медленно подходит ближе, настороженно глядя на Фёдора. Он не совсем понимает, что тот имеет в виду, когда говорит, что недооценивал его, учитывая, что Чуя выдал все свои секреты и поделился всей доступной ему информацией, но что он знает? Может быть, он знал больше, чем ожидал Фёдор. Он опускается на один из предложенных стульев, и слегка морщится, когда мокрые штаны прилипают к коже и противно хлюпают под ним. Рюмка пододвигается ближе, и Чуя подозрительно щурится. Он видел, как её наливали, и видел чистые рюмки, но не уверен, что алкоголь не отравлен. Словно почувствовав его недоверие, Достоевский со знающей ухмылкой поднимает свой бокал, и выпивает его залпом. Ну и... Чуя сейчас не должен пить. Это в принципе опасно, и ему нельзя смешивать алкоголь с лекарствами, но... Да пошло оно всё, верно? Он не хочет умирать трезвым, и не то чтобы его кто-то искал, и не то чтобы он мог силой прорваться сквозь толпу, чтобы выбраться из здания. Он просто не может, и, знаете, может, он и не заслуживает этого после того, как разболтал все семейные тайны, как будто это сущие пустяки. Вздохнув, он наклоняется вперёд, и берёт рюмку. Принюхивается и морщится от резкого запаха. Неудивительно, что у Фёдора хороший алкоголь. Задержав дыхание, он выпивает все залпом. Напиток обжигает горло, и тяжело ложится на пустой желудок. Он до сих пор не понимает, который час, но, судя по тому, что видно за окном, уже темно. Судя по этому, а также по урчанию в животе, уже поздно. Время ужина давно прошло, и, наверное, сейчас он уже лежал бы в постели с Даз... С трудом сглотнув, жалея, что ему нечем запить, он осмеливается спросить: – Зачем вы меня похитили? Он ожидал... Что это будет классический монолог злодея, в котором Фёдор излагает свои планы и злорадствует по поводу своей победы, и всё в таком духе. Или он посмеётся в лицо Чуе, прежде чем рассказать, что собирается с ним сделать. Он не ожидал, что Фёдор с тяжёлым вздохом откинется на спинку стула и нальёт себе ещё. Помахав бутылкой перед Чуей, он снова предлагает ему выпить. Теперь он отказывается, уже чувствуя, как в желудке разливается неприятное тепло. Он не хочет напиваться, а учитывая, насколько пуст его желудок, это не займет много времени. – Ты особенный, Чуя. — говорит он, покручивая водку в бокале. — С Осаму я справлюсь. Я был готов даже к встрече с Портовой мафией. Но Вооруженное детективное агентство? Интересно, что же в тебе такого особенного, что из-за тебя чуть ли не весь город на взводе? От этой речи у него перехватывает дыхание. Потому что... Он не думал, что его не любят, но ни одна из его сестёр не знала, где он, а Дазаю либо было всё равно, либо он не знал, что его похители, и просто... Он просто не знал, что его будут искать. Он убедил себя, что никто не придёт, и что останется умирать в одиночестве. Что к тому времени, когда кто-то поймёт, что происходит, будет уже слишком поздно. Вопрос срывается с его губ неосознанно, от шока и облегчения он не может сдержаться. – Осаму ищет меня? В ответ он приподнимает идеально очерченную темную бровь. – А ты думал, что нет? Накахара не отвечает, на языке у него остается привкус алкоголя, потому что... Потому что он действительно думал, что Дазай не станет этого делать. Не потому, что считал Осамк плохим человеком или думал, что ему всё равно, а потому, что Чуя настолько подорвал его доверие, что он не стал бы его спасать. Что это было бы равноценной платой за то, что сделал Чуя — за то, что сделали они оба, — и что он это заслужил. — Бедный Осаму...— вздыхает Фёдор, неодобрительно качая головой. — Никто никогда ему не верил. Все только и ждали повода, чтобы заподозрить его в предательстве. Мне почти ничего не пришлось говорить, чтобы ты поверил, что... как там было? Он был серийным убийцей, который втёрся к тебе в доверие, чтобы убить? Ты очень наивный. Чувство вины ледяной змеёй стекает по спине Чуи. Это больно, потому что это правда. Всего за пятнадцать минут разговора он усомнился во всём, что знал о Дазае. Все, что Дазай ему показывал и рассказывал, все его заботливые поступки вдруг оказались под вопросом. — Зачем вы мне это говорите? — спрашивает Чуя, не обращая внимания на колкость Достоевского. — Если Дазай ищет меня, то почему мы разговариваем, а не… Он обрывает себя на полуслове, потому что не хочет наводить Фёдора на мысль о том, что его можно убить, или даже напоминать ему о такой возможности. Но, судя по тому, как широко расплывается его кривая улыбка, он уже все знает. – Это мой последний шанс поговорить с тобой, и я решил воспользоваться им по максимуму. — говорит Фёдор, сложив руки на животе. Несмотря ни на что, от него исходит спокойная, уверенная аура. Чуя цепенеет, у него перехватывает дыхание. — Вы собираетесь... Он даже не может сказать этого. Когда он был убеждён, что его не ждёт ничего, кроме боли, мысль о смерти приносила облегчение. Это было лучше, чем оставаться там, внизу, с девушкой, которая теперь исчезла, и её нигде не видно, и он почти хотел этого. По крайней мере, тогда бы всё закончилось. Но теперь у него есть надежда, и он не хочет умирать. Он хочет вернуться домой, он хочет... Он хочет снова увидеть Осаму. Сейчас их отношения под большим вопросом, но он хочет снова его увидеть. Обнять его, поцеловать. Он хочет снова увидеть своих сестёр. Он не готов к смерти. – Ты спрашиваешь, собираюсь ли я тебя убить? Чуя смотрит на него, стараясь не показать страх, который стремительно нарастает в его душе. — Заманчиво, но нет. Хотя идея проучить Дазая привлекательна, я не хочу, чтобы вся моя работа пошла насмарку. Я не ожидал, что в дело вмешается Агентство, и это ошибка, которую я не могу исправить. Так что тебе повезло. Я тебя отпущу. Чуя откидывается на спинку стула, испытывая такое сильное облегчение, что у него кружится голова. Он слишком измотан, чтобы думать о том, не обман ли это. Он вернётся домой. Он будет в безопасности, снова увидит рассвет и Осаму. Снова увидит своих сестёр, Йоко и Баки. Снова увидит всех своих друзей. И тут ему кое-что приходит в голову. — Тогда почему ты сказал, что это наш последний шанс поговорить? Не то чтобы я хотел с тобой разговаривать, но если ты все ещё собираешься работать с Дазаем, то... В его глазах вспыхивает огонёк, и Чуя понимает, что наконец задал правильный вопрос. – Учитывая, скольких людей я настроил против себя этим поступком, я возвращаюсь домой. Я сделал здесь достаточно, и теперь пришло время моей дочери проявить себя. Чуя моргает. – У вас есть дочь? – О да. Ты с ней уже встречался, хотя, кажется, она тебе не понравилась. На некоторых она производит не очень хорошее впечатление. О. Теперь до него дошло. Похожие акценты, ломаный японский, вопросы, телефонный звонок. Это она, та самая девушка которая была в восторге от того, что подвергает его пыткам с помощью воды. Какая чудесная семья. Конечно, теперь, когда Чуя уверен, что Фёдор не причинит ему вреда и не покалечит его, он начинает вести себя немного смелее. Голова все ещё раскалывается, и это его раздражает. — Разве это не трусость? Оставить свою дочь разбираться с последствиями того, что вы натворили. У вас что, жены нет? Разве она не разозлилась бы, что вы подвергаете ребёнка опасности? Достоевский усмехается, его улыбка становится всё шире. Он откидывает черные волосы с лица. Серебряные кольца на его пальцах сверкают в свете потолочных ламп. – Поверь мне, Ника вполне способна постоять за себя. Она давно мечтала прикончить Дазая И, что ещё важнее, всем известно, что мафия питает слабость к вербовке детей в организацию, так как их разумом проще манипулировать. Она ребенок? Она не может быть намного младше его, учитывая, какая она высокая и сильная, но он не может представить, чтобы ребенок делал с ним то, что она делала, не говоря уже о том, чтобы брать ответственность за целую организацию. Это... Это плохой пример для подражания. — Но жены у меня нет, если тебе интересно. — продолжает Фёдор, оценивающе глядя на промокшего и взъерошенного Чую, отчего тот чувствует себя грязным. – А как же её мама? Почему вы позволяете ребёнку... заниматься всем этим? Я имею в виду, вам что, всё равно? Ещё одно «ц-ц-ц», и неодобрительное покачивание головой. – Конечно, мне не всё равно. Но мы оба – не такие мягкотелые, как ты. Жажда власти у неё в крови. Это её законное место, и она стремилась к нему с того дня, как умерла её мать. Чуя не может в это поверить, но, наверное, он не в том положении, чтобы рассуждать о морали с преступником, который его похитил и пытал. Такой разговор вряд ли закончится чем-то хорошим для него. Конечно, Фёдор мог пообещать, что не убьёт его, но он ничего не сказал о его сёстрах, так что лучше вести себя хорошо, пока он не предупредит их. — Сочувствую вашей утрате... — бормочет он, склонив голову. Он хочет, чтобы этот разговор поскорее закончился. Пусть Фёдор скажет, что хотел, а потом Чуя... Выйдет на улицу и найди телефон-автомат или что-то в этом роде. У него нет своего телефона, и он не знает, где он находится. Может, кто-нибудь на улице одолжит ему свой. — Да, это была очень трагическая история. Её убил один из моих врагов в Москве. Ника была совсем юной. Совсем маленькой девочкой. — говорит Достоевский, наливая себе ещё, и поднимая бокал в молчаливом тосте, прежде чем осушить его. Взгляд его по-прежнему острый, как бритва, несмотря на то, что за десять минут он выпил три рюмки — Чуя это видел. Должно быть, у него невероятная устойчивость к алкоголю. – Мне жаль. — повторяет Чуя, не зная, что ещё сказать. Он не рад, что кто-то погиб, и, конечно, может посочувствовать этой женщине, но брак с криминальным авторитетом сопряжён с риском. Конечно, Накахара надеется, что она это понимала. (Ирония такого образа мыслей не придёт ему в голову до тех пор, пока он не окажется в саду под открытым небом во Франции, всего в полутора километрах от престижной винодельни, с кольцом на пальце.) — О, не стоит. — говорит русский босс, махая рукой с очаровательной улыбкой. — Она знала, на что идёт. Она знала, что будет, если её измену раскроют. Должно быть, замешательство отразилось на его лице, потому что Фёдор продолжает с озорной самодовольной ухмылкой: – Анна была убита своим мужем, когда тот узнал, что дочь, которую он воспитывал, не является ему родной. О. Это... Это, конечно, интересно. Он не уверен, что смерть — подходящее наказание за измену мужу и рождение ребёнка от другого мужчины, но... Что знает Чуя? Он не русский, не богатый и не влиятельный, не глава преступной организации. Он просто обычный парень, и его первой реакцией, скорее всего, будет не убийство, а... Поход к психологу? Развод? Раздел имущества? — Это, э-э... печально..— протягивает Чуя, вообще не зная, что можно на это ответить. Интересно, что он должен сказать по этому поводу, ведь он явно не ожидал затянувшегося, почти вежливого разговора со своим похитителем. Он должен быть милым или просто... сидеть здесь и неловко молчать? — Ты должен понимать, что, если ты расскажешь об этом Дазаю, Ника очень расстроится. Она не... очень понимающая, когда дело касается подобных вещей. Чуя проводит рукой по лицу, он в полном замешательстве и вот-вот расплачется. – Зачем вы мне это рассказываете, если потом просите никому не говорить? Это бессмысленно. Он чувствует себя крысой в клетке, которая пробирается через лабиринт, чтобы добраться до еды, и надеется, что её не ударит током. Его дразнят, обманывают и играют с ним просто ради забавы, чтобы посмотреть, как он корчится от стыда. – Всё просто, солнышко — я хочу посмотреть, насколько хорошо ты слушаешься. Ты, должно быть, очень хорош, раз Осаму так в тебя влюблён. — отвечает он, и от этих слов у него непроизвольно морщится нос. Раньше мысль о том, что Фёдор заигрывает с ним, могла показаться привлекательной, но не сейчас. Сейчас это заставляет его чувствовать себя загнанным в угол, потому что он явно не может послать этого человека куда подальше. — Считай, это страховкой. Если ты заговоришь с Осаму о её матери, то Ника обязательно об этом узнает. Верно. В этом есть смысл. Достоевский вздыхает, не дождавшись ответа, и наливает себе ещё. Тёмно-фиолетовая рубашка в тон его тёмным глазам. — Ты не очень разговорчив, да? — Что-то, — говорит Чуя, глядя на него, — мне не до разговоров. — Понятно, но, по крайней мере, развлеки меня, пока мы ждём. — разочарованно отвечает Фёдор. Он говорит как профессор, читающий лекцию студенту-асоциалу. Слишком непринуждённо для такой ситуации. – Ждём чего? В этот момент за дверью, в которую вошёл Чуя, раздаётся шум, похожий на крики и приглушённый выстрел. От этого звука он вздрагивает, сердце в груди бешено колотится. Фёдор, похоже, не удивлён, он лишь склоняет голову набок. — Его. Дазай. Осаму здесь, он пришёл за ним. Сердце Чуи колотится совсем по другой причине, и он, широко раскрыв глаза, оборачивается на дверь. Несмотря на то, что шум снаружи становится все громче и должен бы пугать, учитывая всё, через что ему пришлось пройти... Он не чувствует ничего, кроме облегчения, такого сильного и всепоглощающего, что на глаза наворачиваются слёзы. От ощущения воды на лице, когда слёзы текут по щекам, в нем вспыхивает страх, но он быстро проходит. (Пока что.) Шум снаружи резко нарастает, слышится звон бьющегося стекла. После этого все затихает, и Чуя чувствует, как его тело повисает в наступившей тишине, а всё внимание приковано к двери, вибрирующей от предвкушения. Дверь с грохотом распахивается, и в проеме появляется Осаму в берцах до колена. Они кажутся тяжёлыми, и каждый его шаг звучит оглушительно, когда он входит в кабинет. Наконец-то. Конец близок.