Bad Habits

На мгновение ему кажется, что он ослышался. Или что это была оговорка, или что Дазай сейчас посмеётся и объяснит, что это не то, что он на самом деле имел в виду. Но когда он поворачивает голову, и смотрит на Осаму через плечо, тот смотрит на него спокойно, ясно и открыто. Он ничего не говорит, когда Чуя смотрит на него пристальным взглядом. Он на самом деле это сказал. Он имел в виду именно это. Он хотел, чтобы Чуя это услышал. На мгновение его переполняет радость. Ему впервые в жизни признаются в любви. Его первый парень впервые говорит ему, что любит его, и Чуя тоже его любит. Как тут не радоваться? Это всё, о чём он когда-либо мечтал, и, может быть, это не та жизнь, которую он себе представлял, но... Здесь, с Дазаем, он счастлив. Но радость быстро угасает... И на смену ей приходит гнев, потому что... Как он посмел? Как он вообще посмел вот так ему об этом сказать? Он что, думает, что все страдания, через которые прошёл Чуя, можно компенсировать запоздалым признанием? Он что, на самом деле думает, что это всё исправит? Что Чуе станет легче? Как он посмел сказать ему что-то настолько важное, после такого колоссального потрясения? Теперь Чуя никогда не сможет забыть этот момент. Это был первый раз, когда кто-то признался ему в своих чувствах, и он никогда этого не забудет. Он никогда не сможет забыть об этом, и каждый раз, когда кто-то будет спрашивать, как именно ему признались в чувствах, он будет вспоминать... Именно этот момент. — Нет. — шипит он, почти удивляясь тому, сколько кипящей ярости звучит в его голосе. — Ты не имеешь права говорить мне это сейчас. Тем более, после того, что ты мне наговорил...И после того, что со мной случилось. Гнев — настоящий, искренний гнев, идущий от души, — это разложение. Это как будто что-то живёт внутри человека, оно дышит и имеет зубы. Оно берет верх, превращая руки в орудия разрушения, превращает зубы кровавые клыки, режет язык тяжестью слов, слетающих с губ, и разъедает весь организм изнутри. Гнев превращает человека в монстра. И самое ужасное, что в конце концов, когда всё сказано и сделано под действием гнева... винить можно только себя. Монстра не существует. Существует только человек, в худшем своём проявлении, уничтожающий всё что дорого сердцу. – Я знаю. — отвечает шатен, его лицо по-прежнему невозмутимо, несмотря на внезапный гнев Чуи. Это несправедливо, что он выглядит таким спокойным и собранным, в то время как Накахара чувствует себя так, будто его разрывает изнутри, будто его грудь — это гравитационная звезда, которую разрывает на части чёрная дыра. О, так он знает? В ярости Чуя делает шаг вперёд, и бьёт себя кулаком в грудь. – Если знаешь, тогда какого хрена ты мне об этом говоришь?! Может быть, это несправедливо, и, возможно, Чуя потом об этом пожалеет, но если бы Осаму сказал это буквально на двенадцать часов раньше, то его бы не похитили. Его бы не пытали водой, и он бы не рисковал жизнями своих сестёр. Это всё его вина, и это очень несправедливо, что Дазай ведёт себя как ни в чём небывало, в то время как Чуе приходится разбираться с последствиями и чувствовать себя так, будто он вот-вот сломается. Подняв подбородок, Дазай демонстрирует упрямость, которая обычно скрыта от посторонних глаз. Он не то чтобы спорит с Чуей, просто отказывается брать свои слова обратно. – Потому что мои чувства к тебе правдивы, и ты должен это знать. Это... – Замолчи. Просто... замолчи...— шепчет Чуя, и его голос срывается на последнем слове. Это уже слишком. Всего слишком. Слишком много боли, много страданий, много новой информации, и всё это просто... Переполняет его. Он довольно хорошо держался, учитывая все обстоятельства, но теперь весь этот тщательно выстроенный самоконтроль рушится. В горле у него нарастает резкий крик, лицо искажается, эмоции накатывают, как волна, и их уже не сдержать. И несмотря на то, как он зол на Осаму сейчас, как сильно он его обидел, как это всё несправедливо... Он по-прежнему тот, с кем Чуе становится легче, тот, к кому Чуя автоматически тянется, когда ему нужно утешение. Когда ему нужно, чтобы его обняли и успокоили. Как бы сильно Дазай ни обижал его, Чуя всегда вернётся, когда снова будет в нём нуждаться. Он крепко обнимает Дазая, словно его притянуло к нему силой гравитации. Уткнувшись лицом в его грудь, он заслоняет собой большую часть света, но ему уже всё равно. Первый всхлип, вырвавшийся из его груди, звучит жёстоко. Он сотрясает все его тело с почти неистовой силой. Рыдание обжигает пересохшее горло, и на глаза наворачиваются слёзы. Все эти сдавленные крики и душераздирающие рыдания после этого не легче вынести. Это неумолимый поток эмоций, под которым Чуя не может ничего сделать, кроме как слепо прижаться к Дазаю и сделать хриплый вдох, прежде чем истерика снова накатывает, как приливная волна. И так снова и снова, пока из него не вырываются настоящие рыдания. Руки шатена легко обхватывают его. Они достаточно крепкие, чтобы он чувствовал себя в безопасности, но при этом не ощущал себя в ловушке. Одна рука Дазая поддерживает его за спину. Другая скользит по его волосам, обхватывает затылок, и прижимает его к себе. Он даёт ему почувствовать, чо принимает Чую со всеми его эмоциями, и не закрывает на них – Тише, котёнок... — слышит он над собой, и его успокаивающе гладят большим пальцем по лопатке. — Я рядом. Это бессмысленная, почти ничего не значащая банальность, которая не должна значить так много, как сейчас. Но это работает, и это немного успокаивает его. Немного, но достаточно, чтобы он цеплялся за Дазая ещё сильнее, впиваясь ногтями в его спину, чтобы хоть как-то придвинуться ещё ближе. Немного, но достаточно, чтобы он сходил с ума от мысли, что Дазай может его отпустить, что он снова останется один, немного, но достаточно, чтобы он боялся одиночества. Дазай не отпускает его ни на секунду. Он просто обнимает его, пока тот плачет, пока избавляется от напряжения и боли последних шестнадцати часов. Пока он оплакивает ужас, случившийся с ним, ссору с Дазаем, пока он осмысливает всё, что узнал сегодня. Вскоре Чуя выбивается из сил. У него просто нет сил плакать дальше. Из-за пережитых эмоций, долгого бодрствования, и затянувшейся болезни он быстро выматывается. Вскоре он уже еле держится на ногах, а его рыдания сменяются всхлипами. Дазай — надёжная опора, о которую Чуя может опереться и знать, что не упадёт. Он не двигается и ничего не говорит, только успокаивающе поглаживает Чую, ожидая, когда тот сделает первый шаг. Облизывая губы, Чуя прерывисто вздыхает. Его лицо мокрое. Он чувствует это покалывающее, ползучее ощущение, от которого не может избавиться. Этого недостаточно, чтобы впасть в панику, но он это чувствует. – Я хочу к Йоко. — бормочет он в конце концов, чувствуя, как всё его тело ноет. Ему не хочется ни мыться, ни разговаривать. Он просто хочет спать. – И к Баки. – Хорошо. — говорит Дазай, убирая руку с его волос. — Дай мне закончить с мытьём твоих волос, а потом я тебе отпущу. Чуя не сопротивляется и не соглашается. Он просто стоит, тяжело дыша и борясь с наплывом сонливости, и позволяет Осаму тщательно смывать с его волос кондиционер. Возможно, он мешает процессу, отказываясь двигаться, но Дазай не жалуется. Один из побочных эффектов его мини-приступа — то, что его лицо почти чистое. Последние пятна грязи стираются влажными кончиками пальцев Дазая. Когда он полностью смывает с себя пену, Дазай выключает воду, и возвращает лейку на место. Он мягко выталкивает Чую из душа, заворачивает его в теплое полотенце и медленно вытирает. Осаму дал одну из своих рубашек, и нижнее бельё. Это то, в чём обычно он ходит, находясь у Осаму дома, и при виде такого комплекта одежды, уголки его губ слегка приподнимаются. Вернувшись в спальню, Чуя видит, что Баки вальяжно раскинулся на подушке. Он выглядит спящим, но мурлычет так громко, что Чуя слышит его даже на расстоянии. Он забирается в постель, и едва сдерживает слёзы от того, какой он мягкий и тёплый. Это идеальное место, чтобы погрузиться в сон, окутанный нежностью и теплом. Дазай кладёт руку ему на плечо, останавливая его. Чуя бросает на него взгляд, слишком усталый, чтобы злиться, но всё же с искоркой ма́лого раздражения. – Я знаю, ты сказал, что голова тебя уже не беспокоит. — начинает он, явно нервничая. — Но ничего страшного, если я позвоню кому-нибудь из своих друзей, у кого есть некие познания в медицине, просто чтобы убедиться? Я не хочу давить на тебя или заставлять тебя чувствовать себя неловко, просто... так мне будет спокойнее. В глубине души Чуя хочет сказать ему «нет», что он слишком устал и хочет лечь спать. Он сомневается, что Осаму станет спорить, но знает, что встревоженный Дазай будет очень беспокоиться. Он будет суетиться и переживать и, скорее всего, не сможет уснуть из-за этого. Кроме того, ему самому было бы неплохо это выяснить. Он чувствует себя... нормально, в основном просто выжатым как лимон и измотанным во всех смыслах этого слова, но он не хочет рисковать. Вздохнув, он кивает. В последний момент он меняет направление, и садится рядом с Баки, перекладывая кота к себе на колени. Баки протестующее мяукает, но быстро устраивается у него на руках. Йоко запрыгивает на кровать, словно почувствовав, что момент не самый радостный. Она подходит к Накахаре, чтобы обнюхать его, и тычется головой ему в руку, безмолвно и почтительно требуя, чтобы её погладили. Слегка улыбнувшись, Чуя гладит её по голове, чтобы почесать за ушком. Она требовательная, поэтому скулит, но когда она плюхается на кровать рядом с ним, от неё исходит такое тепло, что это успокаивает. Дазай на несколько минут отходит в сторону, давая им возможность устроиться поудобнее. Он переоделся в свою обычную одежду — чёрные джоггеры, которые выглядят слишком официально для сна, и простую футболку — и достаёт из кармана телефон, чтобы позвонить. Баки потягивается, поджав лапы и прижав их к мордочке. Его хвост щекочет нос Йоко, заставляя её чихать. Он мурлычет в ответ, словно злорадствуя, что ему досталось место на коленях, а ей приходится лежать рядом, прижавшись головой к ноге его хозяина. Чуя хотел услышать, с кем именно говорит Осаму, и теоретически, мог бы подслушать, но этого не делает. Он слишком устал, чтобы думать об этом, и едва держится на ногах, чтобы не заснуть. Особенно когда Баки прижимается к нему, как всегда, когда Чуя спит. Однако он слышит, как звонок заканчивается, короткое «до свидания» и «спасибо», после чего Дазай отнимает телефон от уха. Повесив трубку, он снова засовывает телефон в карман и возвращается на своё место. Он присаживается на край кровати, глядя на Чую искренним взглядом. Его карие глаза бездонны, как медовый колодец, в который он мог бы легко упасть. – К нам кое-кто приедет. – говорит он, протягивая руку, чтобы провести кончиками пальцев по колену Чуи. – Её зовут Йосано Акико. Но она... тесно знакома с твоей сестрой, так что, вероятно, можно с уверенностью предположить, что Коё тоже приедет. Я ей не звонил, но подумал, что тебе стоит знать. О, еще одна тайна, которую его сестра от него скрывала. Ему это надоело. Почему ему никто не доверяет? – Я не хочу сейчас её видеть... — бормочет он, закрывая глаза. Ему нужно время, чтобы осмыслить то, что он сегодня узнал. Время, чтобы обдумать вопросы, время, чтобы дать выход кипящему внутри гневу, чтобы он не наговорил лишнего. — Хорошо. — отвечает Дазай, поджав губы. — Я скажу ей, что тебя лучше не беспокоить. А что насчёт Йосано? Я могу попробовать позвонить кому-нибудь другому, если хочешь. Честно говоря, Чуе сейчас всё равно, хотя его трогает то, как Дазай об этом спрашивает. Сейчас ему важнее всего как можно быстрее пройти обследование, чтобы лечь спать. На самом деле ему всё равно, кто это сделает, лишь бы Осаму доверял этому человеку. — Нет, всё в порядке. — бормочет он, пожимая плечами. Карие глаза на мгновение задерживаются на его лице, оценивая выражение. Дазай пытается понять, не притворяется ли он, что согласен, хотя на самом деле, Чуя не притворяется. Когда шатен не замечает ничего подозрительного, он благодарно улыбается ему. Это одна из любимых улыбок Чуи — кривоватая, с одной ямочкой на щеке, маленькая, милая и искренняя. Это как луч солнца в темноте, как огонек, от которого разгорается искра тепла. Кончики пальцев снова скользят по его обнаженному колену, очерчивая сустав под кожей. — Хорошо. Можно я приведу в порядок твои волосы, пока мы ждём? Чуя собирался лечь спать, вообще не расчёсывая волосы, хотя и понимал, что это плохая идея. Он даже не нанёс на волосы свои обычные средства, так что утром проснётся с запутанными волосами. Но это проблема для будущего Чуи Накахары. Или, кажется, для Дазая. Он снова слегка кивает и берёт Баки на руки, чтобы уткнуться лицом в его мягкий мех. После купания, которое он устроил ему пару недель назад, кот стал еще более мягким и блестящим, и от него всё ещё слегка пахнет лавандой. Так приятно просто держать его в руках и вдыхать его запах. Чувствовать, как Йоко радостно дышит у его пятки, и знать, что она рада его видеть. Осаму уходит, и через мгновение возвращается с расчёской с редкими зубьями, которой Чуя расчёсывает волосы после мытья. Забравшись на кровать, он устраивается позади Чуи, положив одну ногу на его бедро, а другую прижав к себе, потому что Йоко не двигается с места. Дазай начинает с кончиков, тщательно прочесывая все спутанные пряди. Он очень осторожен — держит расчёску над узлом, разделяет пряди одним зубцом и работает небольшими участками, — что Чуя не чувствует ни одного движения его руки. Это такая маленькая и простая забота, но она кажется огромной. Это не какой-то грандиозный жест, не то, что заставило бы большинство людей восхищаться. Это просто желание убедиться, что Чуя в чистоте и что о нем заботятся, что ему комфортно. Забота о нём, когда Чуя слишком устал и ему слишком больно, чтобы делать это самостоятельно. Это значит... Очень много. Это значит, что он заботится, даже когда это тяжело, даже когда у них не всё идеально, даже когда Чуя злится, обижается и ведёт себя грубо, даже когда Дазай, надо признать, ведёт себя как болван. Благодаря этому Чуя чувствует, что о нём по-настоящему заботятся. К тому времени, как Дазай заканчивает заплетать волосы в свободную косу и перевязывает её резинкой на запястье, телефон Осаму вибрирует. Он достаёт его из кармана, чтобы проверить, кто именно ему звонит. – Они приехали.— говорит он, снова выглядывая из-за спины Чуи. Чуя скучает по его теплому телу, прижимающемуся к его спине, но ничего не говорит, когда Дазай выходит из комнаты. Он слышит, как тот спускается по лестнице, чтобы впустить свою подругу. Йоко поднимает голову, и настороженно смотрит на дверь, прищурившись. Она напряжена и ждёт повода, чтобы броситься в атаку. Даже рука Чуи, гладящая её по ушам, не помогает ей расслабиться. На этот раз он не узнает шаги, поднимающиеся по лестнице. Они легче, чем у Дазая, медленнее и звучат более размеренно. Должно быть, это та самая подруга Дазая, которая должна обследовать Чую. Снизу доносится шум. Что-то очень похожее на приглушенные крики, явно кто-то пытается говорить потише, но все равно злится. Похоже на голос его сестры, и похоже, она в бешенстве из-за того, что Осаму не пускает её наверх. Так ей и надо. Пусть она побудет в раздражении, посмотрим, как ей понравится, что от неё что-то скрывают. Посмотрим, как ей понравится оставаться в неведении. Конечно, это мелочно, но в то же время справедливо. Раздаётся легкий стук в дверь. Он очень похож на стук в кабинете врача — быстрый и профессиональный. Приятно, что она постучала, прежде чем войти, даже если он её уже ждал. – Входите! — отвечает он, повышая голос ровно настолько, чтобы его было слышно за закрытой дверью. Его голос хриплый, и в нём слышится раздражение. Почему-то ему хочется пить. Странно испытывать жажду после того, сколько воды он сегодня выпил. Его желудок был так полон, что вода плескалась внутри, но ему все равно хочется пить. Однако аппетит к нему так и не вернулся. От одной мысли о еде его тошнит. Дверь открывается, и на пороге появляется одна из самых высоких девушек, которых когда-либо видел Чуя. Она возвышается над ним и, наверное, не уступает Дазаю в росте, даже без сапог на каблуках. В доме Осаму не принято ходить в уличной обуви, но ей, похоже, всё равно. Она подходит к Накахаре, и останавливается прямо перед ним. — Привет. — здоровается она, сверкая фиолетовыми радужками глаз, и её пухлые губы расплываются в дружелюбной улыбке. Её короткие черные как смоль волосы зачёсаны назад, обнажая лоб. — Так ты младший брат Коё, да? В ней есть что-то такое, чего нет ни в одной другой девушке, которую встречал Чуя. Ботинки, манера общения, обтягивающие джинсы с цепным ремнём, яркая подводка для глаз... Она выглядит скорее андрогинно, чем женственно, и больше соответствует простой эстетике, чем стереотипах о гендерной принадлежности. – Да... — говорит он, собравшись с силами, — Но о вас она ничего мне не рассказывала. Сумка, которую она держит в руках, бесцеремонно падает на пол. – Должна сказать, что я бы предпочла познакомиться с тобой не при таких обстоятельствах. — протягивает она, наклоняясь, чтобы достать из сумки стетоскоп. Нет, Чуя тоже не хотел бы вот так знакомиться с... кем бы ни приходилась эта Йосано его сестре. По правде говоря, он не хотел бы знакомиться с кем бы то ни было вот так. Не тогда, когда он чувствует себя полным ничтожеством и производит ужасное первое впечатление. Он не хочет, чтобы она запомнила его таким. – Откуда вы знаете мою сестру? — спрашивает он, настороженно наблюдая, как она надевает стетоскоп на шею. Прежде чем протянуть руку к Чуе, она даёт Йоко обнюхать свои пальцы. Значит, она хорошо знает собак, и умеет с ними контактировать. По крайней мере, она знает, что не стоит провоцировать их защитные инстинкты и слишком быстро тянуться к Чуе. Йоко настороженно принюхивается к её руке. Она не рычит и не предупреждает, но внимательно наблюдает за тем, как Йосано жестом просит Чую расстегнуть рубашку, чтобы она могла осмотреть его грудь. — Ну, — мямлит она, явно колеблясь и не зная, что сказать. — Мы...работаем в одной организации, но, наверное, тебе лучше спросить об этом у неё самой. А. Ещё один уклон от прямого ответа. Чуе это уже порядком надоело. Он знает, что лучший способ получить ответы — загнать Коё в угол и допросить, но сейчас он слишком устал для этого. Просто он делает пометку у себя в голове не забыть об этом позже. По указанию Йосано он делает глубокий вдох, и садится прямо, чтобы она могла послушать его сердце. Он протягивает руку, чтобы она измерила ему давление, открывает рот, чтобы она могла заглянуть внутрь, и следит глазами за её пальцами, которые она водит туда-сюда. Всё это — базовые процедуры, которые проводятся во время объективного осмотра. В конце концов, когда она осторожно ощупывает его горло на предмет повреждений, он не может удержаться от вопроса. – Почему она мне не сказала? Что она руководит мафией? Её прикосновения становятся всё более осторожными, и он едва может разглядеть задумчивое выражение на её лице, потому что его голова наклонена. — Это тебе лучше у неё спросить. — отвечает Йосано, обнажая острые, как бритва, клыки, — Но если бы я была вправе ответить, то я бы сказала, что это было сделано для твоего же блага. Никто из них не упоминает о том, что этот план полностью провалился, но это знание витает в воздухе, как ядовитая туча. Никто из них не говорил о том, через что пришлось пройти Чуе, и она не задавала вопросов. Молчаливое признание. Худший вариант, потому что Чуя знает, что она знает, но просто из вежливости не говорит об этом. Она обращается с ним как с хрупкой вещью, которая может сломаться от одного неверно подобранного слова. Возможно, она права. Может, он и сломается. А может, он уже сломался. Чуя с трудом сглатывает, и опускает голову. Она ощупывает его запястья, осматривая синяки, которые появились из-за верёвки. Прикосновения вызывают жжение, но, похоже, ничего серьёзного нет. – Передадите ей, что я прошу у неё прощения? Она замирает, и смотрит на него снизу вверх, сидя на корточках на полу. – За что? – За то... — начинает он, в его глазах стоят слёзы вины, от стыда его скручивает в бараний рог, — Что мне пришлось им всё рассказать.

***

Внизу лестницы Осаму сталкивается с настоящей дилеммой. А диллема состоит в том, что Коё в ярости из-за того, что он преграждает ей путь наверх, и не пускает к Чуе. Она мельтешит перед ним, сжав кулаки. Кажется, что она хочет его ударить, и он не винит её за это. Господи, какая-то часть его самого винит себя за... За всё, что случилось с Чуей. Всё это можно свести к его ошибкам, и даже когда он пытается все исправить — например, рассказывает Чуе, кем на самом деле является его сестра, кем он сам был в прошлом, признёется в любви, — он только усугубляет ситуацию. Сколько бы он ни прожил, он никогда не забудет, как исказилось от боли лицо Чуи в душе. Как он боялся воды, как доверял Дазаю, хотя тот этого не заслуживал. И вот теперь его признание, казалось, должно было растопить лёд в его сердце. Но вместо этого он сильно плакал в его объятиях, как измотанно выглядел, свернувшись калачиком на кровати. Он никогда не сможет это исправить. Чуя был прав, когда злился на него за то, что он признался в неподходящее для этого время. Но он ничего не мог с этим поделать. Он так обрадовался, когда увидел, что Чуя жив, почти не пострадал, но явно страдал от шока... Он просто не мог хранить это признание в тайне. Наверное, это какая-то извращенная форма кармы: каждый раз, когда они признаются друг другу в своих чувствах, они причиняют друг другу боль. Наверное, Осаму этого заслуживает, даже если Чуя так не считает. Тем не менее, он полон решимости не облажаться. Он хватается за эту простую задачу с отчаянием человека, потерпевшего неудачу. Чуя сказал, что не хочет сейчас видеться с сестрой. После всего, через что ему пришлось пройти, он прекрасно понимает, что ему нужно время, чтобы осмыслить случившееся. Он уважает его решение. И поэтому, сегодня Озаки не сможет увидеться с братом. Она может кричать на Дазая, угрожать ему, бить его, всадить ему пулю в лоб, и нож в спину, но Осаму не сдвинется с места. Сейчас для него важно только одно — помочь Чуе прийти в себя всеми возможными способами. – Ты не имеешь права запрещать мне видеться с ним! — шипит девушка, разворачиваясь, и уходя в другую сторону. Сегодня её длинные ярко-рыжие волосы распущены, и колышутся при каждом движении. Они так похожи на волосы Чуи — только прямые, — что у него сжимается сердце. Ему трудно дышать из-за тяжести в груди, но он справляется. – Он сам сказал мне, что не хочет видеть тебя сегодня. Сам я не запрещаю тебе видеться с ним, а просто выполняю его просьбу. – Лжец! — бросает она в ответ, инстинктивно взмахнув рукой. Её бордовые ногти миндалевидной формы рассекают воздух, словно когти. Дазай почти уверен, что она не пытается вцепиться ему в лицо только потому, что рядом с ним сидит Козо, настороженно следящий за каждым её движением. Он не сдвинется с места, пока Осаму не отдаст приказ, но если она попытается напасть на него, то он среагирует в соответствии с тем как увидит, что хозяину нужна защита. Ода, стоя позади неё, прислонился к дивану, скрестив руки на груди. Несмотря на расслабленную позу и то, что его руки далеко от оружия, он напряжён. Если кто-то из них сделает слишком резкое или агрессивное движение, то в комнате может начаться настоящая драка. – Это ты во всём виноват! — огрызается Озаки, тыча в него пальцем. — Если бы не ты, он был бы в полной безопасности. Ты во всём виноват! Не смей говорить мне, что я не могу его видеть! Он понимает, почему она расстроена. Он тоже расстроен, но он хотя бы видел, в каком Чуя сейчас состоянии. Он обратил внимание на все детали и его реакцию, своими глазами увидел, как похищение на него повлияло. Он понимает. Но это не значит, что он не будет сопротивляться, и хотя он согласится, что во многом виноват в сложившейся ситуации... Это не значит, что она сама является невинной овечкой, и может перекладывать всю вину только на плечи Осаму, когда на ней почти столько же вины, сколько и на нём. – Я не говорю, что ты не можешь видеть его вообще. Я лишь говорю, что он попросил передать тебе, что сегодня он не в настроении говорить с тобой. Кроме того, — он кривит губы, обнажая ряд блестящих острых зубов, — вряд ли я один виноват в том, что с ним произошло, не так ли? Ещё час назад он и не подозревал, что ты являешься главой мафии, а значит – он был уязвим. От этого она замирает. Она смотрит на него, тяжело дыша, грозно сдвинув брови над пронзительными голубыми глазами. — Ты рассказал ему об этом? – Конечно, я ему рассказал. — усмехается он, скрещивая руки на груди. — Он имеет право знать, и очевидно, что ты изначально не собиралась ему об этом рассказывать. Кто-то же должен был это сделать. Его похитили не только из-за меня — его родственная связь с тобой тоже подвергла его опасности. При этих словах Коё замолкает, раздувая ноздри. Он видит, что она хочет возразить, но не может найти веских аргументов. Потому что он прав. Коё до сих пор везло, и Чуя не сталкивался с последствиями того, кем является его сестра на самом деле. Большинство детей и членов семей, связанных с верхушкой мафии, находятся под охраной. Они учатся в частных школах или на дому, и никуда не выходят без сопровождения. Их предупреждают об опасности, с которой они могут столкнуться, и готовят к такой возможности. В глубине души он понимает, почему она ничего не сказала Чуе. Когда она только пришла в мафию и начала подниматься по карьерной лестнице, она сама была ещё совсем ребёнком. Чуя, конечно, был недостаточно взрослым, чтобы понять что-то подобное, и он мог навлечь на них обоих неприятности, если бы похвастался перед кем-то, какая у него крутая сестра. В глубине души Осаму даже рад, что она ему ничего не сказала, потому что... Если бы она это сделала, они бы никогда не встретились, верно? Она бы присекала любые связи Чуи с Дазаем, причём даже самые безобидные. Рассказывала бы ему любые истории, лишь бы он держался от него подальше, а про романтические отношения и говорить не стоит. Ему больно даже представить свою жизнь без маленького лисёнка. Он и не осознавал, насколько тесно переплелись их жизни, пока они не поссорились. Чуя в его доме, в его машине, его обожают домашние питомцы. Он в каждой мысли Дазая, в каждом его вдохе, он поселился в его душе. Нет ничего, что принадлежало бы Дазаю, что он создал бы или чем был бы, что не принадлежало бы и Чуе. Он не может представить свою жизнь без него. И всё же, несмотря на то, что он благодарен Коё за то, что она была глупа, когда дело касалось её младшего брата... Он не позволит ей взвалить всю вину на его плечи. Нравится ей это или нет, но Осаму знает, что Чую похитили не только из-за его связи с ним. Он не сомневается, что Фёдор наводил справки и о его сестре Они оба виноваты, но по разным причинам. Но их объединяла одна общая цель – они оба должны были обеспечить его безопасность. И в этом они оба потерпели неудачу. Что бы ни случилось дальше, они никогда не смогут искупить вину за то, что Чуя был подвергнут пыткам водой из-за них. Они могут обвинять друг друга, извиняться, плакать и говорить множество других бесполезных банальностей... И это никак не отменяет того факта, что у Чуи теперь присутствует паническая боязнь воды. И это никак не облегчает осознание того, что он, скорее всего, ещё несколько месяцев не сможет спокойно принять душ или ванну без присмотра. — Пожалуйста, Осаму... — говорит Коё, и её голос дрожит от волнения. В этот момент она не глава Портовой мафии. Она не могущественна, по крайней мере сейчас. Весь её упрямый гнев, за которым она обычно прячется, испарился, не оставив ничего, кроме страха. Сейчас она — старшая сестра, которая сегодня чуть не потеряла младшего брата. — Пожалуйста, просто позволь мне увидеть его. Я просто хочу убедиться, что с ним всё в порядке. Дазай всё понимает. Если бы обстоятельства сложились иначе, он сомневается, что что-то или кто-то смог бы помешать ему быть рядом с Чуей. Но обстоятельства не сложились иначе. – Нет. Ты не сможешь сегодня с ним увидеться. Он не хочет тебя видеть. Сейчас ему нужно побыть одному, и ты должна уважать его решение. Йосано сейчас его осматривает, чтобы убедиться, что ему не нужно поехать в больницу. Озаки вздыхает, словно понимая, что он не изменит своё мнение. Она делает два шага назад, и прислоняется к Оде и дивану, словно слишком устала, чтобы стоять на ногах. Он может понять эти чувства. Последние полтора часа тянулись целую вечность. – Откуда мне знать, что ты не делаешь это специально? Откуда мне знать, что ты не манипулируешь им, чтобы... чтобы держать меня подальше от него? Чтобы причинить ему боль? Чтобы причинить боль мне? Откуда мне знать, что твои намерения чисты? — снова хрипло произносит девушка, и её голос звучит тихо, словно она разговаривает сама с собой. Хуже всего то, что она не так уж и далека от истины. В другое время он бы именно так и поступил. Нашёл бы чью-то слабость, связался бы с их семьёй, сблизился бы с тем, кого выбрал в качестве орудия мести. Вбил бы клин между своим орудием и целью, изолировал бы их, сделал бы полностью зависимыми от себя, а когда пришло бы время, уничтожил бы их обоих. Но сейчас не то время, и тот факт, что ему приходится доказывать, что его чувства к Чуе искренни и не являются уловкой, — даже несмотря на то, что он не претендует на место Коё и, следовательно, не хочет причинять ей вред, — это полный отстой. Тем более что он считает, что не обязан перед ней отчитываться. Но перед Чуей? Да, и он сделает это при первой же возможности. Перед ней? Нет. – Думаю, тебе просто придётся поверить мне на слово. — говорит он, пожимая плечами. — Я бы никогда его не обидел. В ответ он слышит лишь недоверчивое фырканье, достаточно снисходительное, чтобы у него свело челюсть. Она не ошибается, думая так, но всё равно обидно, что его постоянно считают худшим из всех людей в мире, даже несмотря на то, что последние несколько лет он упорно доказывал обратное. Он не плохой человек. Он был плохим в прошлом, но времена изменились. Да, он причинял людям боль, и да, ему это даже нравилось — Но теперь он не тот, что был раньше. Он изменился, и это очень неприятно — постоянно вспоминать о преступлениях, которые он совершил много лет назад. Он больше не монстр, каким его сделал Мори. Чуя никогда не считал его монстром, и Дазай не хотел, чтобы он так думал. Вот почему ему было так больно, когда Чуя поднял эту тему. Не успевает никто из них произнести ни слова, как дверь наверху снова открывается. От звука шагов Йосано — тяжёлых черных сапог до колена, которые она носила во время их миссий, — сердце у него в груди замирает. Йосано — опытный медик — он, конечно, не имеет специального образования, но она училась у Мори, а тот был врачом, и она зашивала Осаму столько раз, что и не сосчитать. Он доверяет ей, и знает, что она скажет ему правду, даже если не будет церемониться. Коё тоже оживляется, наконец отрывает взгляд от Дазая и смотрит на лестницу. – О, перестань смотреть на меня так, будто я смерть с косой, которая пришла по твою душу. — говорит Йосано, небрежно взмахивая рукой, и спускаясь по лестнице. Если она шутит, значит, с Чуей всё хорошо? Если бы всё было плохо, она бы не говорила так непринуждённо, да? Она останавливается на ступеньке выше Дазая, перекинув спортивную сумку через одно плечо. Несмотря на то, что сумка выглядит тяжёлой — и она на самом деле она тяжёлая, Дазай знает это по собственному опыту, потому что раньше она заставляла его таскать эту сумку, — она несёт её так, будто она ничего не весит. — Насколько я могу судить, с ним всё будет в порядке. — говорит она без предисловий. — Он измотан и, что вполне объяснимо, расстроен. Наверное, он уже выплакался, и уснул. Сердце Дазая сжалось. Он снова плакал? Он знает, что это нормально, но не может не расстраиваться, когда его котёнок плачет. Осаму бы предпочёл никогда не видеть его слёз, а теперь на него навалилось много всего. Дазай ничего не может сделать, чтобы вернуть его в прежнее эмоциональное состояние. Он не может вернуться в прошлое, и заставить себя подумать, прежде чем совершать преступления. Он не может вернуться и остановить их ссору. Он ничего не может сделать, чтобы исправить ситуацию. – Он сказал, что у него не было припадков, когда его похитили, так что, насколько я могу судить, нет необходимости везти его в отделение неотложной помощи. Я бы посоветовала тебе, Осаму, очень внимательно следить за тем, чтобы он принимал лекарства. Обращай внимание на малейшие признаки припадков и, если они появятся, немедленно вези его в больницу. Уверена, невролог, к которому ты его водил, рассказал тебе о симптомах. Увидев, что Дазай кивнул, она продолжила: – Кроме того, следи за его дыханием, чтобы не допустить пневмонии. В ближайшие несколько дней он будет уставшим и может быть, излишне эмоционален, но это нормально. Когда у него повторный приём у невролога? Осаму позвонил Жилу, чтобы договориться о приёме, примерно неделю назад. — Меньше, чем через три недели. Девушка кивает, и спускается по лестнице. Дазай быстро отходит в сторону, жестом показывая Козо сделать то же самое. — Тогда мой тебе совет: просто присматривай за ним, следи за тем, чтобы он соблюдал режим, и дождись его повторного приёма у врача. И всё? Серьёзно? Как Дазай может просто сидеть и смотреть? Разве он не может сделать что-то ещё? (Иногда самое мучительное в процессе выздоровления — это ожидание. Исцеление требует времени, и каждая минута может заставить вас чувствовать себя опустошенным и бесполезным.) — Может, всё-таки отвезём его в больницу? На всякий случай? — спрашивает Коё, стоя у него за спиной. Она смотрит на Йосано так, словно она послана ей небесами, и может дать ответы на все интересующие её вопросы. — Что ж.. — Йосано делает паузу, чтобы передать свою спортивную сумку Оде, который без колебаний и усилий берет её в руки. — С физической точки зрения это, пожалуй, лучший вариант. Врачи могут провести полное обследование, чем я, и у них гораздо больше знаний и опыта. Озаки начинает вставать, явно намереваясь позвать Чую, и заставить его поехать в больницу. Дазай тут же ощетинивается, и сжимает кулаки. — Однако... — сурово продолжает Йосано, указывая на них обоих длинным и острым ногтём. — Во-первых, у нас нет правдоподобной истории, которая без лишних вопросов могла бы объяснитт, что с ним произошло. Просить Чую лгать было бы неправильно, но если бы он рассказал правду, у нас всех были бы проблемы. Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы его поищением заинтересовалась полиция. Одно упоминание о полиции заставляет Осаму хмуриться. Не только потому, что полиция не раз доставляла неприятности ему самому, и его друзьям, но и из-за того, как полицейские обращаются с жертвами разных преступлений. Доброта – слабая черта полиции Йокогамы. Если бы правоохранительные органы знали, сколько информации у Чуи о каждом из них, он бы, без сомнения, ещё долго не выходил из камеры для допросов. К первому присоединяется еще один ноготь. – Во-вторых, сейчас для него самое важное — чувствовать себя в безопасности. Ему нужно чувствовать себя под защитой, а этого не будет, если он окажется в шумной больнице, где его самого заберут на анализы, и где его будут тыкать и щупать незнакомые люди. Сейчас он очень ранимый и, учитывая все обстоятельства, держится молодцом, но это не значит, что ему сейчас не нужна поддержка. В этом есть смысл, но трудно смириться с тем, что единственное, что Дазай может сделать — это просто быть рядом и наблюдать за его мучениями. Он знает, что настороженность в душе вряд ли станет последней реакцией на травму, даже если она будет преобладать. Он будет бояться, испытывать паранойю и тревогу, возможно, из-за таких пустяков, как неожиданные звуки. И всё, что шатен может сделать — это обнять его, и быть рядом. Если мне вообще позволено это делать. – с горечью напоминает он себе. Он не забывает, что их отношения всё ещё балансируют на грани, и Чуе не составит особого труда... Осаму не хочет сейчас думать об этом. Будет больно, но если завтра Чуя решит, что не хочет видеть Дазая или разговаривать с ним, пока ему не станет лучше... Осаму не сможет на это повлиять. Это было бы больно, и мысль о том, что его не будет рядом, вызывает тревогу, но он никогда не сказал бы ему «нет». Если бы он это сделал, то поступил бы нечестно по отношению к нему. Травма — это всегда сложный путь, даже для тех, кто находится в стороне. Даже для тех, кто просто хочет помочь. Коё явно разрывается между желанием поспорить, и желанием прикусить губу. Судя по тому, что Дазай слышал о наследственной склонности Чуи к болезням — он хорошо помнит историю о том, как в детстве тот заболел пневмонией и пролежал в больнице неделю, — он почти готов встать на её сторону. Да, Чуя, конечно, должен чувствовать себя в безопасности, но ему также необходимо быть физически здоровым, а Йосано не может этого гарантировать. Единственный проверенный способ — это провести множество обследований. По крайней мере, это единственный способ приблизиться к чему-то вроде гарантии. Дазай хорошо знает, что скрытые раны могут гноиться и кровоточить, если вовремя не оказать должную помощь. Он прекрасно понимает, как заживают травмы. Он хочет сделать все возможное для Чуи и для его здоровья, но сейчас эти цели кажутся противоречивыми. – Теперь, когда мы с этим разобрались... — продолжает Йосано, уперев руки в бока. Она держится по-особенному: не то чтобы властно, но и не доминируя. – Перейдём к не менее важному вопросу. Лично меня не волнует, что между вами двумя происходит. – говорит она, переводя взгляд с Осаму на Коё. Прядь выбилась из её зачёсанных назад волос, падая на лоб, и подпрыгивая при движениях головы. – Но вам обоим нужно найти точки соприкосновения, и забыть прошлые обиды. Йосано, пожалуй, одна из немногих, у кого хватает смелости отчитывать двух очень опасных людей. Она руководила мафией в течение нескольких лет, пока Дазай отсутствовал, а Коё тогда и вовсе не состояла в организации. Она была безжалостной и жестокой, хитрой и мстительной. Эти качества помогали ей не потерять авторитет, и не потянуть мафию на дно. Пожалуй, её лидерские качества проявились лучше, чем у Дазая. Но это не значит, что она может унизить его своим — Если ты настроен серьёзно.. — предупреждает она, пристально глядя на Дазая. Её гнев тяжелее всего вынести, потому что он больше всего похож на гнев Мори. Холодный, режущий, как скальпель, и проникающий прямо в суть вещей. — То тогда тебе придётся поладить с Коё. Больше никаких выяснений отношений. Дазай слегка смущается, и отводит взгляд. Она права. В недавнем прошлом он не раз ставил свою гордость превыше всего остального. Он всегда считал себя лучше Озаки. Умнее, находчивее, смелее. Даже когда он пытался с ней встретиться, у него всегда было ощущение, что она пляшет под его дудку. У него была информация, которая была ей нужна, и она была вынуждена соглашаться на любые его условия, чтобы получить от него хоть что-то. Это типичные отношения в мафии, но эта организация больше к нему не относится. Он не хочет ни власти, ни ответственности, ни влияния. Он хочет быть с Чуей. Любой ценой. К чёрту мафию, сделки и кровь. Всё это приносило ему только боль. Но только благодаря мафии он мог с достоинством принимать свою боль и выбирать путь, который вел к ней. Чуя же, напротив, дарит ему свет. Он дарит ему счастье, покой, любовь и принятие. Всё, чего когда-либо в этой жизни желал Дазай. Он бы отдал за него всё. Он кивает. После ещё одной секунды пристального наблюдения Йосано, похоже, удовлетворяется его ответом. Она отводит от него взгляд, и переводит его на Коё. — И тебе нужно перестать вести себя так, будто ты лучше его. Это твой младший брат, и если он встречается с Дазаем, то тебе лучше с этим смириться. Сейчас вы оба нужны ему, а если вы будете ссориться, то только оттолкнёте его от себя ещё больше. Даже Осаму видит, что Коё в ярости, но она ничего не говорит. Она просто молча сверлит взглядом стену рядом с Йосано, стиснув зубы. Людям, привыкшим к власти, тяжело, когда с ними обращаются как с маленькими детьми. Или когда им указывают, что делать. Оба они по-своему добились власти, оба чрезвычайно способные и талантливые. Никому из них не нравится то, как Йосано смотрит на них свысока, как на пару вечно ссорящихся малышей, и хуже всего то, что она права. Большинство их претензий друг к другу носят поверхностный характер и были бы решены, если бы они оба с самого начала вели себя более зрело. — Но… — начинает Коё с расстроенным видом. — Я хочу его увидеть… На этот раз Ода затыкает ей рот, толкнув её плечом. – Ты скоро с ним увидишься. — успокаивает он её. — Но сейчас ему нужно отдохнуть. Он зол, измотан и растерян. Йосано сказал, что с ним всё в порядке, и он скоро придёт в себя. Я уверен, что Чуя скоро захочет с тобой поговорить, но пока... Он поднимает глаза, и смотрит на Дазая голубыми глазами, такими же бесконечно глубокими и безмятежными, как само небо. В Оде часто чувствуется мудрость и умиротворение. Нельзя сказать, что Сакуноске сам всегда был таким миролюбивым, но он настолько спокоен и невозмутим, что кажется, будто его ничто не может вывести из себя. Как бы ни складывались обстоятельства, какими бы кровавыми ни были их совместные миссии, каким бы откровенно жестоким ни был Осаму, что бы ни происходило, он всегда принимал все стороны его личности с непоколебимым спокойствием. Ничто его не смущало, и, возможно, именно поэтому Дазай поначалу так тянулся к нему. В мире, где все реагировали на его присутствие со страхом и слезами, он получал извращённое удовольствие, мучая Оду своими суицидальными наклонностями. Эта невозмутимая покорность была подкупающей. Дазай чувствовал, что, что бы ни случилось, что бы он ни сделал, ни сказал, ни подумал, Ода всегда будет рядом. Его невозможно было отпугнуть или прогнать. Ему казалось, что кто-то в него верит. Эта вера дала ему надежду. – Я уверен, что Осаму о нём позаботится. Возможно, у Оды и Дазая никогда не сложатся идеальные отношения, особенно сейчас. Ода может иногда сомневаться в нём, когда Дазай клянётся, что заслужил доверие. Но каким-то образом ему всегда удается подставить плечо, когда это больше всего нужно. Каким-то образом ему всегда удаётся сказать именно то, что Дазаю нужно услышать. Коё переводит взгляд с Оды на Дазая, и хотя на её лице по-прежнему застыли разочарование и раздражение... Не похоже, что она ищет повод не доверять ему или ненавидеть его. Похоже, она пытается ему довериться, хоть это и нелегко. Пожалуй, сейчас они настроены друг к другу наиболее благосклонно. Никаких угроз и пререканий. (Просто Коё в перспективе смотрит на своего будущего зятя, и впервые осознаёт, что так просто от него не отделаешься.) — Я обещаю, что позабочусь о нём. — вмешивается Дазай, глядя ей прямо в глаза, чтобы показать, насколько он серьёзен. Через мгновение его губы изгибаются в кривоватой улыбке, которая выглядит не менее очаровательно, чем его обычная улыбка, но при этом она более сдержанная. — Если он мне позволит. Это, как ни странно, вызывает у Озаки короткий смешок, в котором сквозит ласковое раздражение. — Боже, он серьёзно может что-то тебе не позволить, и ты послушаешься? Улыбка Дазая становится чуть шире, в ней появляется нежность. — Да. Не то чтобы Дазай когда-нибудь стал бы это менять — он бы ничего не стал менять в Чуе, разве что посоветовал бы ему лучше формулировать свои мысли и чувства. Но очень мило иногда наблюдать, как этот хитрёныш стоит на своём, пока они вместе не найдут компромисс. А еще мило, что он, судя по всему, всегда был упрямым. Он так и представляет себе маленького Чую с пухлыми щёчками, который упирается кулачками в бока, и топает ножкой. Эта мысль такая милая, что у него, несмотря ни на что, щемит сердце. – Я посмотрю, что можно сделать, чтобы он поговорил с тобой завтра. — соглашается он, готовый помочь Коё, чтобы она успокоилась. Он понимает, почему она волнуется, и хочет доказать, что серьёзно относится к Чуе, и для этого... Он решает вести себя с ней дружелюбно. – Я напишу или позвоню тебе, и скажу, что он решил. Постараюсь конечно его уговорить , но ничего не обещаю. Похоже, этого достаточно, чтобы она успокоилась, по крайней мере пока. Ещё раз пристально взглянув на Дазая, явно пытаясь показать, что она настроена серьёзно, она позволяет Оде подвести её к выходу. Йосано хлопает его по плечу, проходя мимо. В своих сапогах она почти такого же роста, как и Осаму, и может смотреть ему прямо в глаза, не задирая голову вверх. Её улыбка, когда Дазай смотрит на неё, очень похожа на ту, которая была у неё в детстве, и при этом осозании его сердце наливается теплом. – Ты умерил свой пыл? Никогда бы не подумала, что доживу до этого момента. Дазай фыркает, и слегка качает головой. По правде говоря, он и не думал, что когда-нибудь захочет быть с кем-то просто так. Мысль о «нормальной» жизни — браке, детях, работе, доме, домашних животных и обо всём, что сопутствует совместной жизни с кем-то, — никогда его особо не привлекала. Иногда он думал, что всё это было бы неплохо. Но бо́льшую часть времени он знал, что у него этого никогда не будет, и даже не стремился к этому. Но теперь — Всё изменилось. Теперь в каждом ящике у него по два комплекта одежды, рядом с его зубной щёткой в стаканчике у раковины лежит розовая, а в душе — чужой шампунь и кондиционер. Теперь у него своя половина кровати, а на другой половине — милая компания из одной собаки, одного кота, и любви всей его жизни. Видите ли, всякий раз, когда он думал о «нормальной» жизни, ему казалось, что она будет внезапной. Он встретит кого-то и тут же поймет, что готов отказаться от всего, что у него есть, взамен на то, чтобы быть с этим человеком. Строить с ним что-то новое. Только сейчас он начинает понимать, что жизнь — и любовь — не происходят так быстро. Это медленный, тягучий процесс, в ходе которого он постепенно привыкает делить с кем-то свою жизнь, дом и постель. К тому времени, когда он осознал, что происходит, всё было уже предрешено. Ему не нужно было меняться. Ему не нужно было ни от чего отказываться. Ему не нужно было притворяться кем-то другим, потому что Чуя любил его таким, какой он есть. Он хотел быть с Осаму Дазаем, а не с каким-то придуманным образом в голове. Он видел с ним будущее. — Спасибо... — бормочет он, пытаясь избавиться от растущего чувства вины за то, что сейчас ему хорошо. Сейчас не время и не место для того, чтобы чувствовать себя прекрасно или радоваться осознанию своих чувств. Но Боже, он и подумать не мог, что ощутит что-то подобное. Но теперь он знает, как это интерпретировать. И если Чуя позволит, то он посвятит остаток своей жизни тому, чтобы его солнышко больше никогда не страдало. Если Осаму добьётся своего, то Чуя больше никогда не почувствует боль. — Поздравляю. — немного наигранно отвечает Йосано. — Присмотри за ним, ладно? Я хочу, быть приглашённой на твою свадьбу, а не на твои похороны. Он криво улыбается. — Хорошо. Спасибо, что пришла сегодня. Я знаю, что обычно ты уже спишь в такое время, старушка. — поддразнивает он. Йосано направляется к входной двери, не оглядываясь на него, и показывает ему средний палец. — Ну конечно. Зато эта «старушка» постоянно спасает твою задницу. Это правда, и так было всегда, сколько Дазай себя помнит. Он даже не пытается это отрицать. Козо с интересом прислушивается, пока они все выходят за дверь, и закрывают её за собой. После ухода гостей в доме повисает почти пугающая тишина, всё вокруг пропитано напряжённой и тревожной энергией. Теперь здесь как будто водятся привидения. Не призраки, не духи и не что-то ещё, что можно так легко прогнать. Всё, что случилось с ними и между ними, не дает покоя. Это тень, которую невозможно стереть или искоренить, нечто, что ещё долго будет преследовать их. Как и большинство вещей, это можно преодолеть только со временем. Слегка вздохнув, он поднимается обратно наверх. Осаму не знает, что делать в такой ситуации — он никогда никого не утешал после психологической травмы, тем более такого важного для него человека, — но он не может просто сидеть сложа руки. Он хочет сделать это правильно. Но нервничает, потому что он не уверен, что это не сделает ситуацию ещё хуже. В спальне, куда он осторожно пробирается, почти тихо. Йоко тихо посапывает, явно довольная, хотя и не такая энергичная, как обычно. Она свернулась калачиком, уткнувшись подбородком в лапу. Чуя, свернувшийся калачиком под одеялом, дрожит так сильно, что это становится заметно. Он не издаёт ни звука, и почему-то от этого становится ещё больнее, чем если бы он плакал. Сердце Дазая обливается кровью за него. Накахара всегда был яркой личностью, шумной, такой, что невозможно было не заметить, бесстыдно и бесстрашно прокладывающей себе путь в этом мире, а теперь... Он надеялся, что это временно, но теперь ему кажется, что внутри него что-то сломалось. Что-то незаменимое, хрупкое и ценное. Что-то, о чём Дазай должен был заботиться и оберегать, но не сделал этого. Он долго колеблется в дверях, не зная, что делать. Очевидно, что он хочет подойти к нему, обнять и утешить... Но он не уверен, что Чуя будет этому рад. После всего, что он наговорил ему раньше, после того, как он растоптал чувства Чуи... Их отношения подверглись большому риску. Если они вообще ещё не чужие друг другу люди по вине Осаму. Теперь он сожалеет об этом и хочет всё вернуть на круги своя, но они это не обсуждали. Да и сейчас разговор об этом кажется неуместным. Чувства Дазая сейчас не имеют значения, пока Чуя страдает. Боже, как бы он хотел подобрать правильные слова, чтобы всё исправить. Он такой умный, так почему же чувствует себя таким глупым, когда пытается разобраться в их отношениях? Всё остальное даётся ему легко, но если дело касается чего-то настолько важного – он всё портит. Всегда говорит не то, реагирует не так, всегда совершает ошибки. Ошибки, за которые неизбежно расплачивается Чуя. Почему он просто не может сделать всё правильно? – Осаму...? Дазай шевелится, и слегка вздрагивает, услышав, как Чуя бормочет его имя. Голос тихий и хриплый, но Дазай его услышал. Он не ожидал, что Чуя может проснуться сейчас, ведь он должен быть очень уставшим, не говоря уже о том, что он вряд ли захочет с ним разговаривать. — Да? Наступает долгая тишина, как будто Чуя заснул или раздумывает, что сказать. Или как будто он вообще жалеет, что заговорил. Затем: – Я не могу уснуть. Каждый раз, когда я закрываю глаза, мне становится страшно. В груди что-то сжимается, он чувствует физическую боль, которую приходится терпеть. Чуя выглядит таким несчастным, в его голосе слышится страдание, которое отражается и в том, как он съёжился под одеялом. Кажется, он вот-вот снова заплачет, его голос звучит глухо. Сквозь голос Накахары едва слышно сопение Йоко. Бедняжка. Дазай отталкивается от дверного косяка, и подходит к другой стороне комнаты. В его комнате всегда горит свет — он ненавидит темноту, хоть и привык к ней, — но сейчас он включает большую лампу на той стороне кровати, где спит Чуя. Он нечасто ею пользуется, потому что от светодиодной лампы у него болит голова, но, может быть, она хоть немного поможет. Белый свет заливает комнату, легко освещая половину пространства, и прогоняя все тени куда-то далеко. Обернувшись, шатен видит, что Чуя лежит, свернувшись калачиком, под одеялом, и только небольшая его часть приподнята, чтобы он мог выглядывать. Он щурится от света, медленно моргая. Мешки под его глазами выглядят ужасно и кажутся серыми. Лицо его порозовело, но оно все ещё бледное и измождённое Он выглядит обиженным. – Так лучше? — спрашивает Дазай, стараясь говорить тихо и успокаивающе. Ему нужно утешить его, а не расстраивать. Чуя моргает, нижняя часть его лица скрыта под одеялом. – Не знаю. Он говорит так растерянно, будто не знает, как вести себя и что делать. Будто ему сложно во всём разобраться. Дазай не может не подойти к нему. Ему достаточно сделать несколько коротких шагов, чтобы оказаться на корточках у края кровати на одном уровне с ним. Он пока не протягивает к нему руку, хотя ему не терпится прикоснуться к нему. С выражением искренней заботы на лице — он пытается показать, что не играет — он спрашивает: – Я могу тебе ещё чем-то помочь? Голубые глаза, сильно потускневшие, и подёрнутые пеленой усталости, смотрят на него. Когда он говорит, в его голосе слышится смесь отчаяния и боли. – Я не знаю. Ладно. Осаму справится. Если говорить относительно, то Чуя вёл довольно... безопасную жизнь. У него были проблемы со здоровьем, но ему никогда не приходилось сталкиваться с внешними факторами, которые могли бы ему навредить. Семья любила его и оберегала, и лишь несколько недель назад ему впервые пришлось столкнуться с тем, что кто-то пытался причинить ему серьёзный вред. Лишь несколько часов назад он понял, что в мире существует настоящая, неподдельная жестокость и зло. Бедняга. Дазай осмеливается протянуть руку, и провести пальцами по выпуклости ног Чуи под одеялом. Он прикасается к нему легко, ненавязчиво, не желая напугать его или зайти слишком далеко. – Хорошо. — шепчет он.— Тогда можно я тебя обниму? Он хочет этого. Он хочет этого так сильно, что ему больно, и он хочет, чтобы Чуя тоже этого хотел. Хочет быть тем, к кому Чуя тянется за утешением, хочет быть тем, к кому Чуя бежит, когда ему больно, а мир кажется огромным, страшным и пугающим. Чуя молчит так долго, что Дазай уже готов услышать отказ. Он скользит взглядом по лицу Осаму. Он не знает, что ищет, но надеется, что найдёт это. — Да. — наконец хрипло выдыхает он и слегка отодвигается, чтобы освободить место. Сердце Дазая словно взмывает ввысь, ему трудно дышать, его чувства к этому парню слишком сильны, чтобы их можно было сдерживать. Он, не колеблясь, забирается под одеяло. Приходится немного повозиться, потому что он хочет, чтобы Чуя лежал лицом к свету, а Йоко нужно переложить с того места, где она лежит у него на спине, и при этом не стянуть с одеяло, но в конце концов ему это удаётся. Но оно того стоит, как только он устраивается сзади, аккуратно прижимаясь коленями к Чуе. Он просовывает одну руку ему под голову, а другой обхватывает его за талию, притягивая к себе, и прижимаясь всем телом. Чуя легко прильнул к нему. Он немного холоднее, чем обычно, но всё его сопротивление полностью улетучилось. Он не пытается устроиться поудобнее, но Дазай знает, как ему нравится, когда его обнимают, и делает это без лишних слов. Он упирается подбородком в макушку Чуи, полностью обнимая его. Он оберегает его, прижимая к себе. – Думаешь, сможешь уснуть? — спрашивает он приглушенным голосом, чтобы не нарушить повисшую между ними тишину. Его большой палец в успокаивающем ритме скользит по талии Чуи поверх рубашки. Это одна из рубашек Дазая, которая у него была незаметно украдена несколько недель назад. Она старая, выцветшая и слишком большая для Чуи. Но он всегда спит в ней, и даже сейчас. Это даёт Дазаю надежду, что однажды — когда-нибудь — всё снова будет хорошо. Что у них все снова будет хорошо, когда-нибудь. У них есть то, за что стоит бороться, то, что стоит сохранить. Накахара лежит почти неестественно неподвижно. Обычно он беспокойно спит, ворочается и дергает Дазая за руку посреди ночи. – Ты уйдёшь, когда я усну? Дазай медленно вздыхает в ответ на этот дрожащий вопрос, чувствуя, как его пронзает боль. Это смесь его собственной боли и сочувствия к Чуе. — Нет. — успокаивает он его, притягивая к себе, пока их тела не прижимаются друг к другу. — Я никуда не уйду. Похоже, Чуе этого достаточно, по крайней мере сейчас. Их проблемы далеки от разрешения, и впереди их ждёт долгий путь. Но сейчас Чуя устраивается на кровати поудобнее. Утыкается лицом в грудь Дазая, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Просовывает одну ногу между ног Осаму, обхватывает его руками за талию, и сжимает ткань на спине, словно боится, что тот попытается его оттолкнуть. Словно ему нужно держаться за что-то, потому что он боится, что у него снова что-то отнимут. Крепко обнимая его в ответ, Дазай старается не обращать внимания на то, что его рубашка становится всё более влажной от слёз, и на то, что Чуя слегка вздрагивает. Если он признает это, ничего не изменится, а если заставит Чую говорить об этом, ничего не пройдет. Заставлять его говорить, когда ему нужно спать и восстанавливаться, непродуктивно. Если он захочет поговорить, то Осаму с радостью его выслушает, но пока он лишь прерывисто дышит ему в рубашку. Они могут поговорить позже. Тем не менее, Дазай в ответ прижимает его к себе еще крепче, утыкаясь подбородком ему в макушку. Йоко переместилась на бедро хозяина, чтобы положить голову на бок Чуи. Баки свернулся калачиком на подушке, уткнувшись ему в затылок, и громко мурлычет. Забавно, что Дазай никогда не осознавал, насколько мал его мир, пока не взял его в свои руки. Забавно, что раньше он думал, что для счастья ему нужно очень много. Но всё, что ему было нужно, — это... Он хочет сказать это снова. Боже, он знает, что не должен — не может — этого делать, но осознание своих чувств похоже на зависимость. Я люблю тебя. Он хочет сказать это снова. Он никогда никому этого не говорил, никогда не испытывал потребности или желания сказать это вслух, но теперь, когда он сказал это один раз, он не хочет останавливаться. Он хочет повторять эту фразу снова и снова, всеми возможными способами. Сейчас ему кажется неправильным испытывать хоть малейшее чувство радости или воодушевления, но он ничего не может с собой поделать. Он сделал это. Он, который когда-то считал себя настолько опустошенным страхом и депрессией, что даже ничего не чувствовал, который думал, что его удел — оставаться в одиночестве, а его единственные друзья были такими же безучастными к жизни, как и он сам, — и даже они порой не хотели его видеть, — который никогда не думал, что в его жизнь постучиться счастье — Он сделал это. Он влюбился. Он хочет быть рядом. Боже, как же сильно он этого хочет. Он хочет лелеять его, держать в руках этот маленький комочек тепла и света и никогда не отпускать. Но это уже не его забота. Он постарается, сделает всё возможное, чтобы загладить свою вину перед Чуей, доказать ему, что он достоин доверия, и позаботиться о том, чтобы он был здоров и счастлив. Но, в конце концов, это не ему решать. Он не может заставить его остаться, и если Чуя захочет уйти... То у него не будет другого выбора, кроме как отпустить его. Всё, что он находит, неизбежно теряется в момент обретения, верно? А что-то... что-то теряется безвозвратно. Или... просто остаётся разбитым. В ту ночь Дазай не спит. Он просто лежит, обнимая встревоженного Чую, и пытается не думать о том, что это может быть его последний шанс. Что его жизнь закончится, так и не начавшись.