Bad Habits

Чуе снятся кошмары. Скрип металлических вёдер по бетону, плеск воды, вонь, и страх. Как бы он ни пытался, ему не вырваться. Его запястья связаны верёвкой, на голове мешок, а откуда-то издалека доносится удивительно успокаивающий и знакомый голос, который уговаривает его вернуться в реальность. Может быть, это его воображение, но каждый раз, когда он пытается сосредоточиться на чужом голосе, его снова окутывает тьма. Борьба со страхами всё никак не заканчивается. Чуя до последнего привык не опускать руки, но... Сейчас он очень устал. Ему просто нужно немного передохнуть. Когда это всё закончится? Когда Накахара наконец просыпается, ему почему-то кажется, что он вообще не отдохнул. Голова раскалывалась от воспоминаний о кошмарах. Первое, что он замечает — это боль. Вчера он её не чувствовал, потому что все происходило слишком стремительно, но теперь боль ощущается почти во всём теле. Сильнее всего болят ноги, запястья и спина. Даже от ритмичного дыхания в позвоночнике возникают спазмы. У него болит голова. Не сильно, но за глазами пульсирует тупая, ноющая боль, которая, возможно, связана с сухостью во рту. Его мучает жажда. Это шутка? Его пытали водой, из-за чего он боится принять душ, но всё равно испытывает жажду, после того, как его безжалостно топили. Он понимает, что потребности организма не исчезнут сами собой, только потому, что его нервы на пределе, но всё же. Как ему смириться с тем, что ему нужна вода, даже если от одной мысли об этом его тошнит? Как ему просто... Попить воду без страха? Поднести стакан ко рту, когда он знает, какой страх она может внушить? Следующее, что он ощущает — это тепло. Почти удушающее тепло, словно его со всех сторон обволакивает тёплая стена. А на его бедре лежит кое-что, похожее на... Голову собаки. Возле него лежит Осаму, а на бедре – Йоко. Кажется, что они оба не меняли позу во сне, и спали так, как заснули. Некоторые части тела Чуи онемели от тяжести, одна рука совсем не ощущалась. Наверное, поэтому она так неприятно колет. Из-за того, что они лежали на нём, ему было некуда повернуться, так что, скорее всего, он провел бо́льшую часть ночи в одном и том же положении. Но это намного лучше, чем проснуться в одиночестве. Может, в комнате и темно, но ему не холодно благодаря тёплым и крепким объятьям, которые не дают ему снова погрузиться в пучину бесконечных кошмаров. Он чувствует, что Дазай тоже не спит, потому что его спину обхватывает большая рука, а большой палец медленно поглаживает кожу в успокаивающем ритме. От прикосновения мозолей — мозолей, которые, как он теперь знает, появились от работы с оружием, — по его коже пробегает лёгкая дрожь. Это прикосновение до боли нежное. И на секунду, лёжа в объятиях Осаму, чувствуя себя таким любимым и желанным, Чуя ненавидит себя. Это... Сложно. Какая-то его часть хочет обвинить Дазая во... всём. Хочет обвинить его в том, что произошло, в похищении, в своей боли, в непрекращающемся страхе, в том, что его преследуют кошмары. Может, это и неправильно, но он хочет обвинить Осаму во всех бедах. Потому что, если бы он просто рассказал ему о своём прошлом, Чую бы, возможно, не похитили. Если бы они просто поговорили, может быть, он был бы осторожнее, внимательнее и смог бы избежать этого. Или, возможно, он бы порвал с Дазаем, и вернулся к привычной холостяцкой жизни, проводя все дни на пролёт в общежитии. Но как бы ему ни хотелось злиться, и жалеть себя, часть его сознания понимает, что свалить всю вину на Дазая – несправедливо. Есть и другая его часть, которая хочет прильнуть к Дазаю. Хочет, чтобы его обнимали, лелеяли, целовали и утешали, хочет, чтобы ему говорили, что его любят и желают. Как и всё остальное в последнее время, это даётся ему с трудом. Как ему пробираться сквозь чёрное и вязкое море эмоций, которые прилипают к нему, тем самым заставляя его тонуть? Что он должен чувствовать? Он хотел бы, чтобы ему не приходилось постоянно во всём разбираться самостоятельно, но уже, к сожалению, слишком поздно. – Ты проснулся? Голос Осаму звучит мягко и ненавязчиво. Настолько тихо, что, если бы Чуя спал, его бы это не разбудило. Но он не спит. Он на мгновение задумывается, стоит ли отвечать — отчасти потому, что хочет снова уснуть, хотя бы для того, чтобы избавиться от усталости, вызванной тем, что он вообще проснулся, а отчасти потому, что чувствует, что разговор снова заставит его разбираться в сложном клубке эмоций, — но в конце концов решает, что ему следует ответить. — Да. — хрипло отвечает он, морщась от того, как звучит его голос. Конечно , он звучит лучше, чем прошлой ночью, но всё равно режет слух, и в горле разливается неприятное, болевое ощущение. А ноздри щиплет, словно он нырнул под воду, и не закрыл нос руками. Он надеется, что это скоро пройдет. Напоминание сводит его с ума. Он просто хочет жить дальше, и забыть об этом. Он хочет оставить произошедшее в прошлом, и больше никогда о нём не думать. Дазай пошевелился и откинулся назад. Рука, лежавшая у Накахары на спине, поднимается, скользит по его телу и в конце концов оказывается у него на лице. Кончиками пальцев, такими нежными, что от них больно, он убирает с его глаз волосы, выбившиеся из косы. – Как ты себя чувствуешь? Чуя всё это время держал глаза закрытыми, но теперь не может удержаться, чтобы не открыть их и не посмотреть. Приятно видеть лицо Дазая. Он выглядит уставшим, под глазами тёмные мешки, как будто он совсем не спал, и его глаза темнее, чем были некоторое время назад. Его волосы растрёпаны, и он выглядит таким встревоженным, что Чуе хочется — Спрятаться. Тогда, ему бы не пришлось бы признавать, каким жалким он сейчас выглядит, если бы Дазай не смотрел на него таким взглядом. – Я не знаю...— снова бормочет он, кусая губу. Самое сложное в этом то, что он говорит правду. Он не знает, что чувствует, потому что эмоции переполняют его. Он никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. Конечно, в школе были те, кому он не нравился, случались проблемы со здоровьем и травмы на занятиях по дзюдо, но ничего подобного не было. Ближе всего к этому было то, что случилось с Шуджи, но это совсем другое. Он всегда ожидал, что ситуация выйдет из-под контроля, поэтому, когда всё пошло не по плану, он почти не удивился. Всё оказалось немного сложнее, чем он предполагал, но он был в какой-то степени готов к этому. А потом его поддержал Осаму. У него был человек, который находил разные способы заботится о нём. Он был не один, потому что знал, что может кому-то довериться. Он по прежнему не один, но... Сейчас ему кажется, что он никому не может доверять. Куда бы он не пошёл, он везде натыкается на новые секреты, которые скрывают от него самые близкие люди. Дазай — бывший преступник, и член мафии, который до сих пор достаточно тесно с ней сотрудничает. Коё, судя по всему, уже много лет является главой мафии. Она была связана с организацией ещё дольше, и годами кормила его ложью о том, что работает бухгалтером в компании. Лжецы окружали Чую повсюду, и это ранит его сердце. Не только потому, что из-за этого он ждёт подвоха и чувствует, что ему не кому полностью довериться, но и потому, что... Разве он не заслуживает доверия? Он для них не важен? Они не хотят сохранить его жизнь в безопасности? Почему они ему лгут? Почему они продолжают говорить с ним как с ребёнком? Если они его любят, тогда почему вообще врут? Ужасно, когда нет опоры, на которую можно опереться, когда кажется, что земля уходит из-под ног, и остаётся только палать в пустоту. Он никому не может доверять, потому что никто не доверяет ему. Как он может снова довериться кому-то из них? Как ему жить дальше? Что ему делать? Никто никогда не давал ему никаких указаний или не перечислял, что его ждёт в жизни. Он не уверен, что справится сам. – У тебя болит голова? Забавно, что его болезнь — то, что сильно изменило его жизнь, то, из-за чего он был уверен, что его жизнь кончена, — теперь волнует его меньше всего. – Немного...— бормочет он. — Скоро нужно будет принять тайленол, но... это не критично. Дазай медленно кивает, благоговейно проводя кончиками пальцев по его щеке. Он рисует на коже бессмысленные узоры, нежно поглаживая место, которое ещё несколько дней назад было подвергнуто насилию. Пальцы Дазая на его коже ощущаются приятно и легко, а Чуя так сильно хочет, чтобы хоть что-то было простым, что просто растворяется в этом ощущении. Он подставляет лицо под поток тепла, и пытается отвлечься от бешеного ритма мыслей. На какое-то время всё сводится к этому: легкому комфорту, нежным прикосновениям и теплу, которое начинает заполнять образовавшуюся внутри пустоту. Осаму просыпается первым. Он запускает пальцы под косу Накахары, и слегка тянет за свободные пряди. Ему нужно переплести косу, но в то же время эта мысль кажется утомительной. — Ты голоден? Чуя морщится при мысли о еде. Он совсем не голоден, хотя и понимает, что ему нужно поесть. Наверное, он не ел уже почти целый день. Если подумать, он даже не помнит, что ел в последний раз. Мысль о том, чтобы приготовить себе что-то, кажется непосильной. Даже если Осаму будет готовить, Накахаре всё равно приходится спуститься вниз, сидеть прямо, и снова и снова подносить ложку ко рту. При этом он чувствует себя так, будто его тело вывернули наизнанку, и у него нет никакого аппетита. Какой во всём этом смысл? Он выдыхает. — Нет, — тихо говорит он, — я просто хочу спать. Когда он спит, всё становится простым и понятным, а тревоги... Исчезают. Ему не нужно ломать голову над тем, как решить насущные проблемы. Он может просто плыть по течению, и... перестать существовать на какое-то время. На столько, на сколько ему удастся оставаться без сознания. Уголки губ Дазая опускаются, он обеспокоенно хмурится, и проводит большим пальцем по его виску. – Если я что-нибудь приготовлю и принесу сюда, ты поешь? Страх поселился в нём, как новый друг, который обжился в его лёгких. Живой и дышащий кошмар, который проник в него до самой глубины, от которого не избавиться. Он ненавидит это чувство. Раньше он не был таким трусливым. Долгое время многие люди считали его бесстрашным. О, если бы они могли видеть его сейчас, как он сдерживает дрожь при мысли о том, что Осаму может оставить его одного, чтобы просто спуститься вниз. Они бы, наверное, посмеялись над ним, и над тем, каким жалким он выглядит. По крайней мере, так он думает о себе сейчас. Он напуган и жалок, и это отвратительно. Он качает головой, цепляясь за рубашку шатена. Несмотря на все его противоречивые чувства, сейчас он хочет только одного — быть в безопасности. В последний раз, когда он был один, его похитили. Он очнулся в каком-то неизвестном месте, в помещении, которое он никогда не сможет забыть, хотя и не видел, как оно выглядит в полной мере. Это помещение навсегда останется в его бесконечных кошмарах, и в нём навсегда останется часть его самого. Он знает, что не вышел из того здания целым. – Тебе нужно что-нибудь съесть, лучик. Он игнорирует новое прозвище. Оно, конечно, милое, и от него в груди разливается тепло, но... Теперь всё сложно. Точнее, всё всегда было сложно, просто теперь он это осознал. – Я знаю...— ворчит он, отпуская рубашку Дазая, чтобы с трудом сесть. Господи, он такой слабый сейчас, и кажется, будто все силы, которые у него когда-либо были, высосаны из его тела, и он похожим на выжатый лимон. – Я пойду с тобой. Он бы предпочёл, чтобы его парень-он же бывший преступник-он же, возможно, бывший парень-он же любовь всей его жизни — лежал вместе с ним в кровати, а не готовил для него еду на кухне в одиночестве. Йоко не так-то просто заставить пошевелиться, и Баки особенно расстраивается, когда Чуя задевает его рукой, будя, но ему каким-то образом удается сесть самостоятельно. После этого он слегка задыхается и чувствует себя так же плохо, как в первый день после выписки из больницы несколько недель назад. А может, и хуже. Внезапно спуск по лестнице кажется ему непосильной задачей. Это всего лишь путь вниз по ступенькам, но, ему кажется, что как только он начнёт спускаться, это превратится в марафон. Дазай поднимается вслед за ним и садится рядом. – Хорошо. — соглашается он, и это тон мягкого согласия, как будто он бережно обращается с Чуей, очень раздражает. Он хочет, чтобы Осаму относился к нему как раньше, и хотя Дазай всегда был с ним осторожен... Он никогда не был настолько нежным. Чуя никогда не хотел, чтобы с ним нянчились как с маленьким, и от того, что с ним так обращаются, в его груди нарастает напряжение, которое перерастает в ярость. С ним всё в порядке. Он справился. Он дома, в безопасности, жив и здоров. Не нужно обращаться с ним как с хрустальной вазой, как будто его можно разбить. – Хочешь, я понесу тебя на руках, если у тебя нет сил? В любое другое время он бы, наверное, согласился. Ему на самом деле нравится, когда его носят на руках. Так он чувствует себя желанным. Но сейчас он разрывается между отчаянным желанием доказать Дазаю — и себе в том числе, — что с ним всё в порядке, и ощущением, что он задыхается от всех этих эмоций, не желая так быстро и легко сдаваться в руки Осаму после того, как тот наговорил ему гадостей в момент их ссоры. – Нет, я в порядке. — говорит он, не обращая внимания на боль в бёдрах, перекидывает их через край кровати и готовится принять вес тела на них. Он может это сделать. Он сделает это. Он не позволит лишить себя самостоятельности и не будет зависеть от кого-то, когда может сделать что-то сам. Он может спуститься по этой грёбаной лестнице. Что, конечно, легче сказать, чем сделать. Его лодыжки болят при каждом шаге — это последствия того, как долго он не ходил самостоятельно. Ему приходится отчаянно цепляться за перила, не обращая внимания на жуткие синяки на запястьях, потому что, если он посмотрит на них, то вспомнит, из-за чего они появились, и это будет невыносимо. Бёдра горят при каждом шаге вниз, ноги дрожат при каждом движении. Это почти смешно — так мучиться. Он даже толком и не встал на ноги, так почему же ему кажется, что его сбил грузовик? Дазай стоит в шаге позади него, явно борясь с тем, чтобы просто подхватить его на руки и таким образом спуститься с Чуей вниз. Но, по крайней мере, в этом он доверяет Чуе. За весь путь он не произносит ни слова. Стулья у кухонного стола — это облегчение, похожее на ощущение, когда наконец видишь конец пути. Ему удаётся добраться до них чуть быстрее, чем он спускался по лестнице. Сидеть на стуле после такой полосы препятствий — сущий ад. Он клянётся, что чувствует каждый шаг и вздох в ноющих мышцах вдоль позвоночника, но ногам легче. Он смиряется с тем, что в ближайшие несколько дней ему будет некомфортно в любом положении, и со вздохом закидывает ноги на стул. К тому времени, как он находит более-менее удобное положение, Осаму уже ставит перед ним стакан воды и три таблетки. Тайленол, противовоспалительный и противосудорожный препараты. Он морщится, глядя на большую круглую таблетку противосудорожного препарата. Он терпеть его не может. От данного препарата клонит в сон, но в основном это сказывается на его сознании, а не на теле. Как будто он плывет по течению или слишком одурманен, чтобы нормально соображать. Он был рад, когда смог отказаться от него раньше, потому что ему не нравилось, как он на него действует. Ужасно, что приходится снова его принимать. Но все же лучше, чем снова ощущать приступ. Он больше не чувствует, что приступ вот-вот начнётся, но лучше перестраховаться, верно? Он проглатывает таблетки, запивая их небольшим количеством воды. Он нервничает из-за того, что стакан стоит прямо перед ним. Как будто вода способна выпрыгнуть и набросится на него. Это просто смешно. – Что думаешь насчёт рамена? Это не совсем обычный завтрак для Чуи, но от мысли о сытном западном завтраке, полном сладостей и сахара, к его горлу подступает тошнота. Он бы предпочёл что-нибудь более привычное. — Ага. Дазай кивает, и идёт на кухню, чтобы взять все необходимые ингредиенты. Чуя сидит, свернувшись калачиком на стуле, положив подбородок на колено, и просто... наблюдает за ним. Отчасти он не верит, что Осаму на самом деле являлся Демоном-вундеркиндом. Этот факт просто не вяжется с тем, как он относился к Чуе всё это время. Конечно, в Дазае есть что-то загадочное, а иногда даже опасное, но в то же время он настолько домашний и обычный, что это кажется нереальным. Разве бывший преступник стал бы вступать в романтические отношения с обычным студентом университета? Разве бывший член мафии стал бы из-за своей прихоти везти его на отдых в Осаку, стал бы он есть обычную еду, а не питаться только в ресторанах? У бывшего преступника была бы мысль завести двух очаровательных собак породы акита-ину? Стал бы он тратить своё время на (такое себе), но всё же воспитание ребёнка, и стал ли жить в пригороде, где селились обычные семьи? Стал бы бывший мафиози принимать с кем-то расслабляющие ванны, или говорить кому-то, кто был намного младше и неопытнее его, что обожает его? Смотрел бы видео о том, как заплетать косички, чтобы заплетать волосы Чуи перед сном, изучал бы его привычки по уходу за волосами, чтобы мыть их в душе, и был так осторожен с ним, что Чуя ни разу не почувствовал давления или неуверенности? Какой же преступник полюбит такого, как Чуя Накахара, и покажет ему всю свою любовь? Конечно, признания давались нелегко... Но даже до того, как Чуя узнал правду о том, кем был Осаму, он чувствовал, что его любят. Что им дорожат. Так как же может быть, что человек, которого он любит, и человек, который любит его, — это тот самый человек, который много лет назад наводил ужас на весь город? Это просто не укладывалось в голове. На этот раз Осаму углубляется в разговор. – Если ты не против...— начинает он, глубоко вздыхая и бросая сухую лапшу в кастрюлю с кипящей водой, — Я расскажу тебе о своём прошлом в мафии. Вопрос в том, хочет ли Чуя на самом деле это услышать? Он должен знать, у него есть право знать это — Но хочет ли он этого? Хочет ли он, чтобы его представление о Дазае поменялось в корне? Готов ли он к тому, что ему предстоит услышать? Он не знает, но разве у него есть какой-то другой вариант? Может, и есть — просто... спрятать голову в песок, и сделать вид, что эту информацию предстоит узнать кому-то другому. Но это не выход, потому что его сестра — глава Портовой мафии, так что он косвенно связан с преступным миром, даже если он никогда этого не хотел. – Я не против. Дазай задумывается, явно не зная, с чего начать. Он опускает яйцо в другую кастрюлю с кипящей водой, и опирается руками на столешницу. – Мой отец был... не самым хорошим человеком. И не самым умным. — начинает он, безучастно глядя перед собой, словно видя перед собой момент из прошлого. — Он был азартным игроком. Проигрывал все свои деньги столько раз, что и не сосчитать, и так же часто выигрывал. Он считал, что его благословила сама госпожа удача. Чуя чувствует всем своим нутром, что удача очень быстро отвернулась от отца Осаму. Он вообще впервые слышит хоть какое-то упоминание о его родителях. Тот никогда даже вскользь о них не упоминал. Это был один из тех секретов, которые он хранил за семью печатями. – Он постоянно занимал деньги, потому что не мог избавиться от своей игромании. Он всегда был уверен, что обязательно отыграется, и наконец-то сможет закрыть все долги. Ему было всё равно, сколько времени это может занять, и сколько вообще он должен. И в конце концов, его нашли те люди, которым понятие «эмпатии» – не знакомо от слова совсем. В комнате повисает тишина, наполненная едва уловимым напряжением. Дазай не выглядит так, будто ему нравится рассказывать этот аспект своей биографии, или вообще делает вид, что это было с каким-то другим родителем, а не с его отцом. Его взгляд был расфокусированым и пустым, словно он сам находится где-то далеко, хотя и продолжает механически готовить. – Моя мать была хорошей женщиной. Я бы даже сказал, что она была слишком хорошей для него. — продолжает шатен, слегка приподнимая уголок рта. В словах Дазая сквозит призрак, безмолвное присутствие, которое возникает теперь, когда его позвали, воспоминание о нежных и мягких руках. – Она любила меня больше, чем я могу описать. Она защищала меня, поддерживала, и всегда была на моей стороне. Она очень гордилась мной, потому что я был очень умным — к восьми годам я экстерном закончил два класса, и всегда был одним из лучших в школе по результатам олимпиад. Он замолкает, и сосредоточенно вынимает готовую лапшу из кастрюли и раскладывает её по огромной тарелке. Чуя надеется, что он не ждёт, что он съест всю лапшу, учитывая, что у него сейчас пропал аппетит. — Я скучаю по ней...— тихо признаётся он, и его голос срывается, выдавая самую явную эмоциональную уязвимость, которую Чуя когда-либо видел. — Иногда я даже нахожу в себе силы прийти к ней на кладбище. У Накахары никогда не было матери, но он и представить себе не может, что когда-нибудь ему придётся познать боль от утраты отца. Он без понятия, как он справится со всем, если его не станет. Идеальны ли их отношения? Конечно, нет. Чуя многое бы изменил в своём отце, если бы мог, но он также понимает... Что его любили и окружали заботой даже тогда, когда в детстве ему приходилось проводить почти всё время в больнице из-за слабого здоровья. Он и представить себе не может, каково это — потерять такую любовь. Он никогда не мог представить, каково было Дазаю или его собственным сёстрам при потере матери. Осаму продолжает нарезать овощи для рамена, стараясь управиться за один присест. – Тогда Портовая мафия отличалась от той, какая она сейчас. На тот момент, это была скорее... слабо организованная банда головорезов, коллекторов, и убийц. В мафию мог попасть любой, кто пренебрегал моральными принципами. Всё изменилось, когда к власти пришёл человек поумнее. Выложив в рамен остатки соуса, овощи и одно яйцо всмятку, Дазай приносит его Чуе. Порция большая, на двоих, и пахнет очень аппетитно. Несмотря ни на что, желудок Чуи урчит в предвкушении. Он берёт предложенные палочки, и медленно начинает есть, выбирая самые мелкие кусочки. Осаму сидит напротив него за столом с усталым и напряженным видом. Он всегда выглядел моложе своего возраста, у него была гладкая кожа без морщин, а манера поведения была мальчишеская, и где-то даже озорная. Но теперь казалось, что весь опыт прожитых лет наконец настиг его. Или, может быть, он был похож на призрак того мальчика, который возложил на свои плечи кровавый груз ответственности и грехов. Но вот только, спустя время мальчик вырос и изменился, но, к сожалению, так и не смог убежать от своего прошлого. – Мори Огай по своей сути был стратегом, и у него были большие планы на дальнейшее развитие организации. Он хотел контролировать весь город и сделать мафию более влиятельной и сплочённой организацией. Он хотел создать элиту там, где её раньше не было, но его элита должна была управляться не по праву крови, а только по силе. Для этого ему нужны были сильные, преданные... и умные люди. – Следующая улыбка Дазая мрачная, в ней больше насмешки, чем искренности. – Мне было девять, когда он убил моих родителей, и взял меня под своё крыло. Чуя чуть не выронил палочки для еды, в шоке уставившись на него. Девять? Ему было всего девять? Когда Чуе было девять, он даже не знал, что такое значит «убийство». Он то попадал в больницу, то выписывался из неё, постепенно поправляясь, и набираясь сил. Он на тот момент даже не ходил в обычную школу из-за здоровья. В таком юном возрасте он даже не подозревал о существовании зла, кроме того, что в сказках оно неизбежно было побеждено добром, и в конце уступало место счастливому финалу. Но ведь Дазая оставили сиротой, и фактически принудили к насилию ещё до того, как он достиг подросткового возраста? Внезапно Накахара понял, почему Осаму так негативно отреагировал на вопрос о том, является ли он Демон-вундеркиндом. Он не просто скрывал какую-то неприятную историю, в которую ввязался в подростковом возрасте. На тот момент он вообще был маленьким ребёнком. Он был травмированной жертвой насилия, человеком, который своими глазами увидел смерть родителей, и Чуя из собственного любопытства заставил Дазая проживать эти воспоминания снова. Скрывать эту информацию неправильно, особенно после того, что произошло, но... Теперь он всё понимает. – Мафия — хреновое место для всех, но особенно для детей. Особенно для таких, как я. Я мог получить всё, что хотел, и когда хотел. Наркотики, оружие, деньги. Всё это по щелчку пальцев становилось моим, и Мори каждый раз искушал меня, для того, чтобы я просил больше. Чуя смотрит на него с выражением, в котором сквозит что-то вроде жалости. Он не говорит прямо, что произошло, но в его голосе столько боли, что нетрудно догадаться. Он поднимает палец, чтобы опередить вопрос Чуи. – Я почти не помню, что происходило во времена мафии. Может, вспомню что-то очень размытое, и в общих чертах могу представить, что тогда происходило, но детали… они стёрлись из моей памяти. Вся его юность была украдена без угрызений совести одним человеком. По всей видимости, всё было настолько плохо, что он даже не может этого вспомнить. Воспоминания ускользают из его памяти, а кровь, насилие и страх стираются, как будто ничего и не было. — Я помню, что со мной что-то было не так... — говорит Дазай хриплым голосом. Он совсем не похож на того уверенного и сильного человека, который многому его научил с тех пор, как они познакомились, и который был опорой, когда у Чуи обнаружили энцефалит. Он был похож на человека, которого не спасли в тот момент, когда это было нужнее всего на свете. Но стало слишком поздно. – Мне нравилось причинять людям боль. И так же нравилось причинять боль самому себе. Я был морально раздавлен, а мафия на тот момент неуверенно стояла на ногах, и именно я обязан был укрепить её влияние в обществе. Иногда я был уверен, что потяну организацию на дно своими решениями, и если бы так случилось, мне было бы плевать. Это самая неприглядная сторона травмы. Некоторых людей травма заставляет прятаться. Из-за неё они становятся тревожными, более внимательными к окружающему миру и другим людям, их рефлексы обостряются. А у других людей возникает ощущение, что единственный способ справиться с невыносимой внутренней болью — обрушить её на других. Ведь если нанести удар первее – шанс на выживание увеличится в разы. Если из тебя методично выжигали понятие доброты и сочувствия, вместо этого обучая убивать и калечить, вбивали в голову мысль о том, что любое доброе намерение – это притворство... Остаётся полагаться только на себя. – Я убил многих, не стану тебе лгать. — говорит Дазай, и в его голосе нарастает отчаяние. Наконец он смотрит на Чую, по-настоящему смотрит на него — впервые с тех пор, как начал говорить. Его глаза огромны, весь карий цвет в них исчез, сменившись угольно-чёрным. Они буквально сияют от горя, в них отражается его собственная агония. – И причинил ещё больше боли. Бо́льшую часть времени я наслаждался чужими страданиями. Наверное, для меня это было своего рода... побегом от реальности. Он хочет, чтобы Чуя осудил его за это, это видно. Он излагает все факты таким образом, чтобы Чуя был шокирован его поведением и сказал, насколько разочарован в нём. Оказывается, в его опыте пыток есть кое-что, чего Чуя не ожидал: эмпатия. Раньше он никогда не испытывал такого сильного желания причинить кому-то боль. Даже тем, кто ему не нравился, даже Шуджи, даже просто придуркам, которые, по правде говоря, заслуживали того, чтобы им причинили боль. Он злился и всегда давал отпор, когда ему перечили, но никогда не наслаждался страданиями других. Теперь он это делает. Может, это неправильно, может, из-за этого он плохой человек, может, он такой же неадекватный, как и Ника... Но если бы он прямо сейчас привязал её к стулу, надел на голову мешок и начал топить... Ему бы это понравилось. Он бы обрушил на неё всю свою боль, лишь бы эта зияющая дыра в его груди не была такой пустой. Месть — блюдо, которое всегда подаётся холодным, но Ника получила бы куски льда, которые никогда не смогли бы растаять. Поэтому, когда он смотрит на Дазая, который явно раскаивается, прекрасно понимая, что это не вернёт к жизни всех его жертв... Всё, что Чуя к нему чувствует — это сочувствие. Он ничего не говорит, потому что не знает, что сказать, и молча откусывает ещё один кусочек лапши. В конце концов, когда Накахара ничего не отвечает, он продолжает. – Чуть позже я познакомился с Сасаки. У нас никогда не было серьёзных отношений, но она всегда была не против секса, а я всегда искал способ испытать хоть какие-то эмоции, так что мы часто проводили ночи вместе. Йосано постоянно отговаривала меня от того, чтобы я имел что-то общее с Нобуко, но я её не слушал. От этого Чуя вздрагивает. Хотя он бы не назвал девушку, которая вчера осматривала его милой — скорее, он бы охарактеризовал её как прямолинейную и слегка грубоватую, почти задиристую, — он бы не подумал, что она тоже имела дела с мафией. Хотя, если подумать, вполне логично, что кто-то из друзей Дазая, кто так же был связан с его сестрой — он не спрашивал, но почти уверен, что она имела с ней какие-то романтические отношения, чего он не понимает, потому что Коё всё ещё встречается с Одой... но это не его дело — мог быть из Мафии. – Она тоже состояла в мафии? Впервые за весь разговор Осаму по-настоящему улыбается. Улыбка у него маленькая, тонкая и неуверенная по сравнению с теми, которые он дарил Чуе, но все же он улыбался. – Да. На самом деле, стиль в её одежде с того времени почти не изменился. Она купила сапоги, которые похожи на те, в которых она ходила по черепам жертв. Если бы это был кто-то другой или если бы речь шла о другом человеке, Чуя бы сказал, что это преувеличение. Но он почти уверен, что Дазай сказал это буквально. Странно думать, что девушка, которая относилась к нему по бо́льшей части с нежностью и осматривала его с профессиональной тщательностью, тоже... бывшая преступница. Твою мать, неужели все его знакомые — бывшие преступники? Его парень, его сестра, парень его сестры, возможно, бывшая девушка его сестры, а может, и Шуджи — разве сыновья мафиози не должны наблюдать за убийствами, чтобы это сформировало характер, и дало возможность взять бразды правления мафией в свои руки? — и, Господи, даже Рампо. Чуя как будто попал в секту, где для вступления нужно кого-нибудь убить. – На самом деле мы никогда не должны были стать друзьями. Меня готовили к тому, чтобы занять место Мори, но у Огая всегда была привычка держать под рукой ещё одного человека, на случай, если что-то пойдёт не по плану. Мы оба знали, что Йосано была запасной, и если бы я совершил слишком много ошибок или ослушался слишком многих приказов... она бы со скоростью пули заняла моё место. — небрежно говорит Дазай, как будто мысль о том, что его наставник мог убить его, если он ему не угодит — нормальна и в этом нет ничего ужасного. – Но мы сдружились, и в команде работали слаженно. Наш с ней дуэт называли «Двойной чёрный». Если бы Чуя был членом мафии, то он выбрал бы в качестве названия команды со своим напарником что-то более крутое. Например, «Порча», или что-то в этом роде. – В общем, одно повлекло за собой другое, и в конце концов мне позвонила Сасаки и сказала, что беременна. Мне было всего шестнадцать, я был не готов и... по-настоящему напуган. Помню, как в ту же ночь сидел возле круглосуточного магазина, смотрел на её положительный тест на беременность и размышлял над тем, что гены моего отца могут взять своё, и я буду таким же, как он в плане отцовства. У Чуи скручивает живот. Он не может понять, в чем дело: в том, что он сыт, в упоминании Сасаки и Шуджи, в том, с каким отвращением к себе говорит Дазай, или в том, насколько это ему близко. Как бы сильно он ни любил своего отца, как бы ни восхищался некоторыми его качествами, он никогда не хотел бы стать таким, как он. И то же самое он чувствует по отношению к своему любимому парню — он не может представить, что Дазай посмотрит в зеркало, и увидит, что похож на человека, который причинил ему столько боли. — Но на самом деле, я ещё более хреновый отец. Мой папаша и рядом со мной не стоял. — говорит Дазай, его улыбка лишена юмора, а в голосе столько самопрезрения, что ему, должно быть, больно говорить, — У него, по крайней мере, хватало ума и совести не проявлять жестокость по отношению к сыну. А я проявил жестокость не только к Шуджи, но и ко всей Йокогаме. Когда Чуе рассказывали о слухах, связанных с Демон-вундеркиндом, и конфликтом «Драконьих голов»... всё это казалось ему выдумками. Страшилками, которые сочиняли ради забавы, но в конечном счете, эти страшилки не описали и десятой доли того, что происходило на самом деле. Дазай до сих пор не рассказал ему никаких конкретных подробностей — честно говоря, Чуя даже не уверен, что хочет их знать, потому что одно дело — знать, что Дазай убивал людей, и совсем другое — знать кого он убил, — но все это похоже на правду. Это трудно понять и еще труднее совместить с образом человека, который всегда был так добр и внимателен к нему. Это просто доказывает, что если кто-то относится к вам хорошо, это ещё не значит, что он на самом деле хороший человек. – Твой... опекун знал об этом? Мори, да? Осаму кивает, и откидывается на спинку стула. – Ну, не совсем. Я уверен, что он что-то подозревал, но я не говорил ему прямо. Я знал, что, если бы он узнал, то Шуджи воспитывали бы так же, как меня. Ода постоянно твердил, что детей нужно защищать, а я не хотел обрекать своего ребёнка на ту же жизнь, что и у меня. Мне хотелось уберечь его от такой участи. И хотелось, чтобы моя мама мной гордилась. Чуя отодвигает тарелку с раменом, чувствуя, что наелся. Впервые за долгое время Дазай не пытается заставить его съесть ещё. Лекарства начинают действовать, и у него немного кружится голова. Усталость, которая была у него раньше, снова наваливается на него, окутывая всё тело теплым и тяжёлым одеялом. – Ты поэтому покинул мафию? Из-за Шуджи? — спрашивает он, борясь с желанием лечь головой на стол. Он очень устал, и теперь, когда боль спрятана за стеной обезболивающих, ему трудно бодрствовать. – Отчасти. — честно отвечает Дазай. — Отчасти из-за него, а отчасти потому, что я просто... сдался. Я не мог с этим справиться и пытался покончить с собой столько раз, что и не сосчитать, но выхода не было. Тогда я понял, что если не покину организацию в ближайшее время, то увязну в этом болоте навечно. Если бы не ушёл, то мне бы пришлось сделать именно то, чего хотел от меня Мори: возглавить мафию и потратить годы жизни на то, чтобы причинять боль себе и другим, дожидаясь старости как благословения. Он впервые заговорил о попытках самоубийства. Чуя догадался об этом по длинным шрамам на его запястьях, но не ожидал, что попытка будет не одна. И что он расскажет об этом... Почти без эмоций, отбросив все чувства. Словно он рассуждает о чём-то естественном, что случается абсолютно с каждым. Он говорит об этом так легко, как будто это ничего не значило, как будто это не заслуживало ни капли сочувствия или жалости. Чуя никогда не поймет этого на своей шкуре. Бывали моменты, когда он был на волосок от смерти, бывали моменты, когда случалось что-то ужасное и он думал, что лучше умрёт, чем будет это терпеть, бывали моменты, когда он шутил о том, что хотел бы умереть, но... Он никогда по-настоящему не стремился в объятья смерти, не говоря уже о том, чтобы пытаться приблизить этот момент. Видеть, как кому-то так больно, видеть призрак травмированного ребёнка, каким был Дазай, — это душераздирающе. Как можно просто отворачиваться от него, не говоря уже о том, чтобы доводить человека до такого состояния? Как можно заставлять ребёнка совершать такие кровавые преступления? – Когда я сказал ему, что хочу уйти, он посмеялся надо мной. Сказал, что мафия – является делом всей жизни каждого, кто в неё вступает. А единственный способ покинуть её — умереть. А когда я предложил ему, чтобы он своими руками убил меня, дело зашло в... своего рода тупик. Он не хотел меня убивать, потому что я был ему полезен, но и уйти он мне не позволял. Поэтому вместо этого он отправил меня на миссию в университет Кэйо. Рот Чуи слегка приоткрывается. – Значит, история о пожаре в общежитии — правда? Ты действительно устроил пожар, в котором погибла куча невинных студентов? Осаму кладёт руки на стол, с силой вдавливая кончики пальцев в дерево. – Всё было... не совсем так. Многие из тех студентов были детьми главарей конкурирующих банд, политиков или тех, кто слишком много шумел или создавал проблемы для мафии. У мафии нет привычки убивать невинных людей без причины... но да, мне пришлось устроить пожар. О. – Ты бы сделали это снова, если бы потребовалось? Потому что это и есть главный вопрос, который хотел задать Чуя. Очевидно, что Дазай тогда страдал, но был слишком молод, чтобы по-настоящему справиться со своим состоянием.Накахара берёт этот факт во внимание. Но изменился ли он? Остался ли он тем же травмированным садистом? Стал бы он по-прежнему причинять людям боль ради забавы? Возможно, Чуя слишком категоричен, но он не думает, что может быть с человеком, которому нравится причинять боль другим. Не потому, что он святой или что-то в этом роде, а просто... Это неправильно. Это аморально. Чуя не может находиться рядом с тем, кто творит зло. Не только ради других, но и ради собственной безопасности. Если Осаму жесток, то ничто не помешает ему однажды обрушить эту жестокость на Чую. Конечно, он говорит, что любит его, и никогда не причинит ему вреда... Но ведь так может сказать кто угодно, верно? Никто никогда не скажет: Просто чтобы ты знал: если вступишь со мной в отношения, то будь готов к тому, что я могу причинить тебе как моральную, так и физическую боль ради забавы. Вместо этого такие люди говорят другим, как сильно они их любят, и не сделают им больно — А потом они причиняют боль, делая жертвами самых близких людей. Реальность такова, что если людям нравится причинять боль другим, если они получают от этого удовольствие, то они будут получать удовольствие и от того, чтобы причинять боль вам. Даже если они говорят, что никогда этого не сделают. Дазай не причинил ему вреда — пока. И это «пока» – ключевое слово. – Мне это не доставило такого удовольствия, как ты, наверное, думаешь. — медленно произносит Осаму, и видно, что ему трудно быть до конца честным. Это многое значит, особенно сейчас, но, возможно, этого недостаточно. – Но если бы пришлось, то я бы сделал это снова. В тот момент ко мне пришло осознание, что единственный выход — это смерть, но не обязательно моя собственная. (Дазай хорошо помнит тот день. Не потому, что он был особенно плохим, или хорошим, или даже очень запоминающимся. Он помнит его, потому что наконец-то принял решение самостоятельно. Не то, на которое его мягко подталкивал Мори, не то, которое ему велели принять, не то, на которое его вынудили обстоятельства. Он вспоминает, как стоял у горящего здания, смотрел, как оно полыхает, и думал: Вот и всё. Это моё последнее убийство. Пора попрощаться с мафией. Он даже не выполнил свою работу так, как должен был — предполагалось, что он оставит их гореть заживо, вместо того, чтобы убить, а потом сжечь трупы, чтобы преподать им и всем, кто придёт после них, урок о том, что бывает с теми, кто злит мафию, но в итоге он выбрал второй вариант. Не так важно, сделал ли он это из милосердия или просто по другой причине. Но он не мог перестать думать о том, какая жизнь ждёт его ребёнка. О том, что однажды их постигнет такая же участь из-за того, кем был Дазай. О том, что за его грехи будет расплачиваться его кровь. И несмотря на все свои прошлые ошибки... Он действительно хотел быть хорошим человеком. Не потому, что у него были строгие моральные принципы, а из-за матери. Из-за женщины, которая так сильно его любила и всегда старалась уберечь, которая поила его теплым молоком, когда он не мог уснуть, которая вешала его дурацкие рисунки на холодильник, которая обнимала его в постели и рассказывала истории о далёких странах, которая говорила, что он может стать кем угодно, если пожелает. Если бы она увидела его сейчас, ей было бы стыдно. Она бы спросила, почему он так поступил, а он бы не нашёл, что ответить. Он мог бы только сказать, как ему было больно, и она бы, наверное, обняла его. Она бы посочувствовала ему, ведь он её сын и она его любит. Не то чтобы он этого заслуживал, но Господи... Чего бы он только не отдал, чтобы снова стать беззаботным маленьким мальчиком. Чего бы он только не отдал, чтобы вернуть свою маму. Именно в этот момент он впервые осознаёт... Что стал копией своего отца. Он стал именно таким, каким хотел его видеть отец: умным, влиятельным, жестоким, мстительным, успешным, гордым, мстительным... И совсем не таким, каким хотела его видеть мать. Совсем не таким, каким он должен был быть — любимым маленьким мальчиком. Выбор был непростым. Самореализация всегда даётся нелегко, и нельзя сказать, что на его пути не было препятствий. Нельзя сказать, что он всю жизнь мог выбирать, как ему жить. Но вот это, это решение, которое всё изменило — Это было его решение. Оно принадлежало ему, и даже если бы он принял его, чтобы стать хорошим человеком... Он бы принял это решение ради матери. Ради неё он бы швырнул в огонь пальто, которое дал ему Мори, и отвернулся от горящего здания, засунув руки в карманы. А потом... Он в последний раз взял бы в руки нож, и решил отомстить за неё. Справедливость бы восторжествовала — единственным известным ему способом. Мори не заслуживал пули. Он не заслуживал простой смерти. Он должен был прочувствовать каждую каплю боли, которую причинил Дазаю за последние семь лет, должен был посмотреть ему в глаза и понять, что монстра, которого он сам создал – он и настроил против себя. Дело в том, что Огай был очень самоуверенным. Он так тщательно и долго просчитывал все ходы, систематически устраняя любую потенциальную угрозу, что даже не подозревал, что пригрел на своей груди змею. Осаму никогда не стремился к власти, поэтому Мори никак не ожидал, что однажды окажется с одним из своих скальпелей в горле, воткнутым туда рукой Дазая. Месть не приносит ни холода, ни удовлетворения. Месть — это тепло, пролитая кровь на ковре, который никогда не забудет это пятно, пустой стул. В конце концов, месть почти ничего не значит — это просто завершение истории. Именно таким его и нашла Йосано: кровь в нескольких сантиметрах от его ботинок. Без привычного пальто, с туго затянутыми бинтами, Огай лежит холодным трупом на полу. Осаму вспоминает, как повернулся к ней, увидел, как напряжено её лицо, и понял, что она знает: Осаму Дазай опасен. Не только для самого себя, но и для всех остальных. Он олицетворяет саморазрушение и готов утянуть за собой всех. Скальпель с громким металлическим звоном упал на пол. Ещё громче звучат шаги Дазая, когда он поворачивается, и с высоко поднятой головой выходит из кабинета Огая. Проходя мимо Йосано — одной из своих единственных подруг, что звучит иронично, ведь они никогда не были друзьями, — он наклоняет голову, и широко улыбается. – Кресло дракона ждёт тебя, бабочка. Насколько неуважительно говорить » кресло дракона» завуалированно указывая на власть Мори Огая? Возможно, очень неуважительно, но каждый член королевской семьи знает... Что власть зиждется на крови и костях, а Осаму пролил немало крови, и сломал не один десяток костей. Это был последний раз, когда он видел Йосано и Оду за очень, очень долгое время.) – Последним, кого я убил, был Мори Огай, бывший босс Портовой мафии и мой личный ночной кошмар. Накахара поджимает одну ногу, и упирается подбородком в колено. Отчасти ему хочется, чтобы это признание его расстроило, потому что убийство — это очень радикальная и необратимая мера. Но нельзя сказать, что он бы сам не пытался проучить тех, кто причинил ему боль. В начальной школе над ним постоянно издевался один мальчик. Он вечно обзывал его дураком, говорил, что он урод, и всё в таком духе. На самом деле всё было не так уж плохо, особенно если вспоминать об этом сейчас, когда Чуя достаточно повзрослел, но в начальной школе это было обидно. Настолько обидно, что однажды Чуя зашёл слишком далеко... Он дождался, пока все выйдут на перемену, а учитель уйдёт в учительскую, и только тогда избил своего обидчика, выкрикивая в ответ все оскорбления, которые только знал в таком возрасте. За такую выходку его отстранили от занятий на несколько недель, но оно того стоило. Это не одно и то же, но суть одинаковая. Если кто-то причинил ему такую сильную боль, он не может сказать, что никогда не пойдёт на крайние меры, чтобы защитить себя. Он хороший человек по своей сути, но верит в карму. Кроме того, разве убийство Мори — это хорошо? Он был мерзким мужиком, создавал проблемы для всех, и причинял боль многим людям. Он был плохим человеком, и, может быть, убить его было не так уж и правильно, но, может быть, это было необходимо. – Что ты сделал после этого? Дазай наклоняет голову, одна сторона его рта без тени улыбки кривится. – Около пяти лет я сидел на наркотиках, спал почти со всеми подряд, и заглушал свои мысли и чувства. Несмотря на всю серьёзность разговора и его печальный тон, Чуя не может сдержать смешка. Это забавно, как и шутки про депрессию в социальных сетях: если ты не можешь посмеяться над болью, то начинаешь плакать, а от смеха становится легче. – На самом деле в то время я не делал ничего интересного. Я путешествовал по миру, нигде не задерживаясь больше чем на несколько дней. Формально я был в бегах — от мафии и от правоохранительных органов, — но на самом деле я просто... искал себя. Приходил в себя после случившегося, пытался понять, что со мной не так, и исправить это. Я прочитал много книг по саморазвитию. Навещал Сасаки и Шуджи, когда мог, но по большей части это было бесполезно. — говорит Дазай, протягивая руку за остывающим раменом. Чуя смотрит, как он относит тарелку на кухню, чтобы помыть её, и не торопится, перекладывая остатки еды в контейнеры, прежде чем прибраться на кухне. Чуя заметил, что Дазай всегда чем-то занят, особенно когда у них случаются сложные разговоры. С его точки зрения, такая жизнь, полная странствий, звучит заманчиво. Он не пытается игнорировать очевидные проблемы с психическим здоровьем и травмы Осаму, особенно в то время, но... он всегда хотел путешествовать. Если бы у него была такая возможность, он бы, наверное, променял всё на поиск новых впечатлений. Так почему же Осаму вернулся в Йокогаму? Почему он вернулся туда, где с ним так обошлись? Почему он вернулся туда, где ему причинили столько боли? Почему он вообще вернулся, если мог начать жизнь с чистого листа? По крайней мере, Чуя думает, что Осаму мог бы это сделать. Он не очень хорошо разбирается в том, как устроены законы и как можно сбежать, но он абсолютно уверен, что Дазай мог бы сделать всё, что задумал. – Почему ты вернулся в Йокогаму? Разве не было бы лучше, если бы ты просто... уехал подальше? Нашёл для себя спокойное место? Шатен отвечает не сразу, задумчиво напевая что-то себе под нос. Он уже занялся приготовлением завтрака для питомцев. Эта сцена такая домашняя: Дазай подходит к коробке с едой для Баки, ловко уворачивается от маленького негодника, который прибежал на кухню, едва услышав звон корма о миску, потом отодвигает миску в сторону, чтобы приготовить еду для собак, а затем расставляет всё по местам. От этой сцены у Чуи немного щемит сердце. Каким бы он ни представлял себе свое будущее, оно всегда было примерно таким. Уютный дом, домашние животные, которые его любят, парень который его любит, место, где он чувствует себя в безопасности, и где он по-настоящему счастлив. Отчасти он был — и до сих пор остаётся — настолько зациклен на том, чтобы быть с Дазаем, что сейчас едва может смотреть на эту картину. Потому что теперь он не уверен, что это возможно. Не уверен, что действительно этого хочет, не уверен, что справится. Потому что он больше никогда не сможет пройти через это. Его больше никогда не будут пытать. Он сильный человек — он никогда не стал бы себя дискредитировать, сказав, что это не так, — но он не всесилен. Он не такой, как Дазай. Он хочет жить. И не такой, как Йосано, которой, похоже, даже нравится быть мазохисткой. Он не может этого сделать. Он не станет этого делать. Если это значит, что ему придётся отказаться от всего, то... Что ж. По крайней мере, он всегда может вернуться домой к папе, верно? — Моя жизнь здесь. — говорит Дазай, когда все питомцы с аппетитом заканчивают завтракать. — Здесь похоронены мои родители, здесь живут мои друзья. Сасаки и Шуджи тоже долгое время жили здесь. Я не хотел, чтобы призрак Мори победил, заставив меня, снова сбежать. Я хочу быть там, где чувствую, что для меня есть место. В этом есть смысл. Даже если бы у Чуи была такая возможность, он не думает, что навсегда покинет свою семью или дом. Он хочет путешествовать, но дом всегда будет его домом. Он всегда будет хотеть вернуться, даже если переедет на другой конец Земли. Чуя хочет задать ещё больше вопросов. Хочет докопаться до сути, узнать все грязные и неприглядные подробности. Чем больше он узнаёт, тем более взвешенным будет его решение. Но он уже устал. Лекарство в сочетании с сытостью и накопившейся усталостью наконец берут своё. Он начинает засыпать прямо за столом, его веки тяжелеют. Есть ещё один вопрос, который он очень хочет задать. — Чем ты сейчас занимаешься? Ты ведь все ещё... связан с мафией, да? Осаму качает головой. – Нет. Я продаю информацию. Да, какое-то время я тесно сотрудничал с мафией после ухода, но также работал с другими организациями в Йокогаме, а так же с правоохранительными органами. На постоянной основе я не работаю на какую-то конкретную организацию. Верно. Вполне логично, что работа с информацией может быть очень прибыльной, хотя он не понимает, как Дазай управляет сетью и сделками, не будучи связанным с какой-либо преступной группировкой. – Это вполне безопасный бизнес. Все хотят то, что есть у меня, и никто не хочет настраивать меня против себя, иначе есть риск того, что я стану сливать информацию конкурентам, так что... в принципе, здесь всё чисто. — продолжает шатен, и в его голосе появляется резкость. Он пытается убедить Чую, что случившееся — это ненормально. Это не в порядке вещей. Похищения и пытки — это не то, что должно происходить. Боже, Чуя хочет ему верить. Хочет верить ему больше всего на свете. Хочет просто отбросить страх и боль и наслаждаться тем, что у него чуть не отняли. А сможет ли он это сделать? — В общем-то, я рассказал тебе всё... — бормочет Осаму, слоняясь по кухне от нечего делать. Он выглядит почти растерянным, потому что ему нечем занять руки. — За исключением деталей, но я решил, что сейчас не время для этого. Я расскажу тебе детали, если ты хочешь знать, но... — он замолкает, и начинает нервно постукивать пальцами по кухонному островку. — О чём ты думаешь? Последний вопрос звучит почти отчаянно. Дазай держался молодцом на протяжении бо́льшей части своего повествования, рассказывая ему историю своей жизни с какой-то отстраненностью, как будто для него это не имело особого значения. Это впечатляет, учитывая, что в последний раз, когда Чуя приблизился к разгадке его прошлого, он накричал на него и назвал по фамилии. Помимо всего прочего, о чём ему следовало бы беспокоиться, это почему-то до сих пор не даёт ему покоя. И всё же... Информации много, и Чуя не знает, что и думать. Бо́льшая часть его хочет просто забыть обо всём, что случилось, и жить дальше, радуясь тому, что у него есть Дазай. Другая часть его дрожит от ужаса, гадая, что же ждёт его дальше. Эта часть хочет бежать, вернуться домой к отцу, спрятаться под одеялом на своей детской кровати, где ему больше никто не причинит вреда. Но в основном он... – Я думаю... — медленно произносит Чуя, опуская ногу на пол. — Что очень устал и хочу спать. Это правда в той же мере, в какой и уловка. Голова у него тяжёлая, как будто набита ватой, он чувствует себя вялым и измотанным. Тело тяжёлое и онемевшее, боль отступает, уступая место удушающей тяжести. Сон даёт ему больше времени на раздумья, но и на восстановление тоже. Если он собирается принять решение о том, продолжать ли отношения с Осаму — а ему так или иначе придётся это сделать, — то он хочет сделать это, когда мыслит наиболее ясно. Он не хочет принимать поспешных решений, о которых потом будет жалеть... Долгое время. (А если быть точным – до конца своих дней.) Кроме того, ему ещё нужно поговорить с сестрой, и узнать её историю попадания в мафию. Он ещё не закончил, и хочет собрать все факты, прежде чем решить, что делать. Так что пока он просто выберет поспать. Ему станет лучше, когда он выспится. Дазай выглядит так, будто хочет возразить, и прикусывает губу, словно ему больно. Вероятно, ему тяжело ждать ответ. Он не знает, чего ожидать, и как к этому подготовиться. Через секунду он делает глубокий вдох и кивает. Он не торопит его с принятием решения, оставляя выбор за ним. Странно, что вся власть в отношениях сосредоточена в его руках, ведь большую часть времени Чуя подчинялся Дазаю. Ему почти хочется, чтобы Осаму взял всё в свои руки и подсказывал ему, что именно надо сделать и о чём думать. Выполнять указания гораздо проще, чем принимать решения самостоятельно. Но он также рад, что этого не происходит, потому что... Кажется, это последний шанс для Чуи вырваться из этой жизни, если он действительно этого хочет. Сейчас он все еще не может прийти в себя после всего, что произошло за последние тридцать шесть часов, поэтому ему легче абстрагироваться от своих чувств к Дазаю. Но так будет не всегда. Если он останется, если он решит быть с ним до конца — То пути назад не будет. Он не передумает, потому что искренне верит, что никогда не захочет передумать. Может быть, он молод. Может быть, он глуп. Может быть, он наивен, и все эти эпитеты описывают его юношеский максимализм. Но какая-то его часть знает, что Дазай Осаму — это его судьба. Это его родственная душа. Это его вторая половинка, та, с кем ему суждено быть всю жизнь. Что еще важнее, именно с ним он хочет быть рядом. Их отношения с самого начала были необычными, но это лучшее, что с ним случалось. И дело даже не только в приятных моментах. В игривом подшучивании, самодовольном подтрунивании, молчаливой компенсации за эмоции. Иногда Чуя чувствует себя человеком, который уже кому-то принадлежит в хорошем смысле. Ему нравится, знать, что рядом с ним находится один конкретный человек. Нравится, когда этот человек учит его чему-то новому, ему нравится носить... Его рука поднимается к шее, пальцы обхватывают внезапно опустевшее место. Там, где должен быть ошейник. Из-за усталости он не заметил этого раньше, но на запястье Осаму находится его ошейник. Он дважды обмотан вокруг его запястья, маленькая подвеска в форме сердца прижата к тыльной стороне руки. Часть Чуи хочет попросить надеть его обратно. Но он не станет его носить, если не будет уверен в своих намерениях. А сейчас? Он не уверен. Ему нужно время. Перспектива подниматься по лестнице невероятно пугает. Спуск был достаточно трудным, но теперь ему нужно каким-то образом пройти наверх, хотя все мышцы болят так, будто под кожей у него кирпичи. А может, и нет. Вздохнув, он смирил свою гордость. Ничего страшного не случилось, и он предпочёл бы просто лечь спать, не причиняя себе лишнего дискомфорта. Кроме того, возможно, это последний раз, когда он может позволить себе такую наглость. – Можешь понести меня? У меня ноги болят. Осаму тут же ухватился за эту просьбу, и резко развернулся, чтобы обеспокоенно посмотреть на него. – Болят? Чуя раздражённо закатывает глаза. Он знает, что у Дазая есть основания для беспокойства, и он хочет только помочь, но Йосано сказала, что с ним всё в порядке, и сказала что Накахара поедет в больницу только по необходимости. Ему это не нужно. И не хочется, потому что, как ни странно, больницы — ужасное место для восстановления, и врачи сто процентов позвонят его отцу. Он не может объяснить, что с ним произошло, не привлекая полицию. А это ещё одна проблема, которая может свалиться на голову всем, кто имел дело с криминалом. – Да. Как будто от тренировки после длительного перерыва. Но я в порядке, честное слово. Просто я устал, и перегружен, и мне правда хочется лечь спать, и будет быстрее, если ты мне поможешь. Дазай вот-вот скажет, что Чуя лукавит, и щурится, словно пытаясь уловить фальшь в его позе. Наверное, Накахаре повезло, что у него в руках нет телефона, иначе бы Осаму сразу позвонил в скорую. Ещё раз громко вздохнув, Чуя начинает вставать. Боль в основном сосредоточена в спине и лодыжках, так что, по идее, как только он начнёт идти, станет легче. Дазай опережает его. Не успевает Чуя прийти в себя, как шатен обходит стол, и подхватывает его на руки. Делает он это не так аккуратно, как обычно, и Чуя ударяется пальцем ноги о стол, но всё же приятно, что Дазай откликнулся на его просьбу. Чуя прижимается к нему, уткнувшись носом в его шею. Его рука поднимается, скользит по плечу, и ложится на него, пальцы сжимают рубашку. Может быть, неправильно давать Дазаю надежду — давать им обоим надежду, — ведь она может оказаться ложной, но... Так приятно, когда о тебе заботятся. Так приятно, когда к тебе относятся с нежностью, когда кто-то на мгновение берёт на себя ответственность, чтобы ты мог вздохнуть спокойно, не ощущая на себе груз всего мира. Йоко снова следует за ними наверх, с интересом принюхиваясь к руке Чуи. Она весь день не отходила от него ни на шаг, даже когда ей нужно было поесть или выйти на улицу. При виде её довольной мордочки и торчащих в стороны ушей, когда она наклоняет голову, Чуя испытывает жгучее желание остаться. Он уже однажды попрощался с ней, и не хочет делать этого снова. Она — первое животное, которое он мог бы назвать своим питомцем, и эта связь очень крепка. Дазай аккуратно укладывает Чую на кровать, перетаскивает несколько подушек на свою сторону, и подкладывает их ему под спину и между ног в качестве опоры. Кровать — это райское место для его тела, идеальное сочетание поддержки и комфорта, в которое он с готовностью погружается. Сон наваливается на него тяжким грузом. Он едва успевает натянуть одеяло до плеча, как его веки начинают тяжелеть. Дазай на мгновение колеблется, но, когда Чуя не приглашает его присоединиться, он, похоже, понимает намёк, и отступает. Его место тут же занимает Йоко. И только когда он уже почти вышел из комнаты, Чуя вспомнил, что у него есть ещё один, очень важный вопрос: – Если бы я захотел уйти от тебя, ты бы меня отпустил? Возможно, наивно было бы ожидать от Дазая честного ответа, ведь ему было бы гораздо проще и выгоднее солгать. Но Чуя почему-то всё равно ему доверяет. Осаму замирает в дверном проёме, обхватив рукой дверной косяк. Его плечи напряжены сильнее, чем когда-либо, но в его голосе звучит неподдельная искренность и честность. – Да. Если бы ты захотел уйти, я бы тебя отпустил. Я бы никогда не заставил тебя быть со мной против твоей воли. Да, он бы не заставил. Но Чуя страдал от его лжи, жестоких слов и в конечном счёте – от пыток. Они оба не могут закрыть на это глаза. Теперь им остаётся только двигаться дальше и надеяться, что они вместе смогут сохранить то, что у них было раньше. Перевернувшись, Чуя прижимает Йоко к груди, и зарывается лицом в её шерсть, чтобы утонуть в запахе собаки и едва уловимом аромате шампуня для домашних животных. Он засыпает. А когда он замыпает, всё становится проще.