4:3

Мадридская раздевалка после финального свистка представляла собой не просто скопление тел в мокрой форме — она стала вместилищем боли, злости и, что хуже всего, молчаливого разочарования. Дверь распахнулась с таким грохотом, словно не человек, а буря ворвалась внутрь. Джуд Беллингем пересёк порог с лицом, на котором застыло выражение подавленного бешенства — челюсть болезненно сжата, брови сведены в одну острую линию, плечи напряжены, как канаты перед разрывом. Он шагал, не замечая никого вокруг, будто каждый его шаг гремел по раздевалке, осыпая с потолка пыль унижения. Он не закричал, не бросил бутылку в стену, не обругал судью — всё это уже происходило в его голове, в кипящем, глухом аду, где проигрыш стал не поражением, а личным позором. Разговоры гасли при его приближении. Даже те, кто ещё минуту назад с жаром обсуждали отменённый гол на последних секундах — якобы рука, якобы случайность, — осекались, уловив, с какой силой Джуд вонзил взгляд в пустоту перед собой. Мбаппе, забивший хет-трик и всё равно стоявший с пустым взглядом у шкафчика, лишь провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с себя весь этот проклятый матч. Винисиус же, разгорячённый, будто не уставший вовсе, продолжал бросаться словами, как ножами: — Барса купила арбитра. Вы серьёзно думаете, что этот пацан — Ямал — может нас вот так обыгрывать?! Им просто всё позволено. — Перестань, — спокойно, но с отчётливой усталостью сказал Модрич, сидящий чуть в стороне, как вечный страж корабля, тонущего уже не в первый раз. — Ты говоришь это каждый раз. Может, пора признать, что они просто лучше. Сегодня — да. Сегодня они были лучше. Он говорил тихо, но каждая его фраза звучала как приговор. Асенсио, севший рядом, дернулся, будто хотел что-то добавить, но взгляд Луки оказался достаточно красноречивым, чтобы превратить его очередную реплику в тишину. Джуд не слушал. Он был как пороховая бочка, на которой кто-то уже поднёс спичку. Быстро, решительно, он скинул форму, прошёл в душ, и звук падающей воды вскоре заглушил все остальные разговоры. Он вымылся механически, словно смывал не пот, а сам факт своего участия в этом матче. Как только вода перестала литься, он молча переоделся, закинул сумку на плечо и, не удостоив ни одного взгляда тех, с кем провёл весь сезон, направился к выходу. В автобусе он молчал. Он даже не притворялся, что слушает кого-то. Наушники были в ушах, но музыка не играла — он просто прятался за ней, закрывался, как щитом, от всего внешнего мира. Он знал: если сейчас кто-то тронет его, скажет неосторожное слово — он взорвётся. И лучше бы этого никто не проверял. Отель был не спасением, а лишь продолжением кошмара, но хотя бы в номере он мог быть один. Сумка упала на пол с глухим звуком, телефон выскользнул из рук прямо на кровать, и Джуд рухнул рядом, лицом в подушку, позволяя себе, наконец, один короткий выдох — не облегчения, а просто жизни. Он не включал свет. Комната оставалась в полумраке, и в этой тишине, не нарушаемой чужими голосами, гул победного ревущего «Монжуика» ещё звенел у него в ушах. Он не стал открывать Instagram. Не стал заходить в Twitter. Там — ад. Там сравнения с Педри, с Гави, с Френки, там вопросы: «где был Беллингем, когда всё решалось?» Он не хотел это читать. Не хотел снова видеть своё лицо в мемах, не хотел ощущать, как всё, что он строил весь сезон, рушится в одном единственном «но» комментатора. Вместо этого он открыл сообщения. Семья. Несколько друзей. Все спрашивают, как он. Он знает, что ответит позже. Он знает, что они хотят поддержать. Но сейчас — нет. А потом он увидел сообщение от него. От Пабло. Мадридский «голден бой» страдает? 😂😂 20:23 У Джуда дёрнулся уголок рта. От злости. От раздражения. От бессильной ярости, в которой Пабло умел плавать, как акула в крови. Он вспомнил, как этот мерзавец вышел на 89-й минуте — на поле, где всё уже было решено, где уже не требовалась магия, а лишь выносливость. Он бегал, цеплялся, фолил, ехидно улыбался — и теперь, конечно, писал ему. Джуд: Отвали. 20:37 Ответ прилетел почти мгновенно. Как будто он ждал его. Пабло: Да брось. Неужели вы уже не привыкли к этому? 20:38 Он закрыл глаза. Стиснул зубы. Уронил телефон рядом — и тут же услышал вибрацию снова. Пабло: Ладно. Лучше ответь на это: Мы сегодня встречаемся? 20:40 Чёрт. Этот тон. Эта наглая уверенность. Этот беззастенчивый, дразнящий флирт, который был между ними всегда, с самого начала — с той самой пьяной ночи на Ибице, где они впервые переспали, думая, что всё забудется утром. И не забыли. И не остановились. Ни тогда, ни после первого «Эль Классико», где Джуд затащил Пабло в спортзал, где между тренажёрами, в спешке, в ярости, они снова нарушили своё собственное «никогда больше». Джуд: А что, уже скучаешь по моему члену? Зачем ты пишешь мне? Ты и твоя вонючая команда не должны ли праздновать победу? 20:41 Пабло: Мы и так празднуем, не волнуйся. Только я ушёл. Сейчас дома. Один. Завтра парад. Приходи, если хочешь 😉 20:43 Джуд: Ты приглашаешь меня на парад или к себе домой? 20:43 Пабло: А что если я скажу — и то и другое? 20:44 Джуд: Буду через двадцать минут. И, предупреждаю, сегодня я не собираюсь быть нежным. Ты хотел этого — ты получишь. 20:46 Пабло: Ой-ой, как страшно. Просто тащи сюда свою задницу. 20:47 Он встал. Переоделся. Вызвал такси. Боль никуда не делась, и обида всё ещё горела в груди, но сейчас ему нужно было что-то, что сотрёт всё это хоть на ночь. И если кто-то мог это сделать — это был Пабло.