𝔗𝔥𝔬𝔯𝔫𝔰 𝔲𝔫𝔡𝔢𝔯 𝔰𝔦𝔩𝔨

Минутой ранее Эзра Андерсон сидел в кабинете, уставившись в потолок, и пытался снова напиться до беспамятства. Как назло, виски больше не обжигал, а лишь скользил в горло противной теплой жижей. Но мужчина продолжал пить, надеясь, что следующая порция окажется спасительной и наконец сотрет из памяти прошлое. Сотрет из памяти ее лицо. Образ Агаты, врезавшийся в сетчатку, как раскаленная игла, плясал перед глазами, стоило только их закрыть. Но в момент, когда Эзра уже почти достиг желанного небытия, в дверь постучали. Хозяин рыкнул что-то нечленораздельное, давая понять, чтобы его не беспокоили, но упрямый стук повторился и стал настойчивее. — Войдите, черт бы вас побрал! — хрипло крикнул он, не поворачивая головы. Дверь скрипнула, и на пороге показался испуганный слуга. — Мистер Андерсон, простите за беспокойство... Там какой-то юноша. Настойчиво требует вас видеть. Эзра с силой поставил стакан на стол. — Выгнать этого щенка! Или вы не в состоянии... — Он... он говорит, что вы его ожидаете, — замялся слуга. — И выглядит... странно. Эзра замер. Сердце бешено заколотилось, напрочь смывая хмельное оцепенение. Но он быстро взял себя в руки. О чем я думаю? Это просто какой-то зарвавшийся простак, решивший выказать уважение новому хозяину. Мужчина резко поднялся с кресла, и мир поплыл перед глазами. — Где? — голос был чужим, сорвавшимся. — В холле, сэр. Слегла покачиваясь, Эзра шагнул к двери. Он прошел по коридору и остановился наверху лестницы, вцепившись в резную балюстраду. Что-то шевельнулось в его мозгу, отметив, что воздух в комнате изменился. Пропахший табаком и виски, он вдруг наполнился сладковатым, цветочным ароматом, сводившим Эзру с ума все эти месяцы. Ее запахом. Леди стояла внизу, в центре мраморного холла, залитая мягким светом люстры. В мужском костюме, который лишь подчеркивал всю хрупкость и женственность ее фигуры. Волосы, спрятанные под кепи, выбивались непослушными прядями, а глаза — эти бездонные озера, в которых Эзра едва не утонул, — смотрели на него. Ни костюм, ни головной убор не могли скрыть ту самую, что месяцами не выходила у него из головы. Это была Агата. Его Агата. Призрак. Наваждение. Единственное светлое пятно в этом опостылевшем мире. Бред, галлюцинация, — попытался Эзра убедить себя. Слишком много выпил. Слишком много о ней думал. Сейчас она исчезнет, стоит только моргнуть. Но мистер Андерсон моргнул, а она не исчезла. Агата сделала шаг вперед, и свет упал на ее лицо, на едва заметные морщинки в уголках губ. Эзра остановился на последней ступени, его высокая фигура отбрасывала длинную тень, накрывая Агату. Мужчина не смотрел на нее, взгляд был устремлен куда-то в сторону, в темноту коридора. — Здравствуй, Эзра. Ее голос, тихий и четкий, пронзил тишину, как лезвие. Он обнажил незаживающую рану в груди Эзры. Всю боль, отчаяние, ту безумную, животную надежду, которую он давил в себе с того самого дня на кладбище. Что она здесь делает? Зачем пришла? Чтобы добить? Чтобы собственными глазами увидеть, как низко пал тот, кого она когда-то, по глупости, могла считать сильным? Эзра не мог пошевелиться, не мог вымолвить и слова. Он просто смотрел на нее, пьяный и разбитый, в горле стоял ком, сердце бешено колотилось о ребра, словно птица, внезапно увидевшая просвет в клетке. Мужчина был пойман, обезоружен, пригвожден к месту. Это была она. Все та же Агата Харрингтон, что врезалась в него на балу и навсегда украла его покой. И самое ужасное, самое прекрасное и невыносимое — в ее глазах не было омерзения, которого мистер Андерсон ждал и которого, по своему глубокому убеждению, заслуживал. Только непоколебимая решимость. И надежда. И Эзра понял — его конец действительно близок. Тяжелое молчание повисло между ними, прерываемое лишь треском дров в камине. Эзра видел, как Агата нервно сжимает пальцы, и сквозь алкогольный туман до него дошла вся невероятность происходящего. Она пришла. Одна. Ночью. Переодетая в мужское платье, рискуя всем — репутацией, положением в обществе, будущим. Эта мысль пронзила его острее, чем любое виски. В своем отчаянии он забыл, какая безрассудная храбрость жила в этой женщине. Та самая храбрость, что когда-то заставила ее бросить вызов всему свету ради него. Словно пелена спала с глаз. Эзра резко выпрямился, собрав остатки воли, и маска холодной учтивости скользнула по его лицу, скрывая бурю эмоций. — Не будем оставаться в прихожей, — произнес Эзра, и его голос обрел внезапную твердость, хотя пальцы все еще сжимали перила. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, подбирая нужные слова, вбитые в голову с детства. — Прошу простить за эту неподобающую встречу. Я не ожидал... столь позднего визита. Движения были медленными, выверенными, будто мужчина шел по канату над пропастью. Его поклон был скупым, чисто формальным, каким мог бы быть по отношению к едва знакомому молодому джентльмену. — Давайте поднимемся в гостиную, — сказал мужчина, поворачиваясь к лестнице, тон был вежливым, но лишенным эмоций, как того требовала ситуация. — Там мы сможем обсудить наши дела с должным комфортом. Эзра не назвал ее имени, не использовал обращений, которые могли бы выдать в юноше леди. Каждое его движение, взгляд, жест были теперь подчинены одной цели — сохранить видимость, что в его доме находится молодой человек, пришедший по делу. Ради ее репутации. Ради чести, которую он, по собственному убеждению, давно растоптал, но которая для нее значила все. — Я... я понимаю, — пробормотала Агата, стараясь придать голосу низкие, сдержанные нотки, под стать своему наряду. Ее пальцы судорожно теребили край пиджака. Эзра кивнул, на мгновение задержав на Агате взгляд, полный немого вопроса, и обратился к слуге, все еще стоявшему в почтительном отдалении. — Нас нельзя беспокоить, — распорядился Эзра, и в его голосе появилась сталь, не терпящая возражений. — Ни при каких обстоятельствах. Я сам провожу гостя, когда тому потребуется удалиться. Слуга склонил голову в безмолвном понимании и исчез в тени коридора, оставив их одних в огромном, залитом светом холле. Щелчок закрывшейся двери отрезал их от всего мира. Они остались вдвоем. Эзра медленно повернулся к Агате. Маска холодной учтивости треснула, сквозь нее проглядывало все: и гнев, и боль, и та самая надежда, которую он тщетно пытался задавить. Он молча указал на лестницу. Чудовище приглашало свою жертву в логово. И впервые за долгие годы Эзра Андерсон не знал, кто кем в этой игре станет.

***

Сердце Агаты колотилось так бешено, что она буквально слышала его грохот в ушах. Каждый шаг по мраморной лестнице вслед за молчаливой фигурой Эзры давался ей с невероятным усилием. Ноги были ватными и непослушными, будто налитыми свинцом. Она почти умерла от страха, пока ждала в холле, секунды растягивались в мучительные часы. Ум лихорадочно перебирал все возможные ужасные исходы этой безумной затеи. А что, если он прикажет слуге вышвырнуть ее? Если с презрением захлопнет дверь перед ее носом? Но главный ужас таился в мысли, что он встретит ее ледяным, отстраненным взглядом, каким одаривал на балах надоедливых девиц. Что его глаза, обычно столь живые в ее присутствии, остекленеют от равнодушия. Что он вежливо поклонится и прикажет слуге проводить незваного гостя, не удостоив ее ни словом, ни взглядом. Равнодушие стало бы приговором не только ее чувствам, но и той безумной вере, что заставила переступить через правила и приличия. Агата сходила с ума, стоя там, внизу, чувствуя на себе тяжелые взгляды портретов его предков, будто осуждающих ее дерзость. Каждая тень, каждое движение заставляли ее вздрагивать. Это была агония ожидания, смешанная со жгучим стыдом и отчаянной надеждой. Но когда он появился наверху лестницы... Боже, когда он появился. Это был не тот ухоженный аристократ, чья холодная красота сводила с ума пол-Лондона. Он был похож на изможденного ангела, низвергнутого с небес. С запавшими глазами, в помятой рубашке, расстегнутой на груди. Щеки покрывала небрежная щетина, словно он забыл о существовании бритвы. Но хуже всего были глаза — те самые, обычно столь насмешливые и пронзительные, теперь пылали мрачным огнем, в котором читалась и ярость, и отчаяние, и что-то еще, чего Агата не могла разобрать. В этот миг вся ее тревога, все страхи развеялись как дым. Их сменило острое, щемящее чувство — странная смесь жалости и нежности. Она видела перед собой не циничное чудовище, не пугало для светских барышень, а просто человека. Израненного, одинокого, с душой, истерзанной демонами прошлого. И эту его боль она чувствовала так явственно, будто та касалась собственной кожи. От Эзры, спускавшегося по лестнице, Агата ждала чего угодно — гнева, ярости, даже презрения. Но только не этого. Его лицо, за мгновение до искаженное болью, внезапно застыло. Андерсон спустился, и его поклон был безупречно вежливым — точь-в-точь таким, каким он мог бы приветствовать незнакомого молодого джентльмена, явившегося с неурочным визитом. — Не будем оставаться в прихожей, — произнес он ровным, лишенным эмоций тоном. — Прошу простить за неподобающую встречу. Он не выдал ее. Не назвал по имени. Не подал виду, что знает. Дал шанс отступить. Это знание наполнило Агату теплом. Эзра все еще берег ее. Значит, где-то в глубине души, под слоями боли и гнева, все еще жил человек, которого она полюбила. Собрав волю в кулак, Агата кивнула, стараясь придать движениям мужскую сдержанность. Он отдал распоряжение слугам, голос звучал твердо и властно. Каждое слово было тщательно выверено, интонация — безупречна. Он играл свою роль так убедительно, что на мгновение и сама Агата почти поверила, будто она и вправду молодой человек, за которого себя выдает. Когда они поднимались в гостиную, Агата шла следом, чувствуя, как сердце колотится в такт их шагам. Эзра не оборачивался, не произносил ни слова — лишь его плечи были неестественно напряжены, выдавая бурю, что бушевала за внешним спокойствием. И только когда дверь в гостиную наконец закрылась, Агата поняла — первое испытание позади. Остался лишь разговор, которого она одновременно ждала и боялась.

***

Дверь в гостиную закрылась с тихим щелчком. Агата замерла на пороге, внезапно осознавая всю безрассудность своего поступка. Она была одна. В доме неженатого мужчины. Ночью. Ее репутация висела на волоске, и ее жизнь еще не скатилась в пропасть лишь благодаря Эзре Андерсону. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Эзра молча прошел через гостиную, остановившись у камина. Он протянул руки к огню, словно пытаясь согреть онемевшие пальцы. Теперь, без посторонних глаз, маска холодной учтивости растаяла, обнажив изможденное лицо с запавшими глазами и резкими тенями под скулами. — Присаживайтесь, — бросил он через плечо. Агата, повинуясь, медленно, будто скованная невидимыми цепями, подошла к высокому креслу у камина и опустилась на самый край. Она не сводила глаз с его спины, с играющих теней от пламени, скользивших по его плечам, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую в этой напряженной позе. Эзра медленно повернулся, оперевшись локтем о каминную полку. Огонь освещал его лицо с одной стороны, тогда как другая тонула в тени. — Ну что ж, мисс Харрингтон, — голос прозвучал низко и устало. — Мы одни. Может быть, вы соблаговолите объяснить, что за черт толкнул вас на этот безумный, этот... самоубийственный шаг? Агата сглотнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Она заставила себя поднять подбородок с упрямством, которое всегда выводило его из себя, и не проронила ни слова. — О чем вы думали, явившись сюда под покровом ночи, переодевшись в... это? — он с отвращением махнул рукой в сторону ее костюма. — Вы понимаете, что один неверный шаг, один случайный свидетель, один болтливый слуга могли бы уничтожить вашу репутацию навсегда? — Поздно теперь беспокоиться о моей репутации, — парировала Агата, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Вы рисковали моей честью с самого начала. Так почему сейчас внезапно озаботились приличиями? В комнате повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Агата встала, приглаживая складки на нелепом мужском костюме. — Герцог Кларенс сделал мне предложение сегодня вечером. Леди произнесла это медленно, наблюдая за реакцией мужчины. Эзра не шелохнулся, но пальцы, лежавшие на мраморной полке камина, побелели. Пусть думает, что предложение герцога все еще в силе. Пусть верит, что ее будущее решается здесь и сейчас. — Я не дала ответа, — продолжила. — Потому что прежде, чем связать свою жизнь с одним человеком, я должна быть уверена, что полностью свободна от другого. Она подошла ближе, не опуская глаз. — Так вот мой вопрос, Эзра: вы хотите, чтобы я приняла его предложение? Или есть причина, по которой я должна отказать герцогу? Агата подошла совсем близко. Так близко, что могла разглядеть каждую морщинку вокруг его глаз, отпечаток страдания на его лице. Эзра медленно выпрямился. — Герцог Кларенс, — произнес он, натягивая на лицо улыбку. — Ах наш любезный герцог. Достойная партия. Старинный род, титул, огромное состояние, хоть репутация, надо признать, небезупречна. — Он сделал шаг вперед. — Почему вы пришли ко мне с этим, Агата? Чтобы получить мое благословение? — Благословение? — Агата подняла бровь. — Милый Эзра, когда вы в последний раз были на исповеди? Давайте оставим эти лицемерные рассуждения. У нас есть более насущный вопрос. — Вы спрашиваете о причине отказать герцогу? — его голос стал низким, почти интимным. — О том, как я думаю, что перережу ему глотку, если он посмеет прикоснуться к тебе? Агата замерла, не в силах оторвать взгляд — он сорвался на «ты», будто больше не мог сдерживаться. В его хриплом голосе не было ни ласки — только голая, неприкрытая боль, вырвавшаяся на свободу. — Или о том... — он шагнул так близко, что их тела почти соприкоснулись, — ...что когда я представляю тебя в его постели... Его рука резко сжала ее запястье, пальцы впились в кожу с почти болезненной силой. — ...меня тошнит от ярости. Я вижу, как ломаю каждую кость этого ублюдка, как стираю его с лица земли даже за мысль о том, что он может обладать тобой. Эзра наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Это та правда, которую ты хотела услышать? — прошептал он. — Что во мне нет ничего благородного, ничего светлого? Что я не буду желать тебе счастья с другим мужчиной? Что я буду желать ему мучительной смерти, а тебе — такого несчастья, чтобы ты, сломленная, вернулась ко мне? Агата стояла неподвижно, слушая его исповедь. — Что вы хотите от меня, Агата? — его голос прозвучал надтреснуто, почти с мольбой. — Чего вы ждете? Конкретных слов? Обещаний, которые я не смогу сдержать? Вы требуете от меня того, что я не могу дать. Он отвернулся, снова прячась в тени. — Прими предложение герцога. Забудь обо мне. Так будет лучше для нас обоих. Эзра стоял, уставившись в развевающиеся языки пламени, его спина была напряжена, как тетива. Каждое произнесенное слово жгло изнутри куда сильнее, чем весь выпитый виски. Все верно. Агата еще не понимает своего счастья. Его близость оскверняет, а любовь — калечит. Прикоснуться к ней — все равно что оставить клеймо на безупречной коже: душа будет чахнуть и чернеть под его ладонью, как увядает цветок, тронутый морозом. Вера Агаты в него — опасное заблуждение, детская наивность, которую Эзра обязан разрушить ради ее же блага. Он не мог быть убежищем. Он мог быть только тюрьмой и гибелью. С герцогом ее жизнь будет как в детской книжке — предсказуемой, безопасной, счастливой. Агата будет носить красивые платья, рожать здоровых детей и по вечерам играть на фортепиано. И со временем она забудет. Сначала имя Эзры станет смутным воспоминанием, а потом и вовсе рассеется, как дым. Эта картина причинила ему боль, но это была правильная боль. Боль искупления. Эзра должен был принять ее, испить до дна, не оставив ни капли. Эзра должен подарить ей свободу, даже если эта свобода означает для него вечную пытку. Он стоял, отвернувшись, и ждал, когда за спиной раздастся звук шагов и тихий стук закрывающейся двери. Но она не ушла. — Ну что ж... — произнесла Агата. Голос был ровным, почти бесстрастным, будто не ее сердце разбивалось на тысячи осколков. — Наконец-то решено. Спасибо за ясность, мистер Андерсон. Эзра медленно обернулся. Выражение ее лица изменилось. Исчезла дрожь, ушла боль. Осталась лишь ледяная, отстраненная вежливость, что резала острее любого упрека. — За что? — только и смог выжать из себя он. — Вы дали мне совет, и я ему последую. Мне не остается ничего иного, как отправиться к герцогу и начать приготовления к свадьбе. Вы правы, это прекрасная партия. Агата говорила, глядя прямо на Эзру, и каждое слово било точно в цель. — Я выберу самое пышное платье. Белое, разумеется, с кружевами и жемчугом — герцог любит роскошь. И, думаю, большой собор. Святого Павла, возможно. Чтобы весь свет видел, какую блестящую партию сделала Агата Харрингтон. Эзра застыл, не в силах пошевелиться. С каждым произнесенным словом он все яснее понимал, что сходит с ума. — Кстати о герцоге... — в ее голосе появилась капля яда, едва заметная в сочащемся из слов елее. — Вы, наверное, переживаете, что он сочтет меня... испорченной? Из-за того, что я уже отдала вам свое тело и душу... еще до замужества? Она демонстративно провела рукой по складкам пиджака. — Так вот, не беспокойтесь. Герцог — человек благородный. Он мой друг, который искренне хочет спасти заблудшую леди. Агата сделала паузу, давая этим словам проникнуть глубоко в сердце. — Предложение руки и сердца — его способ оградить меня от сплетен, дать защиту и положение в обществе. И когда я расскажу ему всю правду... о том, что произошло между нами... он не отвернется. Он поймет. Возможно, даже простит. Агата внимательно следила за лицом Эзры, видя, как с каждой фразой тот все больше бледнеет. Его пальцы судорожно сжали край каминной полки, суставы побелели. Она знала, что попадет во все мишени, и не могла остановиться — слишком много боли накопилось в сердце. — В конце концов, Александр предлагал руку и сердце, зная о моей... привязанности к вам. — произнесла Агата почти шепотом. — Так что не тревожьтесь о моей репутации, мистер Андерсон. У меня будет добрый и понимающий муж, который примет меня... всю. Со всем моим багажом. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, будто перед грозой. — А дети... — ее губы тронула легкая, безжизненная улыбка. — Дети у нас будут замечательные. У герцога хорошая кровь. Я буду учить их музыке, — продолжала Агата с той же ледяной улыбкой, — а герцог — фехтованию. По вечерам мы будем собираться в большой гостиной: я за роялем, Александр с сигарой в кресле, дети на ковре с игрушками. Летом — теплые вечера в поместье в Шотландии, зимой — балы в фамильном особняке. Мы будем самой что ни на есть образцовой семьей. Мы. Это слово вонзилось в Эзру, как отравленный клинок. Его разум, предательски ясный, тут же нарисовал картину — яркую, невыносимо детализированную. Он увидел ее, свою Агату, в солнечной гостиной, окруженную детьми. Мальчики с честными, открытыми лицами Кларенса, девочки с его же светлыми локонами. Она склонилась над вышивкой, один из мальчиков, с ясными голубыми глазами, что-то увлеченно рассказывает, и Агата улыбается — той самой улыбкой, что когда-то была предназначена только ему. Он услышал звонкий смех, топот маленьких ног по паркету, спокойный, уверенный голос герцога, читающего вслух у камина. Идиллия. Совершенная, безупречная, правильная жизнь. Жизнь, в которой для него, Эзры Андерсона, не было и не могло быть места. — Прекрати, — хрипло вырвалось у Андерсона. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Каждая ее фраза о счастливом будущем с другим была иголкой, спрятавшейся в коробке с конфетами, лезвием в пышном пирожном. Агата медленно повернулась. В ее глазах не было ни страха, ни покорности — только холодная решимость. — Что именно мне прекратить, мистер Андерсон? — Агата подняла брови с наигранным удивлением. — Разве не этого вы хотели? Чтобы я была счастлива в достойном браке? Чтобы у меня было обеспеченное будущее? Я просто... строю планы. Как вы и советовали. Мне следует перестать говорить вслух о том, о чем вы сами меня просили? — Я просил тебя не об этом! — выпалил взбешенный Эзра. Эта женщина вознамерилась его уничтожить, и, видит Бог, у нее получается! — Как не об этом? Вы же сами сказали: прими предложение герцога, забудь обо мне, так будет лучше для нас обоих. Верно? Вы дали мне совет, и я ему последую. — Агата повернулась к двери, ее рука легла на бронзовую ручку. — Прошу прощения, что потратила ваше время, мистер Андерсон. Герцог ждет моего ответа. Это стало для Эзры последней каплей, переполнившей чашу отчаяния. — Стой. Агата обернулась, ее глаза сверкнули холодным торжеством. — Вам есть что добавить? Возможно, рекомендации по выбору обручального кольца? Или совет, как лучше украсить будущую супружескую опочивальню? Говорят, там есть большая резная кровать с балдахином и золотыми ножками... — ПРЕКРАТИ! — Эзра почти кричал. Его глаза пылали диким животным огнем, маска учтивости была погребена под яростью и болью. — Не смей так говорить! Не смей даже думать об этом! В глазах Агаты вспыхнул ответный огонь. Ее не испугала грубость: она ждала этого, провоцировала, и наконец добилась своего. — А почему бы и нет? — выдохнула леди, довольная результатом своих усилий. — Ты сам этого захотел и сам прочишь мне такое будущее. Без тебя. Твердишь об этом снова и снова. «Это будет лучше для тебя, Агата, ты заслуживаешь спокойной жизни, Агата», — она понизила голос, передразнивая. — Так почему я не могу о нем говорить? Она сделала крошечный шаг вперед, заставляя Эзру почувствовать ее тепло, ее дыхание. — Я должна мерить наряды для свадебного приема, — продолжила Агата, не отрывая от Эзры воинственного взгляда. — Придумывать, как обустроить сады в поместье. Представлять себе аллеи, где буду гулять под руку с мужем. Думать о том, какие имена мы дадим нашим детям... Разве это не прекрасно? Разве не этого ты для меня хотел? — Прекрати, — прорычал Эзра, делая шаг вперед. Лицо исказила гримаса боли и ярости, вены на висках вздулись. — Почему? Тебе что, не понравилось быть моим благодетелем? — шёпот леди Харрингтон стал ядовитым, обжигающим. — Не нравится думать, что теперь кто-то другой будет целовать меня, раздевать, видеть обнаженной. Кто-то другой украдет мои стоны, томный шепот и... Эзра вскрикнул — негромко, хрипло, будто у него отняли последнее. Он рванул вперед и яростно затряс Агату, но это была ярость, обращенная на самого себя. Руки впились в плечи с такой силой, что не оставалось сомнений — на коже проступят синяки. — Агата, не надо. Не поступай так со мной. — И что же вы предлагаете вместо? — голос Агаты был сладок как мед. — Продолжить наши тайные встречи? Встречаться украдкой, пока вы будете искать себе подходящую невесту? Или просто тихо увядать в одиночестве, храня верность человеку, который даже не может признаться в своих чувствах? — Замолчи! — он сжал ее плечи так, что стало больно. — Ты не понимаешь... Замолчи, умоляю... Каждое твое слово — игла, вонзающаяся туда, где тонко. Но ты не видишь пропасти, на краю которой мы стоим. Я утащу тебя туда, на самое дно... Я отталкиваю тебя, потому что люблю слишком сильно, так сильно, что готов отпустить, чтобы спасти... Ты веришь в другого человека — того, кем я мог бы стать. Но этого человека не существует. Есть только я. Тот, кто причиняет боль даже тогда, когда любит. — Я тебя ненавижу. — он произнес это почти шепотом, но каждое слово обжигало. — Ненавижу за то, что ты заставляешь меня чувствовать. За то, что выворачиваешь мою душу наизнанку. За то, что я не могу думать ни о чем, кроме того, чтобы быть рядом. За то, что я... Он осекся, провел рукой по лицу, пытаясь стереть с лица злость и отчаяние, но они намертво въелись. — Я сойду с ума! Я не переживу этого! Я... я... Вдруг силы покинули его. Пламя в глазах погасло, сменившись пустотой и болью. Пальцы разжались, руки беспомощно опустились вдоль тела. Эзра отступил на шаг, пошатнулся, и его высокая фигура вдруг сгорбилась, стала меньше. — Уходи, — сказал он. Больше не было ни крика, ни ярости. Только сокрушительная, всепоглощающая усталость. Он не смотрел на нее. Он больше не мог. — Уходи прямо сейчас. И никогда не возвращайся. С этими словами Эзра развернулся и вышел из гостиной, хлопнув тяжелой дубовой дверью. Агата осталась стоять посреди комнаты, одна в звенящей тишине. Воздух все еще дрожал от невысказанных слов и невыплеснутых эмоций. Все ее тело трепетало — мелкой, частой дрожью, в которой сплелись в один клубок обжигающая ярость, боль, острая, как осколок стекла, и полное, всепоглощающее бессилие. Он сбежал. Обещания, угрозы, мольбы — ничего не сработало. Все ее слова, отточенные как кинжалы, все ее уколы, достигшие цели, оказались бессильны против его слепоты и упрямства. Он предпочел разрушить всё, но не сдаться своим чувствам. Он сбежал от правды, от накала страсти, от той истинной, дикой и всепоглощающей любви, что соединяла их невидимыми нитями. Но Агата Харрингтон не была бы собой, смелой девушкой-детективом, что раскрывала дела быстрее столичных сыщиков, если бы не приберегла последний, самый веский аргумент напоследок. Она знала, что Эзра будет сопротивляться. Знала про его упрямство, глупое благородное желание уберечь ее. Она предвидела этот побег. А еще Агата Харрингтон знала все о слабостях Эзры Андерсона. Она была его слабостью. Поэтому холодные пальцы сбросили пиджак и потянулись к пуговицам на жилете. Медленно пробежали по планке рубашки, выпуская пуговицы из петель, опустились к поясу брюк и освободили тело от ненужной одежды. Агата, оставшаяся в тоненькой сорочке, вышла из озерца чужой одежды, разбросанной на ковре и тихо открыла дверь кабинета, где спрятался Эзра. Она поставила свою жизнь на кон.