𝔗𝔥𝔬𝔯𝔫𝔰 𝔲𝔫𝔡𝔢𝔯 𝔰𝔦𝔩𝔨

Дверь в кабинет захлопнулась за Эзрой с таким грохотом, что полки с книгами едва не закачались, теряя опору. Он прошел через всю комнату, не глядя по сторонам, и рухнул в кресло за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Сердце рвалось из груди, билось о ребра, словно раненая птица, пойманная в силок. Голова трещала от мыслей, которые впивались в измученный раздумьями мозг жадными пчелами. Я же все сделал правильно? Впервые в жизни нигде не напортачил, просто агнец Божий. Отец наверное вознесся на небеса от благоговения, что вырастил такого благородного мужчину, каким наверняка считал себя. Правильно. Все правильно. Так и должно быть. Никакие страсти не стоят ее будущего. Какой же ты благородный, Эзра Андерсон, свихнуться можно. Будто не хочешь утащить ее в свое логово, как огнедышащий дракон, что скроет прекрасную принцессу от чужих глаз в самой высокой башне. Эзра зажмурился, пытаясь стереть из памяти отпечатавшийся на радужке образ — Агату, что стояла в центре гостиной, хрупкая, несгибаемая, смелая. Она была гораздо смелее, чем все мужчины Англии, вместе взятые, и это заставляло Эзру влюбляться снова и снова. Ох, если бы он мог. Каждая фраза, что она произнесла, каждый саркастичный укол был подобен удару хлыста. Агата точно знала, куда бить, чтобы Эзра истекал кровью. Сам виноват. Заслужил. Но он готов страдать, истерзанный, вымотанный, брошенный на съедение воронам, если это гарантирует ей свободу и покой. Это справедливая цена. Цена за ее безопасность. За ее светлое будущее без проклятия, что зовется Эзра Андерсон. Мужчина потянулся к графину с виски, стоявшему на столе, но рука повисла в воздухе. Нет, не стоит. Даже чертов алкоголь не заглушит боль, что становилась сильнее с каждой минутой, расползалась по внутренностям, как язва, зараза, вирус. Конечно, можно опиться до беспамятства, заснуть прямо за столом, словно пьянчужка-крестьянин, на радостях перебравший с сивухой. Но тогда он проснется в мире, где Агата, возможно, уже сказала «да» придурку Кларенсу. Пусть лучше завтрашний день никогда не настанет. Эзра уронил голову на сложенные на столе руки. Внутри пульсировали отголоски ее слов. «Я буду учить их музыке, а герцог — фехтованию... Мы будем самой что ни на есть образцовой семьей»… Блять. Картина была настолько ясной, так отвратительно совершенной, что Эзру стошнило сухим, мучительным спазмом. Он сглотнул желчь, вцепившись пальцами в волосы, пытаясь вырвать из памяти эти ядовитые образы, но они вросли, как занозы. Проклятый Кларенс, ты можешь считать себя отмщенным. Худшей боли ты доставить мне не мог, даже если бы очень постарался. Андерсон пытался думать о ее благе. О том, что Кларенс даст Агате стабильность, титул, защиту. Что никто не будет шептаться за спиной о ее темном прошлом. Но, как бы Эзра не старался, в голове всплывали совершенно другие сцены. Он видел, как чужие руки снимают с Агаты платье. Слышал, как другой мужчина шепчет ее имя. Представлял, что кто-то другой теперь знает вкус ее кожи, слышит ее смех, видит выражение лица в миг наивысшего блаженства, трогает ее, видит обнаженной, знает ее такой… Нет, — прошептал Эзра в тишину. — Нет, нет, НЕТ. Думать о будущем Агаты было выше его сил. Эзру пожирала черная, всепоглощающая ревность, оставляя только пепел и безумие. Она должна быть только моей. Ни один мужчина не должен познать ее так, как познал я. Эзра осознал, что он — не спаситель, готовый на жертву ради любимой. Нет, Эзра Андерсон — животное, загнанное в угол, готовое разорвать любого, кто посягнет на его собственность. Вся благородная жертвенность — лишь тонкое покрывало, наброшенное на уродливую, эгоистичную правду: он не может отпустить. Не переживет. Внезапно тишину нарушил едва уловимый звук — не скрип, не стук, а легкий шорох, будто ткань прошелестела, коснувшись дерева. Эзра напрягся, не поднимая головы. Он услышал мягкий щелчок поворачиваемой дверной ручки. Сердце Эзры пропустило удар, а затем забилось с новой, лихорадочной силой. Он медленно поднял голову и посмотрел на незваного гостя, личность которого была ему хорошо известна. Дверь в кабинет приоткрылась, и в образовавшейся щели, в обрамлении темного дерева, появилась Агата. Но не та Агата, что только что язвила и ранила. Не переодетая в мужской костюм девчонка. Нет, это была его погибель. Агата где-то потеряла костюм и стояла в тонкой, почти прозрачной белой сорочке, которая доходила лишь до середины бедра и совсем ничего не скрывала. Длинные темные волосы, вырвавшиеся из-под кепи, волнами падали на плечи, оттеняя бледную кожу, мерцающую в тусклом свете камина. Лицо девушки пылало ярким румянцем — не от стыда, а от бешенства. В глазах горел чистый, неразбавленный, дикий гнев. И что-то еще — отчаяние, дошедшее до точки кипения. Она яростно шагнула внутрь, прикрывая дверь. Эзра замер, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать от нее взгляд. Его мозг отказывался понимать увиденное. На мгновение он решил — окончательно сошел с ума. Это галлюцинация. Бред. Последняя вспышка морока перед погружением в беспробудный мрак. — Что... — голос Эзры сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он встал, опираясь на стол, потому что ноги больше не слушались. — Что ты делаешь? Агата, ради всего святого... Оденься! — Тебе надо, ты и одевайся, — ответила она, резко вздернув подбородок. Эзра вскочил, стул с грохотом отъехал назад. Боже, Агата Харрингтон однажды станет причиной его инсульта. Она знала. Эта невыносимая девчонка точно знала, что делает. Она стояла перед ним, почти обнаженная, искушающая, зная, что Эзра Андерсон не сможет отвести взгляд. Не сможет заставить себя отвернуться, даже если от этого будет зависеть спасение его души. — Ты совсем рехнулась?! Одевайся! Сию секунду! — Не буду, — парировала Агата. Она сделала еще пару шагов вглубь кабинета. Прозрачная ткань соскользнула плеча, и Эзра задышал чаще — каждый вдох давался с трудом, легкие обжигало, пространство между ними искрило, сжималось, вытесняя кислород. — Это плохая идея, Агата. Она остановилась, вернула бретельку на место, окинув его взглядом, от которого кровь ударила в лицо, расцветая алыми пятнами на скулах. — Все еще хочешь быть благородным, Эзра? Отлично, — она кивнула в сторону коридора. — Моя одежда там. Давай, принеси, одень меня и выстави на улицу. Эзра замер — его замутило от противоречивых чувств. Ярость от ее безрассудства мешалась с диким, первобытным восторгом от ее смелости. — Что? — переспросил он. — Ты все слышал, — повторила Агата четко, без тени улыбки. — Натяни на меня эти дурацкие брюки, застегни все пуговицы на рубашке, поправь складки. А потом можешь отправить на все четыре стороны. Справишься? Эзра молчал. Мысль о том, чтобы коснуться ее сейчас, почувствовать тепло кожи через тонкий лоскут хлопка… это было страшнее любой пытки. Он не справится, не сумеет, не сможет отпустить. — Не можешь? — в голосе Агаты появилась ледяная насмешка. — Я так и думала. Может, мне спуститься самой? Тогда завтра о том, что я пробралась ночью в дом неженатого мужчины, будет знать весь Лондон. Конечно, Кларенс на мне не женится — его светлость не свяжет жизнь с девицей с таким скандалом за спиной. Но тебе же только этого и надо! — Ты делаешь мне больно, Агата, — прошептал Эзра. Ему было горько от этого признания — и стыдно за то, что оно всё-таки вырвалось. — Больно? — Агата подняла брови с преувеличенным удивлением. — Прошу прощения, мистер Андерсон. Мне казалось, что больно — быть леди, которую месяцами соблазняют, но стоит ей поддаться — вышвыривают со словами «это для твоего же блага». — Агата, ты прекрасно знаешь, что все не так, — голос Эзры стал жестким, металлическим. Он отступил на шаг, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию между ними, но кабинет внезапно стал тесным. — Просто ты думаешь только о том, чего хочешь сейчас. А я думаю о том, что будет с тобой через год, пять, десять лет. — Мистер Андерсон, соблаговолите же рассказать, что меня ждет через десять лет? — Через десять лет? — Эзра зло усмехнулся, глядя на её босые ноги.— Всё просто. Ты нарожаешь маленьких милых голубоглазых детишек и осядешь дома. Будешь воспитывать новое поколение герцогов. Скучные кружевные платья будут обтягивать твою грудь, ставшую в два раза больше… — сбился и откашлялся. Эзра отвел взгляд в сторону камина. Проклятая фантазия, ранит сильнее, чем охотничий нож. — Что же вы замолчали, мистер Андерсон? Продолжайте, — голос Агаты стал опасно тихим. — Опишите же мои серые будни. — Ты будешь блистать в свете, недосягаемая и безупречная. Твой день будет состоять из чинных приемов и пустых разговоров о погоде, — выплюнул Эзра, будто проглатывая раскаленные угли. — Твое имя будут произносить с придыханием во всех гостиных Лондона. Ты получишь то, чего заслуживаешь. Агата медленно сделала шаг вперед. Подошла совсем близко, так, что тепло ее тела стало почти ощутимым. Леди не сводила с Эзры глаз — внимательных, насмешливых и пугающе решительных. — То, чего я заслуживаю? — повторила она, и в голосе проскользнула ироничная нотка. Агата подняла руку, но не для того, чтобы коснуться. Медленным, нарочито ленивым движением она зацепила тонкую кружевную бретельку. Секунда — и ткань соскользнула вниз, обнажая плавный изгиб плеча и острую ключицу. — Вы, мужчины, так любите рассуждать о том, чего мы, женщины, заслуживаем, — она подалась вперед, едва не касаясь губами. — Но я не видела ни одного джентльмена, что осмелился бы прямо спросить у дамы, чего она хочет. Эзра замер — она была слишком близко, опасная, бесстыдная и невыносимо желанная. — Оказывается, даже самые достойные представители сильного пола — всего лишь жалкие трусы. Его кадык дернулся. Эзра чувствовал себя загнанным зверем в собственном кабинете — слабаком, который позволяет женщине выкручивать себе руки, и наслаждается этим. — Так ответь мне, Эзра, — почти прошептала девушка, делая еще полшага, почти падая в объятия. — Неужели ты тоже чертов трус, которому проще сдаться, чем бороться за любовь? Эзра против своей воли уставился на ее обнаженную кожу. Он не мог сопротивляться, смотря на крошечные родинки на теле Агаты, что ударяло по самообладанию сильнее любых слов. Не мог сопротивляться, когда она говорила про любовь. Чертову любовь, что лишала его воли, превращая в беспомощного мальчишку. — Ты ведешь себя как безумная, — прохрипел Эзра, пытаясь отступить, но упираясь в письменный стол. — О, я и есть безумная, — согласилась Агата, продолжая наступать. — Я выбралась из чужого дома посреди ночи и пришла к человеку, которому отдала всю себя. Переоделась, чтобы остаться неузнанной, чуть не умерла от страха, представляясь слугам, разделась… Она прижалась к Эзре — дерзко, всем телом. Тонкий шелк сорочки был слишком призрачной преградой: он чувствовал жар кожи и то, как бешено колотится её сердце, вторя его собственному, отзывающемуся гулом в ушах. — Не будь трусом, Эзра. Помнится, ты называл себя страшным собственником. Будь им, — она понизила голос. — Скажи, что перережешь горло любому, кто ко мне прикоснется. Скажи, что не отдашь меня Кларенсу, даже если за это придется умереть. Скажи правду, Эзра. Прямо сейчас. Если бы он мог бороться. Если бы мог сопротивляться. Но видит бог, Эзра Андерсон был просто влюбленным мужчиной, который устал сражаться. — Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь? — спросил Андерсон. Голос срывался и царапал горло изнутри. — Чего добиваешься? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя на этом столе и окончательно испортил тебе жизнь? Эзра не просто хотел Агату. Он нуждался в ней так, как утопающий — в глотке кислорода, и эта потребность была сильнее страха, сильнее гордости, сильнее самой жизни. — Да, — выдохнула Агата, цепляясь за его плечи и сминая ткань рубашки. — Да, Эзра. И прежде, чем леди успела сказать что-то еще, губы Андерсона нашли ее. Это было не легкое касание — шторм, извержение вулкана, нападение. В этом поцелуе не было нежности — только первобытный голод, отчаяние и ярость. Эзра впивался в губы, заставляя голову кружиться, а ноги — подкашиваться. Его руки впились в бедра сквозь тонкую ткань, прижимая к себе, стирая расстояние. Агата ответила с той же яростью. Пальцы вцепились в его волосы, тянули и сжимали. Это была битва, в которой оба хотели проиграть. Взаимное уничтожение. Эзра оторвался от любимых губ, перевел дыхание, лбом прижался к виску Агаты. Он выглядел как человек, стоящий на краю пропасти и упрямо шагающий в пустоту. — Я люблю тебя, — выпалил то, что так тщательно хоронил, давил, выжигал каленым железом. Слова звучали как проклятие, как признание в самом страшном преступлении. — Бог мой, я люблю тебя до безумия, я готов сжечь для тебя весь мир и себя в придачу. Ты болезнь, проказа, инфекция, поселившаяся в моей крови. — Эзра, — выдохнула Агата, впиваясь пальцами в его щеки, заставляя смотреть на нее. — Я — подлец и мерзавец, — продолжил он. — Ведь хочу, чтобы ты была несчастна без меня. Я хочу быть твоим воздухом и твоим ядом. Твоим спасением и твоей погибелью. Понимаешь? Это не та любовь, о которой пишут в сонетах. Это болезнь. И ты, глупая, безумная девчонка, заразилась ею от меня. Эзра прикасался к ней, оставляя горячие, почти болезненные следы, говоря прямо в кожу, прерывисто, срывающимся голосом. — Ты хотела правды? Вот она. Я не буду хорошим мужем, — Эзра произнес это почти с отвращением к себе, но хватка на её талии только усилилась. — Я буду ревновать тебя к каждому взгляду, к каждой улыбке, адресованной не мне. Я буду запирать тебя в золотой клетке поместья, чтобы никто, никогда не отнял у меня твою любовь. — Продолжай, — Агата подалась вперед, почти касаясь его губ своими. — Я буду приходить ночью, не спрашивая, хочешь ли ты меня видеть... — прохрипел Эзра и едва не сорвался, когда Агата провела ладонью по его щеке. — Я не смогу прожить и часа, не видя, как ты стонешь, как твоя кожа покрывается мурашками под моими пальцами, как ты таешь из-за моих поцелуев. Рука скользнула под сорочку, легла на обнаженную грудь, легонько сжимая. Агата вздрогнула: ее почти обожгло его страстью. — Я буду напоминать тебе каждый день, что ты моя, — голос опустился, почти сломался, обессиленный — Слышишь? Только моя. Пальцы Эзры спустились ниже и обхватили мягкую девичью ягодицу, заставив Агату выгнуться и глухо вдохнуть. — Когда ты будешь сидеть за обедом со своим батюшкой, в самом скромном платье, я буду смотреть на тебя и знать… что под шелком и кружевами остались следы от моих пальцев и губ. Что ты помнишь, как я выцеловывал каждую крошечную родинку на спине и заставлял выкрикивать моё имя, пока ты не охрипла. Что твои колени слегка дрожат от пережитого. Агата сжала челюсть, чтобы не стонать. Его слова, лишенные всякой романтики, заводили сильнее, чем самые ласковые признания. Этого она жаждала. Ради этого была готова умереть. Андерсон смотрел сверху вниз — зрачки расширены до предела, в глазах только жажда обладания. — Ты будешь помнить это, — выдохнул Эзра, нежно прикасаясь, едва не задыхаясь от любви. — Каждую секунду. Как стонала подо мной, как выгибалась, как умоляла. Я сделаю так, что ты не посмотришь ни на одного мужчину — ни на Кларенса, ни на кого-то еще. Перед глазами буду только я. Андерсон оголил девичье плечо и припал к нему, кусая кожу, оставляя багровое клеймо и отпечатки зубов, которые не сойдут еще много дней. — Я буду оставлять на тебе следы, Агата. Помечать тебя. Чтобы ты выходила в свет и прятала их под дорогими нарядами. Я буду тираном и деспотом, я запру тебя, изведу своей ревностью, потому что я, черт возьми, не проживу без тебя и дня. Эзра рывком подтянул Агату к себе, и она инстинктивно обхватила его ногами. Мужчина шагнул к письменному столу и одним резким движением смахнул с него кипу бумаг, чернильницу, какие-то письма. Эзра усадил Агату на освободившийся край, заставляя откинуться назад. Рука скользнула между колен, разводя их еще шире. Эзра посмотрел на нее, ожидая ответа — и только красноречивое «да» в ее глазах заставило его двинуться дальше, трогать то, что он и не надеялся назвать своим. Агата чувствовала, как по телу проходит колючая дрожь, а внизу живота стягивается тугой, пульсирующий узел. Ей хотелось ударить Эзру за эту медлительность и одновременно умолять, чтобы он не останавливался. — Выходи за меня, — выдохнул Андерсон ей в шею. — Слышишь? Завтра. Через неделю. Плевать. Я попрошу твоей руки у батюшки, встану на одно колено, пройдусь по битому стеклу — только попроси. Лишь бы ты была моей. Надень мое кольцо, возьми мою фамилию и скажи мне «да». Агата вдруг громко и дерзко усмехнулась, полуголая, поверженная, но не побежденная. — Мистер Андерсон, как хорошо, что вы сбросили маску чопорного джентльмена. Она вам совершенно не идет. Мне больше нравится, когда вы не притворяетесь и предстаете передо мной в истинном облике порочного мерзавца. — Да, я не джентльмен вроде твоего идиота Кларенса. Я не буду искать себе невесту почище, лишь бы сплетники не злословили. Мне не нужны титулы и родословные. Мне нужна ты, грязная, порочная, своевольная. Просто скажи «да» — пара подписей на бумаге, и ты Агата Андерсон, моя навеки. Андерсон вжался в любимую всем телом, не давая пошевелиться, сжимая, удерживая в объятиях. Агата вскрикнула, но не от испуга, а от острого удовольствия, которое пробило её насквозь. — Да, — выдохнула Агата, всхлипывая.— Да, Эзра. Он шумно вдохнул, будто Агата ткнула ему кулаком в живот. Эзра заговорил — быстро, сбивчиво, не давая ни ей, ни себе опомниться. — Ты даже не представляешь, что сейчас сделала, — прошептал он. — Ты спасла меня. Я верил, что справлюсь, что отпущу тебя, отдам другому... Андерсон усмехнулся — коротко, почти истерично — и качнул головой. — Какая же это была ложь. Я самый слабый человек на свете. Я не могу без тебя. Эзра медленно опустился на колени, всё еще говоря, не замолкая, будто тишина могла разрушить его счастье. — Посмотри на меня, — попросил он. — Смотри, я счастлив. Я сошёл с ума от счастья, слышишь? Завтра ты получишь кольцо. Самое дорогое кольцо во всем мире, обещаю. Даже королева позеленеет от зависти. Эзра поднял на Агату взгляд, руками стаскивая ненужную сорочку на пол. — Я люблю тебя. Я женюсь на тебе. И если ты со мной — я отдам тебе всё. Только не уходи. Больше не уходи, слышишь? Никогда не смей уходить. Его поцелуи стали глубже и требовательнее. Андерсон прокладывал дорожку по животу, заставляя Агату дрожать и бессвязно шептать его имя. —Я люблю тебя, Эзра, я люблю… Когда губы коснулись внутренней стороны бедра, девушка едва не прикусила язык, чтобы не закричать. — Кажется, я сошел с ума. Теперь тебе придется оттаскивать меня силой, — прохрипел Эзра, его ладони скользнули вверх вслед за губами. — Я останусь здесь, у тебя между ног, до скончания времен. Агата лукаво улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. — Так докажи, Эзра Андерсон, — в голосе не было ни капли испуга, только жажда и азарт. Ему не нужно было повторять дважды. Эзра двигался неторопливо, мучительно долго, и реальность начала расплываться в багровом тумане. Его язык был властным и дразнящим, он находил самые чувствительные складки, заставляя Агату выгибаться и елозить. Ее пальцы запутались в его густых волосах, притягивая ближе или, наоборот, пытаясь оттолкнуть. — Да, — шептала Агата, выгибаясь, теряясь в ощущениях. — Еще… именно так. — Женщина, не губи меня, еще один стон — и я не выдержу. Эзра раздвинул ее ноги еще сильнее, лишая стыда и воли. Ласки были настойчивыми и властными, он наслаждался, следя из-под полуприкрытых век за тем, как она дрожит от прикосновений. — Боже, ты идеальна, и ты моя, — прошептал Эзра, обжигая дыханием. — Я хочу слышать, как ты умоляешь. Хочу знать, что ты чувствуешь, когда я владею тобой, когда я перед тобой на коленях. Скажи мне, что ты чувствуешь? Он не ждал ответа, переходя от мучительных ласк языком к резким, дразнящим движениям пальцев. — Я чувствую... что принадлежу тебе... — выдохнула Агата, запрокидывая голову и впиваясь пальцами в его волосы. — Я умоляю тебя не останавливаться… Агата металась, теряя связь с реальностью. Багровый туман перед глазами сгустился, превращаясь в пульсирующую тьму, в которой существовали только его руки и низкий, порочный шепот. — Ты такая нежная… такая горячая, — выдохнул Эзра, наслаждаясь сладостной пыткой. — Даже если бы я умер, то не забыл бы этот вкус на губах… Как ты плавишься, когда я ввожу пальцы… какая ты мокрая и… Агата резко потянула Эзру за волосы, прерывая. Его лицо было влажным, глаза — абсолютно дикими. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо здесь. Чтобы ты вбивался в меня снова и снова, пока у тебя не закончатся силы. На секунду в кабинете воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым, рваным дыханием. Лицо Эзры исказилось, будто от физической боли, а затем он коротко вскрикнул и рывком подался вперед. Секунда — и Агату едва не припечатало к столешнице горячее мужское тело. Эзра не отводил от девушки взгляда — тяжелого, темного, лишенного разума. Он лихорадочно расправился с собственной одеждой и вошел в неё одним мощным, сокрушительным толчком, до самого упора. Агата всхлипнула, запрокидывая голову, но он тут же накрыл её губы своими, превращая крик в соленый от пота и слез поцелуй. Эзра навис над ней, переплетая их пальцы и прижимая руки к столу. — Смотри на меня, — прохрипел Эзра, сливаясь с Агатой в едином ритме, двигаясь с какой-то остервенелой жадностью. Он видел только ее — распластанную под ним, с широко открытыми глазами и губами, искусанными в кровь. Это было неистовство, смерч, ураган. Они терзали друг друга, выжимая пот, слезы и боль до капли, ногти впивались в плоть, оставляя кровавые полукружья. Агата обхватила его за шею, рывком притягивая вниз, и впилась зубами в нижнюю губу, чувствуя на языке металлический привкус. — Глубже… — прохрипела она. Эзра издал звук, похожий на сдавленный крик. Он перехватил ее ноги, закидывая их на плечи, чтобы войти еще глубже, до самого предела. — Скажи это, — потребовал Андерсон, наращивая темп, доводя её до исступления. — Скажи, чья ты. — Твоя… Эзра… только твоя! Навсегда! — выкрикнула Агата, и в этот момент её тело содрогнулось и будто взмыло вверх — туда, куда улетели ее мысли. Мисс Харрингтон почти ослепла, пытаясь удержаться в реальности, которая стремительно ускользала. И в это мгновение Эзра потерял контроль. Он зарычал, впиваясь зубами в её плечо — или ключицу —, и излился внутрь горячим, обжигающим потоком. Мир вокруг перестал существовать, рассыпаясь на искры и пепел. Кажется, Эзра Андерсон впервые победил в своей войне. Он был чудовищем, он был проклят, но он больше не был один.