Череда случайностей

Кто такой этот ваш Козырев? И правда, кто он такой, чтобы Боков изливал ему душу? Кто он такой, чтобы Женя приходил к нему пьяным поздними ночами? Чтобы лез обняться, дыша перегаром прямо в лицо? Чтобы нагло лез к нему в постель со своего матраса на полу? Чтобы прижимался ближе к Валере, бормоча что то про сквозняк и количество выпитого. Да никто. Уже лет пять Козырев был просто никем. Точнее, много кем как раз и был, в особенности для Бокова. Неприятный тип из Генпрокуратуры, коллега, друг, собутыльник, сосед, новый хахаль Добровольской. Как это всё бесило. Бесили эти интриги, недопонимания, отсутствие четких рамок. Боков был не то что бы педант, но всегда желал слышать чёткий ответ. Что будет с Марусей? Время покажет. Какие улики на Фишера? Косвенные, ни единой прямой. Кто они с Валерой друг другу? Кто же? По правде сказать, ответ на этот вопрос Женя и слышать не желал, ведь любой из вариантов его не устроит. Они с Валерой прошли вместе слишком много, чтобы назваться просто друзьями. Боков приходил к нему домой пьяным в стельку слишком часто, чтобы теперь оборвать все связи. Валера знал слишком много, чтобы не уметь предсказать каждое действие Жени. И вообще, всё это было слишком. И Козырев тоже. Слишком педант, слишком спокойный, слишком идеальный, слишком красивый. Весь такой из себя правильный, всё делает по закону, по уставу, все бумажки всегда при нём, всегда в хорошем настроении, идеально выглаженная рубашка, галстук, пиджак, туфли кожаные до блеска начищает, и аж тошно становится от этого. Козырев спокойный, внимательный, рассудительный. Всё решает словами, в отличие от Бокова не занимается рукоприкладством, но касается до безумия часто, нежно и долго. Это сводит с ума. В то время, когда Женя в допросной бросается на Головкина, с желанием привести в чувства, заставить рассказать всё, как есть, ответить за свои слова, Валера хватает его за плечи, усаживая на место. И плевать, что Фишер сказал именно про Степана Козырева, Валера всё равно спокоен, и даже задерживает свои руки на плечах напарника, превращая тем самым все мысли в голове в несусветную чушь. Всё путается, мешается, заставляет достать очередную сигарету, поджечь и затянуться, выпуская клуб дыма в лицо убийце. Боков хочет наконец распутать это дело, доказать, что все жертвы это дело рук Головкина, но как тут думать, когда Валера стоит сзади, мечется, то ближе подходит, то рядом встанет, то продолжит допрос приятным полу-шёпотом. И это выбивало из колеи без возможности упорядочить мысли. Боги, да свали ты из этой допросной, Валера! Да и вообще, слишком всё было сложно с Валерой. Непонятно, что между ними. Будет ли слишком прийти к нему домой пьяным в четыре утра и завалиться спать на его кровать? Будет ли слишком предложить выпить на брудершафт? Будет ли слишком тянуться поцеловать после очередной стопки? И Козырев ведь, падла, делает вид, будто всё нормально, будто ничего такого в том, что Боков лезет целоваться нет, будто это в порядке вещей. Но это, блять, вообще не нормально. А он весь такой идеальный, понимающий, прижмёт к себе, скажет «всё хорошо, Жень, поехали домой, хватит с тебя на сегодня», домой отвезёт, спать уложит, таблетку аспирина и стакан воды на тумбочку поставит, пледом укроет, за руку подержит под мольбы Жени "остаться на ночь". А как ему остаться? Он ведь трезвый, и понимает, что с утра вернётся тот же Боков, который матами кроет его, Валера то, Валера это, "Как ты мне надоел, Козырев", но вот ночью, на балконе, с сигаретой и коньяком он становится другим. Кажется, Боков и любить умеет. Но любить по своему. Как он любил свою Марусю, как радовался, когда дали квоту, но будто сломался, когда она погасла, совсем ещё молодой увяла. И что же? Валера и тогда рядом оказался. Бегал с Боковым, как с малым дитя, нянькался, в больницу его возил, от алкоголизма лечил, навещал через день, и тут отличился Козырев. Есть хоть что-то, что ему не по силам? Нет. Валера идеальный, умный, красивый, внимательный, оптимист, в отличие от Бокова. Женя вспыльчивый, резкий, эмоциональный, порой навязчивый, агрессивный, реалист, и ничего ему не поможет. Даже такой идеальный мужчина рядом. После того, как Маруся в гроб легла – вообще всё наперекосяк. Мир с ног на голову упал у Жени. И кто рядом остался? Козырев. Какие-то шашни крутил с Добровольской, за что пару раз от Бокова и получил пощёчину, но это его остановило? Конечно нет. Валера вытащил со дна его, забив на работу, на сына, на Наташу, бегал с Женей везде, за ручку по врачам водил. А что Женя? Он ему "спасибо" с трудом сказал, потому что не верил, что могут люди делать это всё из личных мотивов, потому что просто переживают. Отталкивал от себя Валеру как мог, старался не подпускать, но разве ж против судьбы пойдёшь? Пришлось позволить ему остаться и стать гораздо ближе, гораздо. Не должны так друзья сближаться, не должны, но Жене это нравилось. Нравилось ощущать, что Валера просто хочет помочь, хоть и верилось в это с трудом. Нравилось, когда он оставался на ночь, нравилось, как в очередной раз выхватывал бутылку и ругался на него, а Боков слушал, пропуская всё мимо ушей, но наслаждаясь этими до ужаса мелодичными гневными криками о том, что ему пить нельзя, что печень скоро совсем посадит, что Маруся бы его убила за такой образ жизни. И чем-то Валера был на Марусеньку похож. И кажется, такими близкими они стали друг другу за всё это время, такими родными, но почему это случилось? Череда случайностей, которые непонятно как произошли. Не появись тогда на пороге квартиры Жени работник прокуратуры – не встретились бы даже, не знали друг о друге, не думали, что так могут любить. Да и сам Боков никак не думал, что когда-то этот до ужаса надоедливый Козырев будет на рассвете шариться в его квартире в поисках кофе и чего перекусить. – Чего такой задумчивый? Раздался за спиной тихий, сонный голос Козырева. – Спать я хочу. Делать мне нехер, думать ещё о хуйне всякой в четыре утра. Валера только улыбается, подходя ближе и облокачиваясь на перила балкона справа от Жени, держа в руках чашку с кофе. Пусть Женя груб с ним, пусть выпускает дым в лицо, пусть недовольно глядит на город под ними – он Валере нравится любым. Даже таким, заспанным и небритым с утра. – Валер, – Боков делает затяжку, стряхивая пепел вниз. – вот скажи мне, ты нахуя меня разбудил в такое время? Женя не поворачивается, не хочет видеть это довольное выражение лица, ему надо поддерживать эффект раздражения. – Рано вставать полезно. Ты погляди погода какая. Козырев кладёт руку на плечо Жене, указывая на поднимающееся из-за облаков солнце, на город, что сейчас необычайно тихий. Женя должен бы сейчас вырваться, возразить мол, сам он это всё видит, да только покорно молчит, боясь даже пепел с сигареты стряхнуть, лишь бы Валера задержался ещё хоть на немного, лишь бы руку с плеча не убирал. – Учись видеть прекрасное в простом. Валера забирает сигарету прямо изо рта Бокова, глядя на него невинными глазами. – А курить вредно. Женя лишь в недоумении смотрит то на него, то на свою сигарету. – Валер, ты не наглей мне тут а. Он забирает её обратно, докуривая и выбрасывая окурок с пятого этажа. – Вредный ты, Жень. Как тебя все терпят. Вещает Козырев, делая глоток кошмарно крепкого кофе, от которого даже Боков морщится иногда, случайно перепутав чашки. – Ну ты ж терпишь, а на остальных мне всё равно. Валера на такое заявление только смеётся, отворачиваясь и глядя вниз, на город, что совсем опустел в такой час. И между ними появляется тишина, не неловкая, не давящая. Обычная тишина, молчание, что нарушается только редким щебетанием птиц под карнизом и шелестом тлеющей сигареты в руках Бокова. Уже второй. – Шо там Добровольская твоя? Не спилась ещё? Лёгким полу-шепотом спрашивает Боков, делая очередную затяжку. – Уже не моя, Жень. Валера с какой-то досадой вздыхает, опуская взгляд, а настроение у него в миг меняется. – Ясное дело шо не твоя. Если б я тебе подзатыльника хорошего не дал ты бы так и таскался с ней. Кажется, равнодушно говорит ему Боков, допивая свою чашку кофе. – Как раз из-за того, что я таскался с тобой, а не с ней, она пить и начала. Женя вздыхает, вспоминая свой не самый лучший период в жизни, из которого выбрался как раз благодаря Валере. На кой чёрт он вообще решил, что Бокову нужна помощь? – Тебя никто со мной таскаться не просил. Крутился бы дальше вокруг своей Наташи, и жили б долго и счастливо. А щас вон шо, из дому тебя выгоняет. Вот пожалуйста. Жене даже «спасибо» сказать сложно, а Валера это терпит. Терпит такое хамское отношение к себе, всё равно раз за разом спрашивает "как ты?", зная, что пошлют его куда подальше. А Боков идиот последний, стыдно ему до невозможного, но по другому всё равно не отвечает. – Как же я оставлю тебя, Жень? Мне без тебя хуже, чем без Наташи. Женя молчит, держит в руках тлеющую сигарету, смотрит вниз, а внутри всё от боли разрывается. Какая же он мразь последняя, как так к человеку можно относиться? К тому, кто со дна вытащил, кто всегда рядом был, когда сложно, страшно, неизвестно, что будет дальше. И в горе и в радости они вместе, а Боков что? Боков хам да и только. Пересилив самого себя, Женя поворачивается к Козыреву, делает шаг, второй, уже совсем рядом, едва не касается сигаретой его кожи. – Как же ты мне надоел, Козырев. Говорит Женя бархатным полу-шепотом, рассматривая уставшие черты лица своего... кого? Кто они друг другу – Боков до сих пор не знал. – И я тебя люблю. Валера вдруг приближается непозволительно близко, даже слишком интимно, лишь слегка касается чужих губ, так мимолётно, будто в первый раз. Они на брудершафт и не так целовались, ещё хуже. Страстно, хватаясь за рукава, за чужой воротник, за запястья, задыхаясь, но не отпуская друг друга. А тут вдруг Козырев так оробел, даже не взглянул на последок. Ушёл в квартиру, слегка подрагивая. И от чего? От их поцелуя – впервые трезвого – или от внезапной прохлады, что окутала город на рассвете? Это не так важно, ведь Боков не станет допытывать, что это было и чтоб Валера объяснился, нет, это не в его стиле. Это было бы слишком неловко. Лучше пусть рассвет укроет за собой этот момент, оставив его навсегда в памяти обоих. А потом и рабочий день, рутина, бумажки, и когда ещё Бокову представится возможность ощутить на вкус эти губы? Он помнит, какие они: обветренные, жесткие, с горьким привкусом кофе и спиртного, но в этих губах он видел столько же нежности, сколько в мягких и нежных губках Марусеньки, ничуть не меньше. И кто же ему Козырев? Одно Женя знал точно – Валера ему родной, а остальное приложится.