Пылающая алая кисточка

Тэхён окинул доску мутным взглядом и сделал свой ход. Под давлением сложившейся ситуации ни о каком шатрандже думать не хотелось и не моглось, но Намджун задался целью научить своего несут-бити этой южанской игре и заодно отвлечь от дурных мыслей. Бархатная ножка фигуры мягко легла на нужное поле, и драконьи глаза третьего визиря тут же хищно полыхнули желтым. Тэхён тут же пожалел об этом шаге и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. — Ты вывел коня слишком рано, мой несут-бити. Ты поставил его на открытую линию, теперь он уязвим. Тэхён нахмурился. — Я хотел заблокировать ладью… — Именно поэтому я и сказал то, что сказал. Для защиты, как и для нападения, есть свои комбинации. Пока ты действуешь наугад, ты отдаёшь инициативу сопернику. Он слегка сдвинул свою фигуру, показывая последствия. Тэхён капризно хмыкнул и отодвинул от себя доску, ставшую ненавистной за последние часы. Он чувствовал себя вновь ребенком, не способным запомнить простейшие вещи. Не способным понять все то, что придворные учителя и визири называли азами политики. Он нахмурился, сжимая пальцы на краю стола. Ощущать себя уставшим и вымотанным такими простыми действиями было унизительно, но никаким иным образом описать свое состояние Тэхён не мог. В конце концов он уже устал признавать свою слабость и мысленно корить себя за ошибки. Но в конце концов ни на то ни на другое у него не было никакого права. — Большая часть твоей жизни — испытание на выносливость, — мягко произнес Намджун, поднимаясь с места и перекладывая доску с фигурами на подоконник. — Множество испытаний, которые ты никак не можешь провалить. Лишь ничтожно малый процент проблем можно решить грубой силой, тебе нужно упражняться в разных видах сражений, и ни в одном из них ты не должен проиграть. Позже я разберу твою игру и выпишу ошибки. А сейчас мы можем поговорить о том, что тебя беспокоит. Думалось о Та-Сехмере, оставленной без присмотра и на совести советников и вельмож, думалось о бескрайнем просторе захваченных земель, о кровожадных захватчиках и пораженном струпными язвами народе. В плохие моменты Тэхён всегда думал лишь о плохом, и ничто не способно было сбить этот дурной настрой, пока он сам себя не переборет. — Иногда мне кажется, что всё это никогда не закончится, — тихо сказал он. — Что сколько бы я ни старался, всё равно… — он помолчал, подбирая слова. — Эхо всех этих разрушений… ничто не заглушит. — Ты загоняешь себя в ловушку этими мыслями, — с улыбкой парировал третий визирь. — Нет худшей в этом мире для тебя ловушки, чем бездонная яма собственных тревог и опасений. — Таков уж я, — воскликнул Тэхён не сколько нервно. — Не сердись, мой несут-бити, — примирительно поднял руки Намджун с легкой усмешкой. — Сегодня еще один важный день, ты не можешь явиться на вечер с морщинкой на лбу. И обязательно нужно появиться в подаренном ожерелье. Ожерелье. Тот юноша… Тэхён сухо сглотнул, чувствуя, как неконтролируемо меняется выражение лица, и как цепко реагирует на это Намджун. В тот раз ему не пришлось объяснять визирям, что произнес ему на ухо слуга, однако сейчас та ситуация наверняка была упомянута намеренно. Чтобы вновь открыть тему. Эти приближенные никогда ничего не забывают и не упускают из виду. Конечно, Намджун должен знать, что шепнули на ухо его повелителю слуги в чужой стране. Однако Тэхён был намерен дождаться, пока тот спросит прямо. — Это действительно дивное ожерелье. Золото и бирюза, оно идеально подойдет к тому платью, что мы подготовим на вечер. — Какая услада для глаз омеги — смотреть на… Договорить господину Намджун не дал, прервал резким: — Нет никакой разницы для тебя, будет глазам бануна сладко или нет. Твое дело в ином. Не смей принуждать меня говорить с тобой в другом тоне и ответь сам прежде, чем я спрошу. Эти приближенные никогда ничего не забывают и не упускают из виду. Затравленно подняв взгляд, Тэхён с трудом разомкнул губы. И соврал. Ну, разумеется, он соврал. Разве он мог передать визирю то, что действительно сказал ему тот дерзкий юноша, если те слова, сказанные едва слышно легли раскаленным оттиском на бедную душу Тэхёна и прошлой ночью глаз не позволили сомкнуть. Несколько раз Тэхён безуспешно нажимал ладонью на взбунтовавшееся естество сквозь слои спальных одежд и одеяло, стараясь успокоиться, кровь гулко била в виски, пот струился со лба крупными горячими каплями, и несут-бити молился, чтобы не переступить черту. Конечно, он не мог произнести это вслух. Ни при каких обстоятельствах он бы не стал этого делать. — Маликат-кулуб лишь передал слова своего одобрения, — севшим голосом наконец ответил Тэхён. — Только и всего. — Тебе стоит говорить только правду мне для того, чтобы я мог защищать твои интересы, — предпринял последнюю попытку Намджун, уже зная, что честного ответа не получит. Иногда Тэхёну казалось, что он умеет читать мысли. Но в таком случае ему не потребовалось бы задавать эти вопросы. — Правда, — Тэхён с трудом произнёс это слово, ощущая, как оно давит в горле. — Я говорю правду. Он не мог повернуться лицом к Намджуну. — Я понимаю, — наконец сказал визирь, его голос звучал мягче. — Тебе стоит начать сборы, если мы хотим произвести вновь хорошее впечатление. Спускайся в купальни, Чимин уже должен был договориться о ванне с молоком.

***

Воздух был раскален так сильно, что одежды прилипли к коже сразу же, стоило Тэхёну войти. Он вошел крадучись, словно вор, а не гость в этом дворце. Воровато огляделся, убеждаясь, что купальни пусты, и лишь после этого прошел вглубь, к самому дальнему бассейну. Тэхёна мучало сильнейшее желание попросить Чимина остаться, но он не мог позволить себе такое ребячество. У визиря были свои дела, он не мог быть нянькой лишь потому, что его правитель не способен сам за себя постоять. В воздухе пахло теплым молоком и маслом бергамота. Слуги развели композицию ароматов, подходящую для альфы, и Тэхён был как никогда рад этой инициативе. Несут-бити потянул за завязки халата, затем повел плечами, позволяя струящейся ткани скользнуть с плеч. Не спеша он опустился в молочную ванну, закрыв глаза и запрокинув голову назад. Кончики распущенных волос тут же намокли и потяжелели. Загорелая кожа правителя в отблесках молочной белизны тоже казалась светлее. От воды поднимался густой тяжелый пар, забивающийся в нос и мешающий видеть, и у Тэхёна никак не получалось расслабиться. Он то и дело опасливо озирался, и в белесых клубах ему все мерещился знакомый силуэт. Однако на сей раз уединение несут-бити никто не торопился нарушать, и потому спустя какое-то время тот все же расслабился и даже прикрыл глаза. Точнее расслабилось только его тело. Голову же по прежнему одолевали тревоги и сомнения. Он был совсем не тем человеком, который мог успокоиться так просто. Всегда в любой ситуации он находил единственного виноватого — себя самого, сам был своим худшим судьей и жестоким же палачом. Пока его народ осуждал и ругал его, он сам осуждал и ругал себя сто крат страшнее. В этот раз он пролежал в воде долго, до тех пор, пока не закружилась голова от температуры берегущих жар угольков. Затем, не считая необходимым дождаться прислугу или же позвать ее, выбрался из купели и обтер тело чистым полотенцем, до красноты натирая распаренную кожу. Ноги были ватными, зря он лежал в воде так долго. Хотелось лишь спать, но предстояло готовиться к вечеру, на котором обязательно будет присутствовать банун Сункатт. С этими мыслями Тэхён вышел из купален и направился в сторону выделенных для них покоев. В коридоре царил полумрак, хотя он отчетливо помнил, что шел сюда тем же путем, и все лампы были зажжены. Не мог ведь он перепутать поворот… В какой-то момент его внимание привлек отблеск света, Тэхён повернул голову инстинктивно, желая за ним проследить, и в то же мгновение кто-то сзади с пугающе мягкой силой схватил его поперек тела, прижимая также и руки, и одновременно толкнул в открывшийся сбоку проход. Тэхён задохнулся и в тот же миг шумно и спешно задышал, оказавшись в кромешной темноте и ощущая прикосновение чьих-то горячих губ к своей шее. Топкий первобытный страх накрыл его с головой, побуждая дергаться и вырываться. Однако хватка твердой руки, опоясавшей его, ничуть от этого не ослабла и кажется даже напротив. Мягкие губы плотно приникли к распаренной коже шеи, затем переместились выше, горячее дыхание пощекотало мочку уха и часть скулы, и из-за этого к неимоверному стыду с губ Тэхёна сорвалось невнятное хныканье. Гордость не позволяла ему звать на помощь, и вместе с тем сказать хоть слово протеста не позволяла дрожь в теле, которое вмиг словно бы стало слабым. Все это продлилось несколько секунд, однако затем, когда вторая рука неизвестного сместилась ниже и зашарила в районе завязок халата, молчать Тэхён больше не смог. — Вы… вы что себе позволяете? Вместо ответа незнакомец наконец нашел путь сквозь складки халата, и теплая ладонь скользнула под ткань, обжигая вмиг ставшую прохладной кожу тэхёновых бедер. Тот взбрыкнул и забился в чужих руках, силясь вывернуться и ощущая себя в ловушке. Никогда прежде никто не позволял себе подобной дерзости. Никто не вел себя с ним так вольно. Никогда прежде Тэхён не был в такой опасности. И не смерти он боялся как огня, а позора. Ведь если к нему подослали альфу, значит ведь поняли, что несут-бити — лишь омега. Значит всему их плану конец, и новость эта скоро разлетится, обрушивая на голову Тэхёна позор и проклятия. Лишь об этом он мог думать, стоя в кромешной темноте и чувствуя, как чужая рука оглаживает плавно бедра, кругами пробираясь к ягодицам. — Лучше убей… — севшим голосом выдавил несут-бити. — Кто бы ни был твоим господином, сжалься… и убей. Рука под халатом замерла. — Ты говоришь о смерти, находясь в моих объятьях, — с нотками возмущения в приглушенном шепоте произнес незнакомец, и Тэхён содрогнулся в который раз, узнавая шепот слуги, принесшего ожерелье. — Это обидно. — Разве ты держишь меня в объятиях? — тоже возмутился Тэхён. — Ты напал на меня! — Это по твоему нападение? Рука вокруг талии мелко задрожала, вторая же с нажимом прошлась вдоль бедра снизу вверх и остановилась в ложбинке между ягодиц, ища смазки и ее не находя. Грубоватые пальцы тогда начинают движение вверх и смыкаются на плотном соске, тут же принимаясь его растирать. Тогда Тэхён начал вырываться еще яростнее. Он пробует повернуться, но его тут же прижимают щекой к стене, да и глаза к темноте все никак не привыкнут, ни единого источника света. Юноша позади него зашевелился корпусом и притерся бедрами, демонстрируя также и свое уязвимое положение. Он удерживает, но сразу же касается губами, почти моля о пощаде и снисхождении. Широкий плотный язык прижимается к коже за ухом и плавно ведет вверх, словно зализывая рану. Его рука вновь опускается ниже, не касаясь члена, но задевая яйца. Тэхёна от этого прошибает, его крупно колотит, зубы вот-вот сотрутся в крошево. — Разве так нападают? — бормочет слуга, беспорядочно ластясь нисколько не грубо, напротив, с невиданной Тэхёну прежде нежностью. — Разве так причиняют боль… — Против воли… — дышалось Тэхёну тяжко, от чужого шепота, уже знакомого и понятно какую природу имеющего, не веяло никакой опасностью, но опасность была. Никто не должен был узнать истинную природу несут-бити, но тот, кто подослал этого человека, явно ее уже знает. — Кто приказал тебе сделать это со мной? — Какие глупости, повелитель пустыни… о каких глупостях ты говоришь в такой момент… — его дыхание кажется болезненно, лихорадочно горячим. — Только и думаешь, что о боли и горестях. Тело Тэхёна, прежде ни перед кем не дающее слабины, сейчас тоже готово было сдержаться. Он изо всех сил отвращал себя разными мыслями, не давая потечь смазке, думал о самых грязных и низменных вещах, однако он был живым человеком. В его жилах тоже текла кровь, как и у любого другого. С юных лет он муштровал себя тем, кто никогда не падет до плотских утех. Воспитывал в себе стойкость и мужество. Единожды один лишь шепот этого слуги пробудил его естество, однако второй раз это не повториться, разве может Тэхён пасть так низко? Ежели сейчас он добровольно дастся этому человеку, останется только самостоятельно лишить себя жизни. Слуга, не получив от тела несут-бити должного отклика, досадливо низко ругается. Тэхёну непонятно, как можно ждать отклика такого рода от незнакомца, однако, возможно, после череды встреч слуга и не считает его таковым. Тэхён не смог бы спокойно доверить свое тело даже в руки своего приближенного, потому и никогда не думал о том, чтобы воспользоваться положением и завести любовника. Ни единой деталью он не выдавал своей тайны о настоящем поле, как же здесь догадались… или же не догадались, а лишь проверяют на прочность?.. Догадка молнией пронзает разум. Неужели все это лишь проверка подозрения? Если так, и нет никаких доказательств… то его принадлежность к омегам пытаются доказать прямо сейчас?! — Как ты смеешь! — шипит он, начиная вырываться с утроенной силой. — Имеешь дело с альфой и… — Избавь меня от этого вранья, — тут же пресекает слуга, его шепот становится разозленным. — Скрываешь свою суть, и ради чего? Ради признания? Тебя итак никто не признает, повелитель пустыни, ты лжешь своему народу, ты лжешь самому себе, — рука выбирается из-под халата и грубовато его запахивает, чтобы тут же подняться к шее и провести плавно вдоль нее к ключице. — То, за чем ты прибыл сюда, ты получишь. Но мне ни за что не постичь твоей трусости, несут-бити. Ответить возмущением на эти слова Тэхён не успел. Скрипнули механизмы, и спину тут же обдало холодком. Тэхён спешно обернулся, вглядываясь в развеянный светом из коридора полумрак, но не увидел ничего, кроме противоположной стены.

***

В покои Тэхён возвращался на ватных ногах, и конечно его драгоценные визири сразу по выражению лица поняли, что что-то произошло. Намджун тут же усадил своего повелителя на кушетку и повелел рассказывать. Только тогда пораженный и заторможенный Тэхён осознал, насколько взмок от пота халат и как усилился его природный запах, обычно тщательно замаскированный. Конечно, на сей раз он все честно рассказал визирям, опуская лишь некоторые подробности. Не утаил даже ситуацию в купальнях. — Почему ты молчал? — возмущенно ахает Чимин, пока Намджун с Юнги лишь переглядываются. — Поверить не могу… — Это не нечто… — Все, что касается тебя, является важным! Тэхён затравленно замолкает, смотря ровно перед собой. — Не горячись, друг, — осаживает Чимина третий визирь. — Мы здесь лишь для того, чтобы помогать. Тэхён едва слышно облегченно вздыхает. Он ждал отповеди и от Намджуна. Он так боялся, словно ребенок… всегда ли с ним был этот странный страх?.. — Сейчас не время думать об этом, — наконец спокойно произнёс Намджун, поднимаясь. Его голос, как всегда, действовал отрезвляюще. — До вечера осталось меньше часа. Меньше часа на то, чтобы привести тебя в должный вид, Тэхён. Хорошо, что ты решил нам все рассказать. Халат с него сняли, тут же заменяя свежим, сухим. Для того, чтобы вернуть твердость духа повелителю, Юнги вышел из покоев и быстро вернулся с большим подносом, накрытым полотенцем. Под ним была чаша с тёплой водой, разбавленной ароматными маслами для рук и шеи, мягкие полотенца и вазочка сладостей. Чимин постарался, чтобы запах был вновь скрыт — благовония подобрал тонкие, холодные, с нотами белого дерева и горьких трав. Ни намёка на сладость. Одежды были готовы еще с утра, визири выбрали бирюзовую отделку в тон подаренному украшению. Воздушные слои исправно скрыли фигуру, приятные к телу ткани ничуть не дарили чувство защищенности. Тэхёна крупно трясло, и скрыть это он никак не мог. Намджун смотрел участливо и самую малость с оттенком «тебе стоило сказать раньше», Юнги же и вовсе отводил взгляд. Один лишь Чимин никак не торопился скрыть весь тот вихрь злобы и агрессии, который испытывал, и это чувствовалось в каждом движении. Он словно очень хотел Тэхёна наказать, но не мог позволить себе этого из-за разности статусов. Последним было ожерелье. Юнги подал его на бархатной подушке. Металл холодно блеснул в свете ламп, и Тэхён непроизвольно напрягся. — Дыши, — негромко сказал Намджун, становясь за спиной. — Это дань уважения. Когда всё было закончено, Тэхёна подвели к зеркалу. Из отражения на него смотрел не испуганный юноша из купален, а правитель — собранный, холодный, недосягаемый. Лишь глаза выдавали усталость. Свет масляных светильников ложился длинными полосами на пол коридора, отражаясь в отполированном камне, и каждый шаг отдавался глухим эхо. Тэхён шёл впереди, за ним визири. К концу первого коридора навстречу процессии вышли слуги, беззвучно предлагая следовать за ними. Тэхён ощутимо напрягся, но в прорезях платков не заметил знакомого взгляда. Коридоры сменяли друг друга: узкие и высокие, где потолок терялся в тени; широкие галереи с колоннами, между которыми тянуло вечерней прохладой; проходы с решётчатыми окнами, за которыми уже сгущались сумерки. Иногда навстречу попадались придворные — они останавливались, склонялись в поклоне, отводили взгляды. Никто не заговаривал с чужеземными гостями. Тэхён чувствовал на себе взгляды — скользящие, оценивающие, жадные. Он не позволял себе реагировать. Чем ближе подходили к крылу, где господа устраивали праздники, тем сложнее было сдержаться. Тэхёну не хотелось идти дальше. Он боялся вновь попасть в ловушку, и пусть никто не решится прилюдно унизить его такими касаниями, он просто… Он никогда прежде… — Мой несут-бити, — сказал Намджун, когда оставался лишь один поворот. — Мы здесь, чтобы защитить тебя. Доверься нам.

Ты лжешь своему народу, ты лжешь самому себе

Всех не обманешь. Себя не обманешь. Тэхён слаб. Рано или поздно его грандиозный обман свергнет его с трона в самую пучину царства мертвых. Стоило процессии несут-бити войти в зал, как музыка сбилась, словно кто-то невидимый дёрнул за струну. Разговоры притихли, головы пирующих повернулись — волной, от входа к центру. Тэхён успел сделать лишь несколько шагов вперёд, когда от возвышения с креслом маликуна отделилась высокая фигура. Мазнув быстрым взглядом по сидящим под постаментом, Тэхён посчитал — четверо, и лишь у троих скрыты лица. Выходит, все омеги от главного супруга здесь. Выходит, здесь и Сункатт. — Фараон Сехепрара, — громко произнес тем временем сам маликун Асар, лениво закидывая ногу на подлокотник. — Я рад снова видеть тебя. Как раз рассказывал своему недавно прибывшему во дворец сыну, что ты просишь у меня руки Сункатта. Мой сын считает, лишь сильный альфа достоин руки нашего омеги, верно, Кайсар? Говорят, ты не только умён, но и воспитан в воинских традициях. Тебе не составит труда немного развлечь моих гостей, — он коротко кивнул в сторону вышедшего вперед юноши, и лишь тогда помутневшим взглядом несут-бити разглядел в нем хищника. Широкоплечий, уверенный в себе, с тем же холодным разрезом глаз, что и у отца. Старший сын, рожденный от наложника и признанный наследником с привилегией. Меч на его поясе был не парадным — боевым. Лицо его было жёстким, словно высеченным из камня: высокие скулы, прямой нос с едва заметной неровностью — след старого перелома, тонкая линия губ, изогнутых в высокомерной ухмылке. Волосы тёмные, собранные в тугой узел, ни одной лишней пряди не выпущено на свободу. — Сразись с моим старшим сыном, — произнёс Асар без обиняков. — Дружеский поединок. До первой крови. Намджун вышел было вперед, но Тэхён выставил перед ним руку. Маликун ничего не знает. Это не он подозревает Тэхёна, не он преподнес ему ожерелье, такие подарки дарят омегам. Асар лишь желает испытать будущего зятя, это вполне в духе южан, и на пирах здесь частым явлением бывают поединки. Они нигде не проиграют, если Тэхён окажется слабее альфы-соперника. Но Тэхён проиграет в глазах малькуна Асара, воина и военачальника, если откажется от сражения. Не было времени на раздумья. Он больше не мог выбирать. — Если этого желает хозяин вечера, — произнёс он наконец отчётливо. Маликун Асар довольно усмехнулся. — Вот и славно, — сказал он. — Ты предпочитаешь меч или саблю? И жестом приказал подать оружие. — Меч, — ответил Тэхён после короткой паузы. Разволновавшиеся визири сперва обсудили что-то между собой, затем Юнги пошел к советнику маликуна, Намджун же и Чимин остались с Тэхёном. — Этот воин, говорят, лев южных равнин, — шепотом отчитался Намджун. — Яростный в бою неутомимый вихрь. Тэхён нахмурился и кивнул. Ему этот вихрь ни за что не одолеть. И он не мог найти слов, чтобы хоть что-то ответить. Ему поднесли хороший клинок с простой, обернутой кожей рукоятью. Он был длиннее и тяжелее, чем привычное Тэхёну оружие, однако это едва ли станет помехой в разовом сражении. Пространство для боя расчистили быстро. Гости отступили, образуя широкий круг. Кайсар обнажил меч. Он был выше. Шире в плечах. Уверен в себе так, как бывают уверены лишь те, кому слишком редко приходилось проигрывать. Шум в ушах казался оглушающим, но тело Тэхёна было сильнее его разума, оно вспомнило стойку и напряглось в ожидании удара. Он позволил себе один-единственный вдох глубже обычного, и в этот момент страх отступил, сжался где-то под рёбрами, став холодным и управляемым. Смотри. Считай. Не спеши. Кайсар двинулся первым — ожидаемо. Сильный, прямолинейный шаг, удар. Этот напор и натиск не мог не пугать, этот первобытный страх перед сильным, перед силой… Тэхён отступил на полшага, и сталь рассекла воздух там, где его уже не было. Тэхён изнурял себе тренировками ревностно и беспощадно, однако он был неминуемо слабее альфы. С тяжелым мечом в руке он не способен на долгую битву.

Ты лжешь своему народу, ты лжешь самому себе

Тэхён тряхнул головой, отгоняя едкий шепот. Он слаб. Так слаб. Чего он хочет добиться. Он что, хочет победить воина?.. Кайсар напирал. Всё сильнее. Всё злее. Этот вихрь Тэхёну не покорить. Против воли взгляд метнулся к постаменту, скользнул по фигурам со скрытыми лицами, кто-то из них, его нареченный или же переодетый в Сункатта слуга, шевельнулся. Краем глаза Тэхён уловил движение и тут же вернул внимание сражению, понимая, что слова маликуна о правиле боя до первой крови не будет иметь веса, если он позволит Кайсару снести ему голову в пылу битвы.

То, за чем ты прибыл сюда, ты получишь

Поединок прервался так же быстро, как и начался. Размашистым движением темный силуэт мелькнул перед глазами и оказался между Тэхёном и амином, и в следующую секунду, стоило Тэхёну сморгнуть наваждение, он увидел, что высокий юноша держит в вытянутой руке свой головной платок. — Сункатт! — тут же рокочет возмущенно маликун Асар, вбивая ладони в подлокотники. — Какая дерзость! Лица омеги не видно. Полотно, скрывающее лицо, все еще на нем, однако густая курчавая волна смоляных кудрей закрывает спину до самой поясницы, вынуждая всех присутствующих альф в смятении отводить взгляды. — Вернись на место и пей свой щербет, Кайсар, — твердым голосом с отчетливой хрипотцой приказал тем временем омега брату. — Дерзок тот, кто, не имея собственной воли, подобно варвару обнажает свой меч на гостя нашего дома! Даете воину чужой меч и ждете, что он будет сражаться с ним, как со своим? Воину? Это Тэхён-то воин… это… Это Сункатт. Банун Сункатт стоит перед ним. Он защитил его. Прилюдно сорвал для него с головы свой платок. Прилюдно унизил его, показал при всех, что несут-бити Сехепрара не способен победить честно. — Не будет мне омега указывать, — огрызнулся тем временем Кайсар. — Твое дело поднести мне щербет, и тогда я его может быть выпью. Звонко хмыкнув, омега подошел к ближайшему низкому столику, схватил полную чашу щербета и швырнул в брата, с недюжинной силой замахнувшись. От неожиданности Кайсар не успел увернуться, и сладкая масса тут же растеклась по его одеждам, тяжело закапала на туфли и под ноги. Чаша звонко ударилась о пол и укатилась к ногам несут-бити. Если Тэхён и хотел до этого момента возмутиться выходке бануна, то, скосив взгляд на багрового от злобы Асара и растерянно хлопающего глазами Кайсара, немедленно передумал. Этот омега не чурается унижать альф собственной семьи, Тэхёну стоит помалкивать в тряпочку, пока и его не угостили щербетом. Однако и стоять в стороне он не мог. Он ведь альфа. Должен быть альфой. — Прекраснейший, — воскликнул он и тут же осекся, голос его прозвучал сипло от волнения. Он не смел поднять глаза на омегу, однако посмел с ним заговорить: — Прекраснейший банун Сункатт. Позволь прилюдно просить твоей руки. Твердость твоего духа пленила мое бедное сердце, я восхищен и больше не смогу терпеть. — Наглец, — прошептал маликун Асар с оттенком восхищения. Визири Тэхёна вытянулись по струнке, в зале воцарилась тишина. Банун Сункатт заинтересованно склонил голову к плечу и в несколько плавных шагов приблизился к Тэхёну. Тот не смел поднять головы и видел лишь мыски его шелковых туфель. В следующее мгновение он ощутил, как на шею легла тончайшая ткань головного платка, банун обернул его в два ряда и вытащил меч из одеревеневших пальцев. — Тебе это не нужно больше, несут-бити Сехепрара, — произнес он самодовольно. — Иди в покои и собирай свои вещи. И я тоже начну собирать свои. Лжец и слабак. Разве был он достоин этой чести. Разве мог он остаться в этом зале теперь, когда сотни глаз впились в кожу тонкими иглами?.. Склонившись в глубочайшем поклоне, фараон Сехепрара и его свита удалились в тишине.