Пылающая алая кисточка

Этим вечером банун Сункатт был облачен в красное. Он сидел в изножии постамента маликуна, как и всякий раз до этого. Однако Тэхён сразу определил, что под платком не он сам, а один из его двойников. Должно быть из соображений безопасности, ведь на пиру много чужестранцев, и вскоре вино польется рекой. Маликун восседал на возвышении, под пологом из алого шелка. Его улыбка была широкой и щедрой, жесты — театрально-радушными: он то поднимал кубок в честь очередного гостя, то кивал музыкантам, ускоряя темп, то бросал танцорам тонкие золотые кольца, и те, смеясь, ловили их на лету. После обрядовой части в храме, куда не допускались омеги, празднество продолжилось в одном из расписных залов внутреннего дворца, и Тэхён чувствовал себя еще более скованным из-за того, что тайно осквернил святой праздник. Он даже советовался с Намджуном на счет того, чтобы посетить только пир, но тот ответил категорическим отказом. В первую очередь самого Тэхёна надо было показать жрецам храма, чтобы они на него посмотрели и начали подготовку к обряду венчания. На протяжении обряда ноги у Тэхёна были ватными, но приходилось стоять, не выдавая дрожи — и все время ему неминуемо казалось, что жрецы и сам маликун научились читать его мысли и видеть насквозь. Теперь же несут-бити вместе со своими визирями притаился у дальней колонны, исподлобья наблюдая за тем, как начинается действо. Множество танцоров, разодетых в пестрые, звенящие монетками одежды, столы, ломящиеся от ароматных медово-фисташковых закусок и сливочных бисквитов, выложенных пирамидками. Гостей множество и самых разнообразных, кто-то поражен масштабом величия праздничного зала дворца Махнамэ, а кто-то сидит со скучающим видом, едва ли поглядывая на фигуристых танцоров. У Тэхёна скучать не получается, мысли то и дело возвращаются к черноглазому юноше, которого нигде не видно. Он не может присутствовать? Или же… не желает показываться на глаза?.. С потолка, расписанного сценами древних побед и милостей богов, свисали светильники из цветного стекла; огонь в них дробился на сотни багряных и янтарных бликов и скользил по лицам гостей, по золоту посуды, по влажным от масла плечам танцоров. Тягучие удары барабанов перекликались с визгливым звоном сазов. Слуги в тонких льняных одеждах сновали между ложами, наполняя кубки густым гранатовым вином и более светлым, медовым, от которого в голове быстро становилось тепло и лениво. К жаровням подносили новые блюда: дымящиеся тушёные ягнята с финиками, рыба, запечённая в соляной корке и разломанная прямо перед гостями, чаши с густыми соусами, пахнущими кориандром и зирой. Сладкий аромат благовоний мешался с запахом еды и человеческих тел. Внезапно музыка стихла, и в наступившей паузе зал наполнился гулом голосов и смеха. Маликун Асар величаво поднялся, собираясь произнести речь. — Пусть будет услышано имя аль-Атхара, — сказал он негромко, но голос его разошёлся под сводами и вернулся эхом. — Хранителя вод и корней, того, кто ведёт источники сквозь мёртвый песок и наполняет утробы земли. Он поднял кубок, и вместе с ним поднялись другие. — В этот год он был милостив к нам. Поля дали колосья, источники не ушли, омеги рожали легко, а скот не пал от жажды. Это не случай и не удача. Это награда за верность обряду и за труд тех, кто заботиться об этой земле. Я благодарю своих сыновей, — сказал он уже иным тоном, не столь торжественным, но куда более весомым. — Кровь от крови моей. Наш милостивый владыка был благосклонен к моему дому и даровал мне многих сыновей — один другого храбрее и статнее. Они росли под этим небом и с малых лет учились быть верными этой земле, однако в своё время одни из них станут опорой нашего государства, другие его стенами, третьи — его путями к дальним землям. Таково слово владыки и так устроен порядок мира: каждый занимает своё место и несёт свой долг. В зале раздались одобрительные возгласы, кто-то ударил ладонью по столу, поддерживая сказанное. Маликун позволил этому шуму подняться — и лишь затем поднял руку, останавливая его. — Но сегодня я назову одного, — он опустил взгляд, темные от освещения губы изогнулись в улыбке, напоминающей оскал хищной кошки. Банун в алом платке неподвижно сидел у его подножия, склонив голову, как того требовал обычай. — Мой Сункатт. Если альфе подходит называться бураном иль пустынным бедствием, то тебе подошло бы называться тонким, хрупким бутоном цветка, мой сын. Но я тебя так никогда не назову. Смелый юный зверёк, от грома твоих протестов с самого детства, с тех пор, как ты освоил навык выражаться словами, содрогались стены и потолки моего дворца. Твой крутой норов мало какому альфе пришелся бы по душе, мы с твоим папой это знали, — затем он вновь обратился с гостям. — Однако, по воле владыки аль-Атхара, этот мой сын ныне сосватан фараоном Сехепрарой, владыкой зыбучих песков и бескрайних пустынь. Маликун Асар медленно опустил кубок, и в его улыбке мелькнуло что-то испытующее. — Однако ж не пристало говорить о столь важных вещах под гул пиршественного зала, — произнёс он и сделал приглашающий жест ладонью. — Пройдёмся со мной по саду, фараон. Ночь нынче тёплая. Он поднялся, и Тэхёну не осталось ничего иного, кроме как последовать за правителем. — Удачи, — полушепотом пожелал Намджун, внутренне злясь от того, что они не смогут последовать за своим господином. За резными дверями дворца их встретил сад, влажный от вечерней росы, наполненный ароматом цветущих кустов и тихим журчанием воды. Слуги держались на почтительном расстоянии, тени их скользили меж колонн, будто они и сами были частью этого тщательно выстроенного покоя. Некоторое время они шли молча, и лишь когда они свернули с пути, открывая дорожку в глубину сада, где тёмные аллеи и мягкий свет фонарей создавали чувство изоляции от остального дворца, маликун заговорил: — Единожды наш разговор не задался, так что сегодня я буду говорить с тобой только о своем сыне и обещаю не касаться прошлого. Но и ты должен пообещать быть откровенным со мной, — поднимает указательный палец. — Мой Сункатт очень своевольный омега. Ты и сам успел заметить это, я полагаю. — Что мне стоит понимать под своеволием? — деликатно уточнил Тэхён. — Этот мой сын как вольный ветер в степи, — туманно ответил альфа, незаметно от Тэхёна скашивая взгляд на бредущего чуть позади слугу. — Никакие оковы его не удержат, никакие запреты ему неведомы. Он как необъезженный конь, его сила бьёт ключом, и узды он не признаёт. Я понимаю как важен для тебя этот союз, мой друг. Я хочу называть тебя своим другом, юноша, и хочу помочь тебе, ежели ты такой сын своего отца, которым он смог бы гордиться. В свое время я не смог забрать шахты Та-Сехмеры силой, а теперь ты предлагаешь мне их в обмен на сына. Тэхён усилием удержался от того, чтобы не сгорбиться под тяжестью лукавого взгляда правителя. — Поверьте, я сделаю все, чтобы уважаемому бануну было комфортно в моем доме, — постарался ответить дипломатично он. — О, я не сомневаюсь в твоём гостеприимстве, благородный несут-бити, — проговорил маликун Асар. — Мой Сункатт не тот, кто станет терпеть неудобства. Тебе только предстоит узнать его, а ему предстоит узнать тебя. Памятуя о том, что твой отец не сможет дать тебе совет, его тебе хочу дать я, и надеюсь ты позволишь мне эту вольность, юноша. — Я с благодарностью приму ваш совет, — ответил Тэхён спокойно, подбирая каждое слово, чтобы не обнажить внутреннее напряжение. — И приложу все усилия, чтобы заслужить доверие вашего сына. Асар кивнул, удовлетворённый этим обещанием: — Будь готов, юноша. Сила и своеволие Сункатта могут показаться разрушительными тому, кто смотрит на брак лишь как на способ получить некую выгоду. Однако, как любой отец, я желаю, чтобы мое дитя было счастливо в браке. И раз уж Сункатт выказал тебе свое расположение и вступился за тебя в поединке, кто я такой, чтобы преграждать молодым дорогу в светлое будущее. Но только если ты пообещаешь отнестись к моему сыну не только лишь как к выгодной партии. О, Тэхён хотел бы быть способным пообещать нечто подобное. Однако кто он таков… он ведь даже не альфа… — Я понимаю вас, — тихо, почти шёпотом сказал Тэхён. — И обещаю найти путь к взаимопониманию. — Чтож, порешили. Коль ты решил, что по плечу тебе совладать с моим строптивым сыном, я тебе его с радостью отдаю. Тэхён сделал глубокий вдох, сдерживая дрожь в плечах, и шагнул следом за маликуном. Маликун вёл его по извилистым дорожкам сада, где мягкий свет фонарей играл на листьях и отражался в тёмной воде фонтанов. Шёпот ветра и тихое журчание воды словно приглушали мысли, оставляя лишь ощущение ожидания. Хотелось остаться в саду подольше, но нужно было возвращаться и передать визирям то, о чем говорил маликун. Вернувшись в зал, маликун первым делом выпил еще, а затем вновь произнес во всеуслышание: — Наполните кубки моим дорогим гостям! Сегодня же мы, наконец, подпишем соглашение с моим драгоценным другом и будущим зятем, фараоном Сехепрарой. Пусть будет благословенен этот брак! Кубки взметнулись вверх, зал взорвался одобрительным гулом. Слуги уже спешили наполнить опустевшие чаши. — Ответь ему, — шепнул Юнги, ткнув Тэхёна локтем под ребро. — Мы должны ответить. Однако взгляд несут-бити был столь беспомощен, что визирь тут же осекся. Тэхён не успел вернуться на свое место, а от него уже требовалось вновь говорить, к тому же, зря выпитое вино дурманило сознание и наполняло голову мутным осязаемым туманом. — Ну же, — подбодрил Чимин, тепло улыбнувшись. — Некрасиво ничего не ответить. Острый взгляд маликуна пронзил Тэхёна сотней острых клинков. Кубок в его руке оказался неожиданно тяжёлым, словно налитым не вином, а расплавленным металлом. В голове было пусто и шумно одновременно, будто мысли разом отхлынули, оставив после себя лишь гул крови в висках. Взгляд скользнул по залу, по поднятым кубкам, по лицам, ожидающим продолжения, и неизбежно вернулся к алому платку у подножия постамента. Оттуда на него не смотрели. Мгновение затянулось, стало ощутимым, неловким. Намджун понял всё раньше остальных. Он шагнул вперёд ровно на полкорпуса, заслоняя несут-бити плечом. — Великий маликун Асар, — произнёс визирь, поднимая кубок. — Несут-бити Сехепрара принимает твои слова с глубочайшим почтением. Чимин тут же поддержал его, вставая рядом, улыбка на его лице была тёплой, примиряющей, будто именно так и было задумано. — Пусть божественный владыка, чье имя мы сегодня славим, будет свидетелями этого союза, — добавил он. — Пусть вода не иссякнет ни на юге, ни на востоке, и пусть мир между нашими домами будет долгим. Зал тут же вновь наполнился гулом. Кубки снова зазвенели, музыка уверенно подхватила ритм, и пир продолжился, наполнившись поздравлениями и радостными возгласами. В этот миг Тэхён ощутил почти физически: чужой взгляд, тёмный и внимательный, наконец нашёл его в толпе. Это трепетное ощущение чужого присутствия обдало волной жара вдоль хребта к пояснице, и между лопаток ощутимо засвербело. Тэхён беспомощно огляделся, но никого не увидел у себя за спиной, даже слуг. Они с визирями сидели у самой дальней стены. — Неужели… у нас все получилось… — Это будет договор, — объяснил Намджун, цепко следя за раскрасневшимся Тэхёном, покачивающимся на месте от противоречивых чувств. — Обе стороны должны изучить и быть согласны со всеми пунктами, но помимо этого каждая сторона может вносить свои условия. Теоретически. Но на практике такого права у нас, увы, нет. Насколько я понимаю, маликун Асар собирается внести несколько выгодных для себя пунктов в это соглашение, — помолчав, он добавил уже тише. — Они огласят их прямо во время церемонии венчания, я полагаю. Заранее ничего невозможно узнать. — Не обязательно соглашаться сразу, — вклинился Чимин. — Все же, несмотря на наше положение, мы не просим тут милостыню. — Этот брак чрезвычайно важен для нас, — кивнул Намджун. — Но и соглашаться на стесняющие нас условия мы не просто не хотим, мы не можем. Слишком тонко настроены сейчас весы нашего положения на политическом поле, мой несут-бити. — Я понимаю. Светильники дробили пространство на осколки, лица гостей сливались, движения множились, и ни одно из них не отзывалось тем странным, тянущим чувством. Музыка лилась громче, чем прежде, танцоры вновь вышли в круг, и звон монет на их одеждах резал слух. Кто-то рядом рассмеялся слишком громко, кто-то наклонился к соседу, обмениваясь тостами, но Тэхён уже не был частью этого веселья. Его внимание, словно натянутая нить, тянулось в одну-единственную сторону. К постаменту. Банун Сункатт сидел так же смиренно, как и прежде, — голова склонена, плечи расслаблены, руки скрыты в складках одежды. Но вот слуга, стоящий позади него… Всего минуту назад его там не было. Обычная фигура в тени, в тёмной одежде, с опущенной головой. Таких в зале десятки. Юнги что-то сказал вполголоса, указывая на поднесённый кубок, Тэхён лишь кивнул, не вслушиваясь в слова. Вино было тёплым, слишком сладким, и он сделал всего один глоток, больше для вида. Жар под кожей не отступал, напротив — будто медленно растекался, заставляя напряжённо держать спину прямо, чтобы не выдать себя неловким движением. Слуга чуть наклонился к Сункатту, его лицо скрывал плотный платок с прорезями, но Тэхён отчётливо разглядел глаза даже с такого расстояния, ведь если и было в нем что-то полезное от воина, то это зоркое зрение. В этом взгляде не было ни почтения, ни рабской покорности. Тэхён вздрогнул и поспешно отвернулся, словно обжегшись. Несложно было обжечься. Когда же несут-бити вновь осмелился туда посмотреть, слуги рядом с фигурой бануна больше не было. Время потекло стремительно, едва ли не кувырком. Тэхён торопливо осушил бокал, Намджун с лукавой улыбкой его еще раз наполнил, и Тэхён выпил снова. Перед глазами поплыло, и в этом зыбком, смазанном пространстве всплывали образы: кончик алого одеяния, касание горячих губ к напряженной шее, крепкий хват поперек талии и низкий шепот, терпкий и чарующий, как это вино. Он пытался сосредоточиться, но голова закружилась, и казалось, что зал наклоняется, стены плывут, танцоры становятся призрачными фигурами, чьи движения повторяются и повторяются в бесконечном цикле. Тэхён беспомощно поискал глазами лицо Намджуна, нашел и немного успокоился. Чья-то рука, Юнги или Чимина, заботливо поддержала его под спину. Он прикрыл глаза, кажется, лишь на миг, но когда вновь открыл, перед глазами больше не было калейдоскопа золотой мозаики и сверкающих монет на одеждах танцовщиков. Коридоры дворца сменяли друг друга, будто выложенные из одного и того же сна: светильники под потолком, резные ниши, прохлада камня, и всё это — слишком длинно, слишком плавно. Музыка осталась где-то позади, сначала превратившись в далёкий гул, а потом исчезнув вовсе. Тэхён пытался держать голову прямо. Он знал, что пьян сильнее, чем хочет показать, но остатки воли ещё держали его. Впрочем, тело жило собственной жизнью: шаги сбивались, плечи тянуло вперёд, а в груди разливалось странное, тревожное тепло — не от вина. — Ещё немного, — негромко сказал Юнги. — Сейчас дойдем до спальни и ты сможешь поспать, мой несут-бити. И именно в этот момент впереди мелькнула тень. Чимин увидел её первым. Он сразу сделал шаг вперёд, перекрывая проход, и вопросительно улыбнулся. Слуга остановился в нескольких шагах. Голова склонена, руки сложены перед собой — безупречная поза. Лицо скрыто платком, и лишь глаза, тёмные и спокойные, смотрят исподлобья пылающими в тени угольками. — Мне велено провести несут-бити, — ответил он ровно. Юнги шагнул ближе, его голос стал жёстче: — Велено кем? Намджун сжал руку на плече Тэхёна крепче, почти больно. Тэхён вздрогнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Тень перед глазами дрогнула и, он готов поклясться, юноша в платке улыбнулся. Тэхён почувствовал это, даже не видя его лица. — Маликат-кулуб хочет видеть своего будущего зятя, — ответил юноша. — Вижу, ваш несут-бити перебрал с алкоголем. Но не извольте тревожиться — наш властитель великодушен, он не станет обращать внимание на такие мелочи. Юнги отреагировал первым, встал чуть боком, окончательно перекрывая Тэхёна, и в его голосе исчезла вся мягкость: — В такой час? — холодно уточнил он. — После пира? И без официального приглашения? — Несут-бити Сехепрара не в состоянии вести беседы с кем бы то ни было, — сказал Чимин, всё ещё улыбаясь, но теперь его улыбка была натянутой, как струна. — Ты видишь его состояние. Слуга не опустил взгляд. Напротив — чуть выпрямился. Теперь стало ясно: он не ниже ростом, чем Юнги, и даже почти достает до Намджуна. — Именно поэтому меня и прислали. Он говорил негромко, без нажима, но каждое слово ложилось тяжело, будто уже принятое решение просто озвучивали вслух. Взгляд его скользнул мимо Юнги и остановился там, где стоял Тэхён. Намджун тут же сместился, закрывая несут-бити плечом, ладонь снова легла ему на спину — якорем, почти приказом стоять. Слуга сделал шаг вперёд. Юнги мгновенно выставил руку, преграждая путь. — Ни шагу ближе, — тихо сказал он. — Ты забываешься. — Напротив, — так же тихо ответил слуга. И в этот миг Тэхён почувствовал: дальше прятаться за чужими спинами нельзя. В груди поднялось знакомое холодное напряжение, он глубоко вдохнул, с трудом удерживая равновесие, и сделал шаг в сторону. Руки визирей дёрнулись почти одновременно. — Тэхён… — начал Намджун. — Довольно, — выдохнул несут-бити, и собственный голос удивил его самого. Он поднял взгляд. Теперь они смотрели друг на друга напрямую. — Если маликат-кулуб желает видеть меня, — сказал Тэхён медленно, подбирая слова и тщательно следя за интонацией. — Кто я таков, чтобы отвечать отказом.

Кто я таков, чтобы не пойти за тобой

Смелая мысль скользнула стремительно и так же исчезла. Мысль была дерзкой, почти непозволительной. Тэхён едва удержался на ногах, мир качнулся, словно пол под ним сделался мягким, зыбким, как горячий песок у кромки воды. Визири переглянулись. Ни один не отступил, но и продолжать спор уже было опасно. Юноша сделал шаг в сторону, открывая узкий проход в тень коридора. — Прошу, — сказал он. — Я провожу. Тэхён сделал шаг — не вперёд даже, а туда, где тень слуги сгущалась у входа в коридор. Тут же рядом оказалась рука Намджуна, сжала локоть сильнее, чем следовало. — Тэхён, — произнёс он тихо, почти неслышно, но в этом шёпоте было предупреждение. — Это опасно. Ты желаешь повторения одного из нежелательных эпизодов? Это может быть ловушка! Юнги нахмурился, переводя взгляд со слуги на несут-бити, словно пытаясь понять, где именно они упустили власть над моментом. — Мы сопроводим, — отрезал он. — До порога. Слуга не возразил. Лишь отступил на полшага, давая дорогу. Коридор оказался узким, значительно темнее предыдущего выкраской стен и залитым дрожащим светом масляных ламп. Стены пахли холодным камнем и благовониями. Каждый шаг отзывался в голове гулом. На одном из поворотов слуга обернулся — быстро, почти неуловимо. Их взгляды встретились снова, и на этот раз Тэхён не отвернулся. В чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Тэхён гулко сглотнул, ощущая, как остатки воли растворяются вместе с винным дурманом. Однако если он и ждал боялся, что, как только за ним закроется дверь, отрезая от визирей, тьма сразу же сомкнется и грубые руки схватят так, что не пошевелиться — он ошибался. С лукавым прищуром, словно прочитав мысли Тэхёна, слуга согнулся в глубоком поклоне и отступил к дальней стене. На постаменте, украшенном золотом и драгоценными каменьями, стоял ларец, окованный темным металлом. Неслышной поступью слуга приблизился к сундуку и откинул его крышку, тут же в скупом свете ламп блеснули грани украшенного бриллиантами головного убора. Камни ловили свет и дробили его на острые искры, словно сама ночь рассыпалась о грани. Слуга задержал ладонь на краю сундука — жест короткий, едва заметный, будто он сдерживал порыв коснуться драгоценности иначе, чем позволено. Затем выпрямился и отступил на шаг, предоставляя Тэхёну возможность смотреть. — Сотня ларцов с драгоценными реликвиями будет подарена несут-бити Сехепраре в честь будущей свадьбы. Так решил банун Сункатт. Тэхён шагнул ближе на ватных ногах, зеркало позади ларца отражало его собственное лицо — бледное, с потемневшими от усталости глазами, темные вихры влажных от пота кудрей сбились и спрятали лоб, выглядя небрежно. На мгновение показалось, что отражение шевельнулось само по себе. — Я… — он запнулся, чувствуя, как язык становится тяжёлым. — Я не был предупреждён. Слуга поднял головной убор двумя руками. Их взгляды встретились снова. — Это не обязательно. Это подарки. Владыка пустынь может сказать «нет». Сейчас. Но Тэхён не возразил. Как он мог. Он был бессилен перед этим тягучим, мучительно сладко-горким чувством. Его нареченный позаботился о свадебных дарах, а сам же Тэхён явился свататься чуть ли не с пустыми руками. Ведь это обычай, омега позаботился об обычае. А если так, выходит, он и правда выказал ему свое расположение. Ему хотелось на это надеяться. Еще ему хотелось взглянуть в черные глаза бануна Сункатта и убедиться в том, что тот смотрит без отвращения, не гневится и не противится своей судьбе. Хотелось бы знать, что для него этот союз так же желанен, пусть это и невозможно. Ведь это у Тэхёна сердце утратило покой от одного только взгляда в эти глаза и слухов о его дерзком, капризном нраве. Это Тэхён забыл о сне, когда мысли о грядущих ночах с этим омегой туманили разум. Это Тэхён воистину познал, что значит быть плененным и гореть в пламени собственных страстей. Сам гордый банун наверняка никогда не испытывал ничего подобного. Омегу с таким характером ничто не способно пленить. Он своенравен и свободолюбив. Тэхёну никогда не добиться его расположения, и ведь он даже не альфа. Он лишь омега, неудачливый правитель и по натуре своей слабый человек. Ни один омега не восхитится таким, как Тэхён. — Мы примем любые условия, — сообщил он визирям, стоило им вновь остаться вдали от лишних глаз и ушей за дверьми покоев. Глаза его лихорадочно блестели с тех самых пор, как он вышел из комнаты с ларцом, однако по коридорам шли молча. Алкогольный дурман неминуемо отступил, уступая место иным, не менее пьянящим чувствам, таким как нетерпеливое предвкушение и щекочущая ребра тревога. — Какие бы условия не выдвинул маликун. Мы примем их. Такова моя воля, друзья.