Пылающая алая кисточка

Линии теплого света пересекали комнату по диагонали, ложась на полотна узорчатых ковров, карабкаясь по ножкам стола на столешницу и выше — на основание небольшого зеркала в деревянной раме. Тэхён смотрит на свое отражение, неспешно растирая виски пальцами. Церемония венчания в храме прошла, словно в тумане. Все, что ему было позволено увидеть, это часть кисти руки бануна Сункатта из-под плотного покрова в тот миг, когда он протянул руку Тэхёну навстречу. Молитвы чужих храмовников о семейном счастье и благополучии тоже звучали подобно одной протяжной, заунывной песне. Тэхён не мог думать ни о чем, когда ему давали выпить вина, когда просили отвечать согласием, когда водружали на голову венец, почти идентичный венцу бануна. Металл ободка холодил кожу лба, и этот холод странно отрезвлял,. Он моргнул, и отражение в зеркале дрогнуло. Лицо казалось чужим. Тэхён опустил руки, медленно выдохнул. Воздух в комнате был тёплым, пах благовониями и вином, сладость которых всё ещё стояла на языке. Где-то за стенами храма гул голосов постепенно стихал. Празднество продолжалось, но сюда, в отведённые покои, доходили лишь отголоски. Тэхён снова поднял взгляд на зеркало. Венец сидел безупречно. Все это было тем, к чему он стремился, ради чего решился на опасную затею, и сейчас в успех не верилось. Хотелось закрыть глаза, крепко-крепко зажмуриться, но он почему-то суеверно боялся, что все события последних дней тогда растают вдали, точно мираж. Коварный пустынный мираж, вот чем была вся жизнь Тэхёна, все его правление походило на шутку и фальшивку, и теперь, когда шанс все изменить уже не кажется таким призрачным, ему вдруг захотелось забиться в угол и никому не показываться на глаза. Это желание было детским, недостойным, до обидного сильным. В отражении мелькнула тень сомнения, и он поспешно отвёл взгляд, будто зеркало могло выдать его слабость. Владыка не имеет права дрожать. Владыка не должен сомневаться. Но никто не предупреждал, что решающий шаг окажется тяжелее всех предыдущих. За дверью послышались шаги. Наверняка это кто-то из визирей вернулся за ним, чтобы пригласить на пир. По традиции южного государства альфа не имел права явиться на празднество раньше омеги, а бануну следовало переменить наряд и привести себя в порядок. Тэхён приготовился и поправил складки на одежде, однако, когда приоткрылась дверь, на пороге показался распорядитель дворца, которого они видели в первый день при прибытии сюда. — Брачные покои уже готовы, господин, — сдержанно сообщил он. — Вы можете уже посетить своего супруга. В этот момент что-то твердое встало Тэхёну поперек горла, мешая сделать следующий вдох. Он нахмурился, однако эта эмоция совершенно не отражала всю ту бурю чувств, которую он испытал, одновременно мечтая услышать эти слова и ненавидя себя за неспособность стать альфой. Сейчас с ним не было никого из визирей, способных быстро придумать путь выхода из ситуации. — Празднество уже подошло к концу? — только и смог выдавить из себя несут-бити, изо всех сил скрывая растерянность. — Нет, господин, — с поклоном ответил распорядитель. — Мы будем семь ночей праздновать этот богоугодный союз. Однако молодым место не среди толпы, а наедине друг с другом. — М-мне… нужны мои советники, — Тэхён ощутил, как жар прилил к щекам, но никак не способен был это скрыть. — Это срочно… В тот же миг несут-бити показалось, что в глазах распорядителя промелькнул лукавый огонек. Осознав, что своими словами ставит себя в уязвимое положение и производит впечатление несостоятельного альфы, Тэхён беспомощно оглянулся. Ситуация была опасная, а способ обмана, который придумал Намджун, чтобы Тэхёна можно было принять за альфу в постели, требовал хотя бы разговора с Намджуном. Он обещал, что что-то придумает, но так до сих пор и не сказал что именно. Конечно, Тэхён не был таким уж наивным и смутно догадывался, однако… — Нужно поторопиться, господин. Некрасиво заставлять омегу ждать. Вот оно. Тэхёну не показалось. Насмешка. Этот старик насмехается над ним. Это унизительно. Разве мог гордый правитель, имеющий достоинство, в такой ситуации позволить себе выказать хоть каплю растерянности?.. Следуя за распорядителем, он думал совсем не об этом. Он мог думать лишь о том, что за широкими двухстворчатыми дверьми покоев его ждет муж, и ждет супружеский долг. Распорядитель остановился, положил ладонь на створку. — Да благословит вас бог этой ночью, господин, — произнёс он почти мягко. Дверь открылась. Внутри было тепло. Гораздо теплее, чем в коридорах. Несколько ламп рассеивали скупой свет, очертания предметов казались смутными и нечеткими. Тэхён сделал шаг внутрь, чувствуя, как сердце гулко бьётся где-то в горле. Дверь за его спиной закрылась беззвучно. Он остался один… или почти один. Из полумрака выступила фигура, завернутая в многослойные ткани. Драпировка тяжелыми волнами ложилась по фигуре, стекая к обнаженным пяткам. Музыки не было, но плавные шаги неуловимо показались Тэхёну частью танца, и он убедился в своей догадке, когда сперва плечи омеги, а затем и его бедра пришли в движение. Постепенно, слой за слоем плотные ткани спадали, пока в конце не осталась лишь легкая накидка на теле и платок, скрывающий лицо. Курчавые темные волосы как и в тот день после боя ложились на спину плотным буйным водопадом. Гладкая кожа, тонкие, гибкие мышцы, свойственные юношам. Сколько бануну лет? Шестнадцать? Семнадцать?.. В полумраке он подобен ожившей статуи бога-воителя. Ни за что Тэхёну не пришло бы в голову назвать этого омегу хрупким, он был явно очень силен, под стать характеру, о котором несут-бити успел узнать. Однако он обладал по истине кошачьей грацией. Руки омеги были особенно выразительны: запястья мягко изгибались, пальцы раскрывались и вновь сходились, рисуя в воздухе узоры, похожие на письмена забытых богов. Бёдра двигались медленно, размеренно, топкий взгляд, скрытый под тенью, не смотрел прямо, а также кружил вокруг Тэхёна, едва-едва задевая и тут же вновь стекая в сторону. Иногда он приближался к слабо чадящим лампам, и тогда золотые украшения слепили глянцевым блеском. Едва слышный перезвон монеток на поясе создавал подобие музыки. В какой-то момент, засмотревшись на чарующие движения, Тэхён не заметил, что омега вдруг оказался слишком близко. От него навязчиво пахло маслами, наглухо перебивающими естественный запах. Его рука вдруг в плавном движении поднялась и протянулась вперед — Тэхён инстинктивно отпрянул в последний момент, избегая, о боги, прикосновения. Рука замерла в воздухе и медленно опустилась. В густо подведенных сурьмой глазах омеги мелькнуло недоумение. Тэхён отступал. Сердце в его груди колотилось панически быстро, он хватал ртом воздух в приступе истинного, первобытного страха, пространство спальни вдруг стало для него мучительно тесным. — Прости, — вырвалось у него хрипло, почти неосознанно. Он развернулся резко, не оглядываясь, словно боялся, что один взгляд назад лишит его решимости. Дверь поддалась не сразу, но он толкнул её сильнее и почти вывалился в коридор, где по обе стороны от двери стояла стража. Движения были панически быстрыми, дергаными, казалось, вся армия маликуна гонится следом, чтобы вернуть его назад. Превозмогая страх он обернулся, но позади, у дверей, стояли лишь те же два стражника и сам банун, привалившийся плечом к косяку и сложивший руки на груди. Шаги эхом отозвались под сводами, становясь всё быстрее. Венец давил на голову, одежда путалась в ногах, но Тэхён бежал, не разбирая дороги, лишь бы дальше от покоев, от ожидания, от роли, которую он оказался не в силах сыграть. Он влетел в покои почти вслепую, задыхаясь, и захлопнул дверь с такой силой, что та глухо ударилась о косяк. Засовы звякнули, когда он машинально навалился на створку спиной, словно ожидая, что в следующий миг её попытаются открыть с другой стороны. Грудь ходила ходуном, пальцы дрожали, сжимаясь в складках одежды. Только спустя несколько секунд Тэхён осмелился поднять взгляд. Юнги, Намджун и Чимин стояли в комнате. На их лицах сначала мелькнуло потрясение, а затем почти синхронно — облегчение. — Наконец-то, — выдохнул Чимин, первым делая шаг к нему, но тут же останавливаясь, заметив состояние несут-бити. — Тэхён… Намджун выглядел серьезнее обычного. Он подошёл ближе, внимательно всматриваясь в лицо Тэхёна. — Нас не пускали, — сказал он негромко. — Сказали, что таков обычай. Мы угрожали страже, но это мол был прямой приказ маликуна. Тэхён медленно сполз спиной по двери и закрыл глаза. Слова доходили до него с запозданием, будто пробивались сквозь толщу воды. — Б-банун… — начал он и замолчал, сглатывая. — Я не смог. Намджун кивнул, словно ожидал этого. — Я понял, — тихо сказал он. — Главное, что ты здесь. — Мы что-нибудь придумаем, — уверенно подхватил Чимин. — Но ты не должен оставаться с этим один. Что ты успел сделать? Расскажи. Тэхён открыл глаза и впервые за долгое время позволил себе не держать лицо. Напряжение, копившееся днями, неделями, годами, оказалось сильнее. Плечи его дрогнули, он резко вдохнул, словно подавившись, и звук этот вышел таким чужим и беспомощным, что Чимин невольно поднял голову. Тэхён закрыл лицо ладонями, и тогда это хлынуло. Годы скрываемой боли и горечи, тонны непринятия себя самого находили выход, этот дикий, неудержимый поток наконец прорвал плотину, о которой Тэхён так трепетно заботился все это время. Он плакал беззвучно лишь первые секунды. Потом из груди вырвался сдавленный всхлип, за ним ещё один, и ещё. Нервный, злой, отчаянный крик, почти мольба о пощаде, но все ж таки больше злость на самого себя, такого неправильного, неверно рожденного. Юнги не сказал ни слова. Он просто сел рядом, Намджун опустился на корточки напротив, не касаясь, Чимин же осторожно положил ладонь ему на плечо. — Я так устал, — наконец вырвалось у Тэхёна сквозь слёзы хрипло, почти неразборчиво. — Я всё сделал правильно… правда… я так старался… чтобы все было п-правильно. Но я не мог возлечь с ним. Как же я мог… Он захлебнулся на последнем слове, резко вдохнул и снова уткнулся лицом в ладони, будто стыд был физическим и его можно было скрыть, прижав к себе поплотнее. Плечи его снова затряслись. Чимин чуть сильнее сжал его плечо, не перебивая. Этот жест был единственным якорем, не дающим Тэхёну окончательно развалиться. — Тебя загнали в ловушку. Тэхён вздрогнул и медленно поднял голову. Намджун невозмутимо продолжил. — Мы обернем это в свою пользу. Ты набожный правитель, наместник бога на земле, и ты не можешь ни с кем возлечь, пока вы не повенчаетесь в храме Имим. — Они поймут, — Тэхён сглотнул. — Рано или поздно. И тогда… — Тогда мы будем рядом, — перебил Чимин мягко. — Ты не один в этом. На этом пути ты никогда не был один. — Я хотел всё сделать правильно, — повторил несут-бити уже тише, почти шёпотом. — По нашим канонам, — спокойно, почти буднично продолжил Намджун. — Телесное единение до прохождения обряда и венчания в нашем храме считается осквернением союза. Ты тоже человек и тоже поклоняешься своему богу, не только банун нуждается в венчании в своем храме. Венчание, которое ты прошёл сегодня, признаётся действительным здесь, в Аль-Сахраа. Но ты имеешь право потребовать второго обряда на своей земле. А до него — сохранить телесную чистоту. Юнги тихо хмыкнул, уголок рта дёрнулся. — А если кто-то возразит, — сказал он. — Это будет выглядеть так, будто они хотят осквернить твою веру. Чимин убрал ладонь с плеча Тэхёна лишь затем, чтобы сесть рядом вплотную. — Но ведь такого нет… — робко возразил Тэхён и тут же поджал губы, осознавая собственную наивность. Чимин посмотрел на него снисходительно. — Ты не отказываешься от супруга, — мягко пояснил он. — Ты подчёркиваешь святость союза. Терпение, смирение, уважение к богам. Всё, что они так любят. Тэхён медленно провёл ладонью по лицу, стирая остатки слёз. — Тогда, — сказал он тихо. — Мы сделаем именно так.

***

Перед отъездом была собрана грандиозная процессия. Груженые приданым повозки, паланкины со служками и смотрителями, поварами и швеями, верные подданные Аль-Сахраа, почитающие непреложным долгом отправиться в это путешествие вместе со своим принцем. Сам принц спустился во дворик лишь тогда, когда все было готово к отъезду, и Тэхён устал нервно мерять шагами ширину подъездной дорожки. Банун был облачен в привычный закрытый наряд с тем лишь исключением, что теперь тонкой, но не пропускающей взгляды тканью были закрыты даже глаза. За ним следовал небольшой вооруженный отряд, состоящий, по словам визирей, из одних только омег. Это была личная элитная охрана, приставленная к драгоценному бануну помимо основной армии. Тэхён скользнул по ним незаинтересованным взглядом и вновь неизбежно вернулся к своему… чтож, похоже, это теперь действительно его законный супруг. Пусть церемония была совершена пока что только на территории Аль-Сахраа, Тэхёну отчаянно хотелось верить, что и дальше не возникнет проблем. Что в его родном храме церемония тоже состоится, пройдет гладко, и постепенно благодаря поддержке и тяжкому труду ему удастся стабилизировать положение власти в Та-Сехмере. Ему хотелось на это надеяться. Еще ему хотелось взглянуть в черные глаза бануна Сункатта и убедиться в том, что тот смотрит без отвращения, не гневится и не противится своей судьбе. Но ведь Тэхён его опозорил. На глазах у стражи он сбежал из их супружеской спальни. Он поступил как трус. Осознание, что в этот момент он даже не смог сдержать первый порыв, остановиться и взять себя под контроль, делало Тэхёна еще более уязвимым. Неужели теперь так будет всегда? Он будет стыдиться самого себя и ревностно защищать свою честь, лишь бы никто не смел узнать правды и насмехаться над ним впоследствии. Когда караван был готов выдвинуться в путь, Тэхён без особых надежд постарался поймать взгляд бануна, прежде чем тот взберется в паланкин, однако тщетно. Его юный строптивый муж наверняка был унижен и не хотел видеть такого жалкого человека, как несут-бити. Наверняка он даже уже жалеет, что согласился на этот союз. Однако маликун Асар выполнил все договоренности и отправил с младшим сыном множество груженых обозов и целую небольшую армию в качестве сопровождения и для охраны бануна. Они выехали из города на рассвете, сопровождаемые улюлюканьем, криками радости и поздравлениями от горожан. Путь предстоял долгий, учитывая то, что на сей раз процессия едет совершенно не налегке и что животным, что людям потребуется отдых.

***

К полудню солнце поднялось так высоко, что воздух над дорогой задрожал, словно тонкая ткань, натянутая между небом и землёй. Даже самые выносливые из вьючных животных начали сбиваться с шага, погонщики всё чаще оглядывались на знамена впереди, ожидая сигнала. Обозы растянулись, пыль стояла плотной завесой, оседая на одеждах и лицах, делая всех равными в этой изнуряющей дороге. Когда один из старших военачальников, поравнявшись с процессией, поднял руку, приказывая остановиться, возражений не последовало. Привал был необходим. Лагерь разбили быстро и слаженно. Шатры выросли один за другим, стража заняла периметр, слуги суетились у бурдюков и котлов. Тэхён опустился на расстеленный ковёр под навесом, принимая поданную чашу с водой, и только тогда позволил себе перевести дух. Он как раз собирался заговорить с визирями о дальнейшем пути, когда к ним подошёл один из омег из личной охраны бануна. Молодой, с запылённым лицом и тёмной повязкой на шее, он держался подчёркнуто прямо, и лишь лукавая усмешка на сухих губах придавала его виду оттенок легкого озорства. — Повелитель, — произнёс он, склонив голову. — Банун Сункатт велел передать, что дальше он желает ехать без задержек… и просит, чтобы во время привалов его не беспокоили без крайней необходимости. С этими словами он опустился на край ковра, чуть в стороне от визирей, ожидая, не последует ли приказ или вопрос. Тэхён поджал губы, отворачиваясь, и поэтому от его лица ответил Чимин, просто отослав солдата восвояси. Караван двинулся дальше уже ближе к вечеру, когда жара начала спадать, но воздух всё ещё оставался плотным и сухим. Небо из красновато-серого обрело более привычный цвет, песок под ногами начал остывать. Самый сложный участок пути почти подошел к концу, когда впереди раздался тревожный крик дозорных. Дорога уже тянулась вдоль каменистой равнины, тут и там сквозь плотные нагромождения пород пробивались сорные травы и посохшие от жары стебельки. Обозы замедлили ход, вьючные животные беспокойно зафыркали. Из-за невысокого холма, словно из самой земли, вырвался табун диких лошадей. Тёмные, рыжие, пепельные, неукротимо свободные они пересекали путь каравана стремительным потоком, вздымая облака пыли. Лошади промчались совсем близко, однако с такого расстояния и на такой скорости едва ли можно было разглядеть детали. Тэхён, откинувший край своего полога, мог лишь завороженно наблюдать за столь диким проявлением силы природы. Однако в какой-то момент на глаза ему попался всадник. Отделившись от строя охраны бануна, он с лихим кличем пришпорил своего коня и ринулся вслед за табуном, скрываясь за грудой камней. Оттуда спустя несколько мгновений послышалось хриплое ржание. Тэхён против воли беспокойно приподнялся. Намжун заглянул в его паланкин и успокаивающе улыбнулся: — Распространенное развлечение среди южан. Юноша решил укротить местное достояние. — У нас и в Та-Сехмере есть хорошие лошади, — насупленно ответил Тэхён. — Раз уж банун просил не делать остановок… разумно ли… Намджун поджал губы и глянул за спину, напряженно хмурясь вдаль. — Коли это человек бануна, думаю он знает, что делает. Он… — визирь приложил ладонь ко лбу на манер козырька. — Накинул веревку на рыжего. О Имим… это кобыла, и он ведет ее к нам. На этих словах Тэхён полностью откинул полог, чтобы тоже видеть происходящее. Солдат держал своего коня рядом, почти вровень с диким животным, держась за наброшенную на шею петлю, позволяя кобыле рваться вперёд и в то же время незаметно уводя её в сторону от табуна. Та мотала головой, храпела, выбрасывала зад, но шаг за шагом уступала, сбиваясь с резкого галопа на тяжёлую, злую рысь. Юноша спешился на небольшом расстоянии, и его собственный жеребец выучено вернулся на место в отряде. Затем он провёл ладонью по вздрагивающей шее, осторожно упёрся ногой в камень, примеряясь. Мужчины в лагере зашумели, кто-то завистливо присвистнул, кто-то выругался. Первая попытка закончилась тем, что рыжая резко дёрнулась в сторону, вынуждая смельчака соскочить и едва не упасть на колено. Животное яростно затопало и зафыркало, и Тэхёну даже с расстояния это показалось пугающим. Он подавил порыв попятиться и спрятаться за пологом. Юный солдат же лишь усмехнулся. От тряски и динамичных, размашистых движений его куфия сперва съехала на плечи, а затем и вовсе упала под ноги и была тут же затоптана в пыль. Длинная, туго затянутая и промасленная коса тянулась почти до самой талии, юноша то и дело дергал плечом, отбрасывая ее назад, чтобы не дать кобыле возможность схватить волосы зубами. Тэхён наблюдал за этим, задержав дыхание. Юноша заговорил с кобылой, негромко, почти ласково. Вторая попытка была осторожнее. Он не взлетел на спину, как это делают на выезженных лошадях, лишь перенёс вес, опёрся грудью, на мгновение повис, чувствуя, как под ним напрягаются мышцы. Кобыла взвизгнула и рванулась вперёд, но верёвка удержала её, и юноша снова оказался на земле. Со стороны отряда раздался приглушённый смех, кто-то что-то крикнул на незнакомом Тэхёну языке и наречии, но солдат даже не обернулся. Он стряхнул пыль с ладоней, наклонился, поднял растоптанную куфию и сунул её за пояс. — Скажите ему, чтобы прекратил, — торопливо схватившись за плечо Намджуна, проговорил Тэхён, не в силах отвести взгляд. — Пусть он немедленно прекратит. — Нельзя, — напряженно ответил визирь. — Не вмешивайся. Его господин молчит. Со стороны паланкина бануна и правда не доносилось никаких приказов. Он даже не выглянул, чтобы посмотрел на это действо. Лишь с третьей попытки солдат решился по-настоящему. Резко он перенёс вес, толкнулся ногой от груды камней и оказался у кобылы на спине, не выпрямляясь, прижимаясь всем телом к спине и основанию шеи. Кобыла взвилась, ударила копытами, рванулась в сторону, издавая звуки средние между ржанием и рычанием, но он удержался, вцепившись в гриву до побелевших костяшек и сжав спину коленями. Тэхён поймал себя на том, что сжал край подушки до боли в ладонях. В груди было тесно, как перед прыжком в воду, страх и странное, почти неприличное восхищение сплелись в один тугой узел. Он видел, как юноша, всё ещё не пытаясь править, лишь пережидал бурю, позволяя кобыле выбиться, выдохнуть. Это заняло куда больше времени, чем предполагал несут-бити, и в конце концов стало похоже на борьбу на истощение. Когда рыжая наконец сбавила ход и перешла на неровный шаг, солдат медленно выпрямился. Его лицо было в пыли, волосы сбились, несколько прядей выбились из косы и облепили лицо и шею, сухие губы растягивались в нервной ухмылке. Невольно Тэхён стал обращать внимание на детали его внешности лишь после того, как опасность миновала. Смуглая кожа на скулах и переносице горела, будто обожжённая солнцем, под левым глазом тянулась тонкая, давно зажившая царапина. В глазах светилось упрямое, победное спокойствие. Шея, ещё мгновение назад напряжённая, теперь блестела от пота, по ней стекали тонкие дорожки пыли, смешанной с потом, уходя под ворот распахнутой жилетки. Он повёл кобылу к лагерю уже верхом, не спеша и горделиво выпрямившись. Лошадь под ним все еще ходила боком и нервно вздрагивала, мотая головой, однако больше не пыталась так агрессивно сбросить всадника. Намджун хмыкнул себе под нос, но ничего не сказал. Однако даже он, привычно сдержанный, не смог сдержать изумление и распахнул пошире глаза, когда смельчак, отбросив приличия, направился сразу к паланкину несут-бити и сказал: — Повелитель, примите мой дар. Он наклонился вперёд, всё ещё сидя верхом, и протянул Чимину, стоящему ближе всех, свободный конец верёвки, накинутой на шею рыжей. От шока визирь принял ее, однако тут же опасливо попятился. Почуяв страх, животное заворчало, и потому Намджун тут же оттеснил Чимина и сам взял импровизированный повод, хмурясь и гневно сверкая своими драконовыми глазами. — Не сочтите за дерзость, — добавил юноша, чуть щурясь от солнца. — Она норовиста, но очень хороша. Когда мы прибудем в город, я лучше обучу ее, и она будет служить господину верой и правдой. Пусть дорога будет к вам благосклонна. Кобыла фыркнула, мотнула головой, и медная грива рассыпалась по шее, сверкая на свету. Мускулы под тонкой шкурой перекатывались, словно расплавленная медь. Солдат спешился, хлопнул кобылу по шее и сделал шаг назад, склоняя голову. — Ты безрассуден, — наконец произнёс Тэхён негромко. — Но я принимаю твой дар. Назови свое имя, юноша. Намджун коротко кивнул, принимая эти слова как решение окончательное, и подал знак стражникам увести кобылу к остальным коням, дать ей воды и тени. Рыжая пошла неохотно, оглядываясь и издавая звуки протеста, однако в опытных руках ей едва ли удастся сбежать. Солдат же, тонко сощурившись, отер куфией пот и пыль со лба и склонился в подобии поклона: — Меня зовут Чонгук, мой несут-бити, — представился он. — И я буду рад служить вам столь же верно, сколь служу своему господину. — Пустынное бедствие, — приглушенно ругнулся Чимин, и это был первый раз, когда Тэхён услышал от него столь явное проявление недовольства на людях. — Ты занял драгоценное время, наглец! Не давая Тэхёну ответить и сказать еще хоть что-то, визири решительно задернули полог его паланкина, и снаружи несут-бити услышал лишь неясную возню и раздраженный окрик третьего визиря. Караван готовился продолжить путь. А Тэхён, откинувшись на подушки с вымученным вздохом, вдруг плотно прижал глаза ладонями и подавил порыв по-детски замолотить ногами, выплескивая эмоции.