Пылающая алая кисточка

Как бы ни хотелось господам дальше продвигаться без задержек, это было невозможно. Лошади уставали, им нужен был отдых, да и люди не могли держать бодрый темп столь продолжительное время. Когда черная беззвездная ночь опустилась на пустыню, скрадывая направления и тропы, было решено разбить лагерь и устроиться на ночлег. Для Тэхёна разобрали просторный шатер, освещенный изнутри чадящей масляной лампой. В пути было не до комфорта, однако Чимин постарался и набросал множество тканей, имитирующих ложе, чтобы несут-бити было мягче спать. Визирям было не положено делить с правителем одно пространство для сна, потому они расположились в соседнем шатре. Внутри воздух был тёплым, насыщенным запахами масла, пряных смол и пыли. Масляная лампа отбрасывала колеблющиеся тени на узорчатые ткани, и казалось, будто стены шатра медленно дышат вместе с огнём. Тэхён провёл ладонью по лицу, чувствуя усталость, которая наконец позволила себе проявиться, когда не нужно было держать спину прямой и взгляд — острым. Перед тем, как лечь, он неспешно снял верхние дорожные одежды, сильно запылившиеся даже несмотря на то, что он ехал в паланкине. Тело затекло, мышцы ощущались дубовыми. Он погасил лампу наполовину, оставив лишь слабое, янтарное сияние, и улёгся на импровизированное ложе. Тэхён повернулся на бок, лицом к выходу шатра, — привычка, выработанная годами. Закрывая глаза, он позволил мыслям раствориться в тёплой темноте. Однако мгновение спустя тихий шорох потревожил его покой. Тень у входа едва слышно задела ткань. Кто-то вошел в шатёр. Тэхён медленно приоткрыл глаза, не меняя позы, и встретился взглядом с фигурой, замершей у входа. — Несут-бити, — тихо произнёс Чонгук и опустился на одно колено, касаясь ладонью ковра. — Простите мне эту дерзость. Если вы прикажете уйти, я… уйду. Он был с непокрытой головой, его волосы, перехваченные у затылка лишь ненадежной лентой, жестким плотным покрывалом скрадывали одно плечо — хвост был перекинут вперед. Темные глаза-оливы смотрели с прищуром, и Тэхён понимал очень ясно — нет, он не уйдет. Этот упрямый взгляд был уже не в новинку. Упрямая спесь, свойственная юношам-альфам, но никак не омегам, по крайней мере в той картине мира, которую знал Тэхён. Однако новый опыт подсказывал — вариантов существует великое множество, выбирай любой, делай, как нравится, чувствуй, как велит сердце. Мотивов множество, все неразгаданные. Тэхён отчаянно старался и все никак не мог угадать, что у этого юноши на уме. В полумраке четкость черт терялась, уступая место текучей, подвижной поволоке греха. Тэхён чуть подался назад, чувствуя себя уязвимым. — Ни к чему вам меня бояться, — упрямо произнес юноша. — Я ведь служу несут-бити. — Ты служишь бануну Сункатту, — возразил Тэхён. Темные глаза резко сощурились, вулкан вскипел и был готов плеваться жидкой магмой — мгновение, и Чонгук вновь взял себя в руки, вернув лицу доброжелательное выражение. — А банун Сункатт служит вам. Его верность вашему слову столь тверда, что он даже не счел оскорблением то, что вы покинули брачные покои, отказавшись разделить с ним ложе. Неужели банун делится такими подробностями с каким-то слугой? Невозможно, в нем столько гордости, его достоинство было бы уязвлено! Только если этот Чонгук — не один из тех стражников, что стояли за дверьми покоев. В этом случае он мог бы своими глазами видеть позорное бегство Тэхёна. От этого стало стыдно, и Тэхён отвёл взгляд, понадеявшись на то, что полумрак и игра света скроют предательски заалевшие скулы. — Что в этом удивительного, — тем не менее не поддался на провокацию он. — Уважаемый банун почитает традиции страны своего мужа. Тебя это уж точно никак не касается. — Ну конечно же нет, — тут же откликнулся Чонгук. — Я пришел сюда не за этим. Снаружи зашумел ветер, полог шатра захлопал и покачнулся. Тэхён сам не заметил, как инстинктивно приподнял одеяло повыше, и от чужого пытливого взгляда это не укрылось. — Это лишь ветер. Пустынный ветер. — Говори, зачем потревожил мой покой, или уходи! — Тэхён, разозленный внимательностью собеседника и собственной трусостью, не сумел сдержать грубого тона. Это ощущение собственной неполноценности будет преследовать его всегда. Нет спасения от собственной сути, от собственной крови. Лучше бы выжил кто-то из братьев, но никак не он, не Тэхён. Кто-то, от кого было бы больше пользы. Кто не показался бы настолько слабым и никчемным, что даже какой-то слуга решил, что сможет вести себя столь дерзко, и ему ничего за это не будет. Конечно, Тэхён мог поднять шум еще во дворце, рассказать визирям, подать жалобу пред маликуном, однако это не сделало бы Тэхёна сильным. Чужими руками он может наказывать кого угодно. но своими собственными… Давно смирившийся с тем, что простое омежье счастье не для него, он все никак не мог примириться с беспомощностью и трусостью. Не мог это из себя искоренить. Коли можно было бы вырезать ножом, он бы на это пошел, но так ведь нельзя. Все его беды берут начало от этой неполноценности. Даже Боги, должно быть, насылают на его народ множество бед и испытаний лишь из-за этого. Тем временем Чонгук переменил позу, усевшись на один из ковров и скрестив под собой ноги. Ладони он положил на колени, сев просто и раскованно, словно у себя дома. — Мне казалось, несут-бити уже привык к моему обществу, — поделился он. — Ведь это не первый наш разговор. — Конечно, я узнал тебя, — махнул рукой Тэхён, тоже меняя положение — подтягивая колени к подбородку и накрывая их одеялом. — Еще в тот момент, когда ты захомутал лошадку. Это ведь ты житья мне не давал во дворце. — Мне казалось, в тех касаниях, которыми я пытался ублажить несут-бити, не было ничего дурного, — изобразил изумление Чонгук. — Ты угрожал мне тем! — взвился Тэхён, чувствуя, как подходит конец терпению. — Мои люди не позволили бы тебе оклеветать меня, выставив омегой, однако тебе не стоило и пытаться! — О, мой несут-бити, — Чонгук снисходительно склонил голову к плечу, смотря на Тэхёна точно на неразумное дитя. — Полноте. Сейчас мы тут одни, к чему вновь вся эта ложь… — Уходи немедленно, иначе я позову стражу! — взорвался несут-бити, подскакивая на ноги и пальцем указывая на выход из шатра. Его рука чуть подрагивала от клокочущей ярости, перед глазами темнело от гнева, но Чонгук даже не пошевелился. — Убирайся, кому сказано! Я закричу. — Я и есть ваша стража, повелитель. Я здесь, чтобы вас охранять. — Я повелю выпороть тебя, а затем вышвырнуть из каравана, чтобы ты добирался пешком до Та-Сехмеры! Банун не окажет мне в просьбе покарать дерзкого подчиненного! На этих словах губы Чонгука прорезала тонкая полуулыбка. Кончик острого клычка обнажился, делая его похожим на ту самую пятнистую кошку, которую на пиру держал на коленях Сункатт. — Уверяю, мой несут-бити, — вкрадчиво начал он. — Если бы я не преследовал вас с самого дворца, пугая навязчивостью, амин Кайсар убил бы вас. В ночь, которую я провел в ваших покоях, предлагая игру в шатрандж, люди Кайсара намеревались совершить покушение, но разве ваши хваленые визири смогли узнать об этом? Что они сделали бы, если бы я не вступился за вас? Они ничего не заметили! Мой несут-бити был бы уже давно мёртв! На последних словах голос Чонгука дрогнул, срываясь на восклицание. Тэхён вздрогнул и отшатнулся, опуская руку, которую все это время продолжал держать вытянутой. Тело ощущалось окаменевшим от ужаса, хотя Тэхён не был уверен в том, что этот юноша сейчас не сочиняет небылицы. — З-зачем… амину меня убивать? — Чтобы самому жениться на бануне Сункатте, разумеется, — легко произнес Чонгук, так, словно это было очевидно. — В моей стране верят, что от сильного омеги родятся сильные дети, причем скорее всего именно альфы. Кайсару было жаль отдавать такого омегу, как Сункатт, чужому правителю. Тэхён заторможенно кивнул, признавая логику. В Та-Сехмере браки между братьями не были редкостью ради сохранения чистоты крови, к тому же, Сункатт и Кайсар были рождены от разных омег. — Кайсар не был единственным, — добавил Чонгук, мягко смотря из-под смоляных бровей, и почему-то Тэхёна этот его взгляд успокоил несмотря на ужас произнесенных слов. — Но он бы добрался первым, я могу это гарантировать. Даже сейчас подкупленные им люди наверняка ждут подходящего момента. Моему несут-бити нужно быть очень внимательным и осторожным. Я бы ни за что не стал пугать, предупреждая о подобных вещах, если бы угроза была несерьезной. — Тебе не под силу напугать меня, юнец! — фыркнул Тэхён, и, вопреки его опасениям, Чонгук не стал спорить и просто покивал, задумчиво отводя взгляд. Потому Тэхён добавил на всякий случай: — И я не боюсь покушений. — Конечно, моему несут-бити нечего бояться, — тут же откликнулся Чонгук. — Ведь я здесь. Готов отразить любой удар. Тэхён спешно отвернулся, чувствуя, как полыхнуло лицо от прилившей крови. — Почему ты… — он глубоко вдохнул, справляясь со всем этим шквалом чувств. — Называешь меня так. Не называй. Твой господин — банун Сункатт. Ты не служишь мне, даже если тебе приказано меня защищать. — Я служу моему несут-бити, — упрямо возразил Чонгук. — Господин думает, я не знаю, кому служу? — Нет, я лишь… — Тэхён стушевался, присев поверх одеяла и неосознанно почти повторяя позу Чонгука. Однако затем он решил, что не должен стыдиться слуги. — Я лишь указываю тебе на твое место, юнец. — Разумеется, — смиренно склонил голову Чонгук, и не успел Тэхён принять это за издёвку, как он продолжил: — Уже поздняя ночь, вам нужно отдохнуть. Я покараулю снаружи. С этими словами он поднялся и, коротко поклонившись, направился к выходу. Чувство, щекотнувшее Тэхёна изнутри в этот момент, описать было сложно. Нечто сродни стыду и горечи, но при этом никакого ощущения неправильности — он ведь несут-бити, этому юноше не место в его шатре. И именно поэтому он подавил рвущийся изнутри порыв окликнуть этого человека. Не может несут-бити опускаться до подобных просьб. Пусть даже теперь от страха он едва ли сможет сомкнуть глаза до рассвета, и лампу сделает на всякий случай поярче. В темноте мерещатся монстры и пустынные духи, а в полумраке пляшут тени, кажущиеся враждебными. Конечно, если Чонгук и вправду останется дежурить у шатра, он увидит свет и все поймет. Он будет смеяться, но не посмеет высказать это вслух. Пожалуй, сейчас Тэхён согласен и на это.

***

Рассвет ещё не вступил в свои права, лишь тонкой, колеблющейся полосой проступил над краем земли, когда дозорные каравана заметили странное свечение. Словно кто-то зажёг сразу десятки факелов и не заботился о том, чтобы скрыть их от чужих глаз. Огни тянулись низко над горизонтом — со стороны провинции Аму Сехмесу. Решение было принято без колебаний. Был отдан приказ немедленно подготовить сопровождения в столицу для бануна Сункатта. Тэхён же, посоветовавшись с визирями за закрытым пологом шатра, принял решение отправиться в провинцию самостоятельно. Юнги считал, что лучше сперва завершить венчание с бануном, однако Тэхён, предчувствуя неладное и памятуя о том, что туда должен был отправиться отряд для подавления мятежников, посчитал невозможным остаться в стороне. Шатры постепенно озарялись бледным светом. Утренний свет был холодным и беспристрастным, он не смягчал очертания, а лишь подчёркивал их. Там не было силы, как не было и достоинства. Люди, посягнувшие на святость правителя Сехепрары и его божественный трон, вызывали в этом познавшем горечь многих жизненных потерь человеке лишь отстраненное презрение. Там не было ничего, кроме жадности и жажды. — Опасно выдвигаться таким маленьким отрядом, — заметил Намджун, вторя Юнги. — Мы можем попасть в ловушку. — Мы отправили лучших воинов и верного генерала, — откликнулся Тэхён, нервно расхаживая внутри шатра. — Генерал Хосок сделал для нас так много. Он верен был моему отцу, он верен мне. Если я собственными руками отправил его в огонь, я должен быть там. — Ты ничем ему не сможешь помочь. Это может быть засада. — Лучше добраться до Кемеху, спрятать бануна, взять его людей и тогда уже выдвинуться в путь. Так будет безопаснее и вернее. Мы не можем рисковать тобой, Тэхён. Там не будет ничего, кроме жадности и жажды. Тэхён остановился, плотно сжав кулаки и склонив голову. Подбородок его подрагивал. — Как долго еще нам оставаться бессильными… пред этой напастью. Пред голодом и болезными. Мы не можем подавить мятежи, сберечь провизию для моих подданных, а разве… разве они все еще считаются моими подданными, Намджун? Разве они не отреклись от меня, своего несут-бити? Молчание, последовавшее за этими словами, было тяжёлым и вязким. Оно вобрало в себя всё: усталость от бесконечных решений, цену, которую приходилось платить за каждое из них, и горечь от осознания, что власть не всегда равна силе. Тэхён выпрямился медленно, словно собирая себя заново. Взгляд его прояснился, стал жёстче, холоднее. Колебание, если оно и было, осталось внутри, за плотно сомкнутыми губами. Он уже принял решение, и теперь оно требовало лишь движения вперед. За пределами шатра прямые солнечные лучи окончательно вытеснили ночную тень. Тэхён скосил взгляд на движение у своих ног и заметил, что это Чонгук сидел, подобрав под себя ноги и прислонившись к столбу плечом. Завидев, что несут-бити вышел, он тут же подорвался на ноги и встал с ним плечом к плечу. — У меня есть плохие новости для бануна, — без обиняков начал Тэхён, намереваясь объяснить, что дальше им придется отправиться в разные стороны. Однако Чонгук не дал договорить. — Банун в курсе. Он дает тебе свою стражу. Тэхён растерянно сбился с шага. — Он даёт мне… — Стража бануна на данный момент составляет пятьдесят человек, позднее в Кемеху прибудут и остальные. Из тех воинов, которые сейчас тут присутствуют, банун Сункатт повелел отправить с тобой всех. Он остановился окончательно и медленно повернул голову, вглядываясь в лицо Чонгука. Тот и не думал шутить. Солнечный свет падал сбоку, высвечивая резкие линии его профиля и делая тени под глазами глубже. Так он казался старше и злее, чем, очевидно, мог бы быть. Тэхён медленно выдохнул. Решение бануна было неожиданным и оттого почти оглушающим. Отправить всю свою стражу означало остаться без защиты на пути в столицу, доверить собственную безопасность чужой воле и случаю. Это был жест не просто щедрый — он был опасно откровенным. В лагере тем временем начиналось движение. Люди бануна, получив приказ, уже снимали оружие с креплений, проверяли сбрую, перестраивались, даже не помышляя подвергнуть волю правителя сомнению. Такое повиновение и безоглядная покорность были для Тэхёна в новинку. Где-то в глубине груди поднялось тяжёлое, противоречивое чувство — смесь благодарности и тревоги. — Это опасно, — произнес он наконец. — Я не стану подвергать бануна такой опасности. Чонгук скосил взгляд, вновь смотря на Тэхёна покровительственно. — Моему несут-бити не о чем беспокоиться, — заверил с легкой улыбкой. — Банун Сункатт может за себя постоять. — Если с ним что-то случится… — Не время думать об этом, — покачал головой Чонгук. — У нас нет больше времени на разговоры, — он кивнул в сторону визирей, которые тоже покинули шатер и направлялись в их сторону. — Отдайте мне приказ, повелите готовиться к дороге, ну же. Нельзя, чтобы они слышали наш разговор. Тэхён всмотрелся в его лицо, внезапно остро ощущая, как многое остаётся невысказанным. Этот человек говорил от имени бануна так, словно… — Отправляйся и оседлай для меня коня, юнец, — откашлявшись, повелел Тэхён. А затем обратился к уже подошедшему Намджуну: — Поеду тоже верхом. Пусть один из вас останется с бануном, я не могу отправить его в столицу совсем одного. Юнги… — Я сопровожу бануна, — степенно откликнулся визирь. — И за всем прослежу. Тебе не о чем беспокоиться. На том и порешили. Мятежники действовали не как разрозненная толпа, а как сила, уже вкусившая первые победы. Были перекрыты пути сообщения и важные дороги, сожжены сторожевые посты, несколько приграничных селений опустели за одну ночь — люди либо бежали, либо примкнули к тем, кто обещал им свободу от ярма старого бога и сытую жизнь. Тэхён ясно понимал: идти туда как карающая рука правителя означало лишь подлить масла в огонь. Он не собирался входить в провинцию под знаменами, его путь и стратегия были иными. Намджун прав, правильнее было довершить сперва начатое с бануном, но сейчас, видя пылающие огни на горизонте, даже такой трус как Тэхён не мог оставаться в стороне. Он знал цену промедлению. Он знал цену жестокости. Любой неверный шаг низвергнет его в пучину, в бездну, любая ошибка убьет его и сравняет с землей все его слабые попытки быть хорошим правителем для своей страны. Его жизнь стоила на самом деле так мало… и при этом столь многие хотели его смерти. Тэхён слишком хорошо это понимал, чтобы позволить страху снова диктовать условия. Пришпоривая коня, он бросил за спину лишь быстрый взгляд, но ничего не успел разглядеть. Мимо на огромной скорости, выкрикивая в небо подстегивающие звуки, пронесся Чонгук верхом на гнедом жеребце. Песок из-под копыт подсвечивало солнце, делая его похожим на искры. Сам он был, точно пожар, неумолимо несущееся вперед бедствие, и Тэхён был рад тому, что это бедствие на его стороне. Тэхён знал не понаслышке о преданности, в конце концов с самых первых лет его визири были подле него, росли с ним с тем, правда тогда еще никто не знал, что он взойдет на престол. Однако по отношению к Чонгуку он испытывал куда больше настороженности, и потому его действия вызывали также и больше отклика. Они вдохновляли. Тэхён уже давно не ощущал, что кто-то сторонний, совсем незнакомый, почти чужак сможет так искренне его защищать. Как будто мало одного только приказа. Как будто Чонугк сам себе это приказал. Тэхён мечтал никогда не утратить это чувство, что растет сейчас в груди и разбухает огромным раскаленным шаром, сдавливая легкие. Подстегнув коня, он пустился за Чонгуком, почти даже забыв на один короткий миг, что впереди им предстоит увидеть разграбленное пепелище и, возможно, десятки убитых солдат.