Пылающая алая кисточка

С самого утра Юнги одолевало дурное предчувствие. С момента, как он сопроводил бануна Сункатта в Кемеху, прошло уже больше десяти дней, и все это время он с нетерпением ждал гонца от несут-бити или кого-то из визирей. Однако голос Аму Сехмесу был глух. По дворцу ходили тревожные слухи, будто бы предводителям Новой династии приелись полумеры. До сих пор, терпя бесчинства мятежников и собственное бессилие, мудрейшим чиновникам и ловким шпионам не удалось даже на полшага приблизиться к тому, чтобы узнать имя или узреть лицо главаря ополчения. К тому же Юнги прекрасно понимал — не каждый мудрейший чиновник верен несут-бити, как и не верен каждый шпион, — многим пропаганда сильнейшего пришлась по душе больше, нежели бессилие юного правителя. Другое дело, что и не каждый мог позволить себе примкнуть к мятежу открыто, по крайней мере сейчас. Вот и оказывалось, что дворец, так же как и провинции, был полон крыс и лазутчиков, которые, подобно мелким вредителям, не способны были навредить серьезно до тех пор, пока не начнут разносить болезни. Конечно, Юнги денно и нощно беспокоился о сохранности своего несут-бити. Он, как и его отец, как и отец его отца, был безоговорочно верен власти божественного наместника на земле. Но также н понимал, что всякой вере может настать конец. Тэхён слабый правитель и человек, это не секрет для его приближенных. Однако народ слагает о нем куда более скверные байки, и это подпитывает хищное тело Новой династии, приближая к триумфу. За пределами дворца все может представлять опасность для несут-бити. Он перебрал в уме возможные причины молчания. Несут-бити может быть занят затянувшимися переговорами, и Намджун с Чимином могли счесть нужным удержать информацию до завершения проверки. Однако вместе с тем ситуация могла выйти из-под контроля, и любое письмо может быть перехвачено. Последний вариант Юнги считал наиболее вероятным. Он не доверял наместнику Сехемре. Юнги вообще мало кому доверял. Все в его картине мира подлежало сомнению. Новая династия не могла действовать стихийно. Для перехвата обозов и саботажа требовались ресурсы, осведомлённость и поддержка. Это невозможно без участия людей, занимающих должности. И вот когда он уже совсем извелся догадками и едва не решил бросить все, отправившись обратно к своему повелителю на подмогу, весточка из провинции наконец достигла столицы. Юнги узнал об этом не от стражи, а от своего человека у западных ворот. Тот не стал дожидаться формального доклада и передал послание напрямую. Гонца ввели через служебный вход. Он выглядел измождённым, одежда покрыта пылью, и печать на кожаном футляре была цела. Это Юнги отметил первым делом. Если письмо пытались вскрыть, следов не осталось. Он принял футляр лично и проверил знак несут-бити. Печать была подлинной. Юнги не позволил себе облегчения. Он вскрыл послание в присутствии двух доверенных писцов, чтобы сразу зафиксировать текст и исключить возможность подмены. Содержание оказалось кратким. Юнги перечитал письмо ещё раз. Затем еще и еще. — Как это возможно? — неверяще пробормотал он. — Разве это может быть правдой?.. Провинция Аму Сехмесу была силой взята под контроль солдат несут-бити, люди наместника, оказавшие сопротивление, казнены. Сам Сехемра задержан до отдельного разбирательства. Так гласило послание. — Как это возможно… Тэхён никогда не действовал так радикально, к тому же с ним были лишь люди бануна, отправленные им же в качестве поддержки жениха. Неужели… бунт и заговор?! Неужели это не несут-бити захватил провинцию, а его самого захватили мятежники и банун с ними в сговоре?! Юнги резко выпрямился. С Тэхёном находился отряд всего лишь из пятидесяти человек, этого недостаточно, чтобы взять провинцию без подготовки, у Сехемры ведь есть свой гарнизон! Если наместник оказал сопротивление, столкновение должно было быть серьёзным. Могли ли люди наместника перейти на сторону Тэхёна?.. Юнги понимал, что сейчас самое опасное — его неуверенность. Он повернулся к писцам. — Никому не покидать зал, — произнёс он ровно. — До моего распоряжения содержание письма не разглашается. Юнги поднес пергамент к одной из чаш с клубящимся пламенем и сжег до тла. Если мятежники захватили Тэхёна и действуют от его имени, следующий шаг будет очевиден. Они разошлют указы, требующие признания нового порядка, либо спровоцируют столицу на поспешные действия, чтобы выставить её виновной в эскалации. Однако если письмо подлинное и решение принято самим несут-бити, значит Тэхён перешёл к открытому подавлению. В этом случае колебания во дворце будут восприняты как сомнение в его власти. Визирь покинул кабинет и торопливо пересек дворцовые коридоры на пути к покоям, отданным в распоряжение бануна Сункатта. Стража у дверей склонилась без лишних вопросов. Банун прибыл в Кемеху под его личным сопровождением, и доступ к нему формально не ограничивался. Однако все же даже визирю несут-бити следовало бы постучать… Юнги ворвался в комнату, точно песчаная буря, ударом распахнув двустворчатые двери и сходу пройдя почти до середины. Этого банун никак не мог ожидать. Он обескураженно замер у окна, прижимая к груди ладони, их взгляды пересеклись, и визирь, думающий, что больше его сегодня уже ничего не впечатлит, застывает, округлив глаза. Без головного платка, с неприкрытыми рыжими… рыжими! волосами… — Почтенный бити, — стараясь не утратить самообладания, мурлыкнул банун… банун ли? Это был худощавый и статный юноша дивной красоты, молочная кожа подчеркивала огненный оттенок кудрей, а темные глаза были подобны спелым влажным ягодам, не до конца налившимся чернотой. Юнги никогда прежде не видел такого оттенка, ни то темно-зеленого, ни то графитно-черного, лишь в игре света кажущегося таковым. Определенно точно это был не Сункатт. Юнги вернулся и плотно закрыл за собой дверь. Затем приблизился на расстояние вытянутой руки, придирчиво осмотрел корни волос и лицо юноши. — Не смей мне сейчас солгать, — произнёс он ровно. — Кто ты таков и где настоящий банун? В то же мгновение растерянное выражение сошло с лица юноши, точно маска, уголки губ лукаво растянулись, делая его похожим на хищную кошку. — Настоящий банун? — он ухмыльнулся. — Брат наказал мне продержаться подольше, чтож, я не ожидал, что люди несут-бити станут пренебрегать этикетом и ворвутся в спальню к омеге даже без стука, — томным и дивно певучим голосом ответил он, кокетливо отбрасывая волнистые пряди за спину. — Чтож, быть посему. Меня зовут Афшин, почтенный бити. Банун Афшин, сын Асара. И он еще шутливо поклонился. Юнги нелепо моргнул. Брат. — Сказать, где находится банун Сункатт, или мудрейший бити догадается сам? Взгляд визиря возмущенно вспыхнул, сам он, распаленный новостями и этой неприкрытой насмешкой омеги, гневно возвысился: — Лучше бы тебе не испытывать мое терпение, каракал. Скажи-ка мне вот что, не направит ли маликун Асар сюда воинственные отряды, узнав, что и второй его сын-омега находится в Кемеху? — верно, ведь правитель Аль-Сахраа вполне может решить, что, уезжая, хитрые сехмерцы решили прихватить с собой ценного заложника. — Не думаю, что отец сочтет меня похищенным, — хмыкнул Афшин. — К тому же я оставил записку для папы, он все объяснит отцу. Отец не склонен к поспешным выводам. Он знает, что я упрям и не стал бы сидеть здесь против своей воли. Можете не переживать на счет конфликта извне. Юнги проницательно прищурился. Некстати промелькнула мысль, что сам бы он не справился даже с одним таким ребенком, а у Асара детей было шесть… семь… строго говоря, много. — Когда состоялась договорённость? — спросил Юнги. — До нашего отъезда из Махнамэ, — без колебаний ответил Афшин. — Брат счёл разумным остаться рядом с несут-бити под видом простого солдата, а я должен был занять его место в столице до самого обряда бракосочетания. — И к чему эти сложности? Если Сункатт хотел себя обезопасить подставным слугой, это можно было бы счесть логичным… однако заменять себя не менее значимой фигурой — родным братом… Юнги крепко задумался. Афшин не стал позволять ему размышлять слишком долго: — Брат никогда не использовал подставных слуг лишь с целью себя обезопасить. Он ничего не боится, как и я, — в этот момент горделивые нотки прокрались в тон юноши, напоминая о том, что тот не старше восемнадцати лет от роду. — Подмена всегда была нужна брату, только если он хотел быть в это время в ином месте. Я же, в свою очередь, хотел посетить Та-Сехмеру и своими глазами увидеть то, о чем ходят слухи и народные байки. У вашего несут-бити действительно очень дурная репутация. Можете считать, мною двигало любопытство. Визирь прищурился, скрестил руки на груди, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть грубость. Ему такая манера говорить у юных омег строго претила, пусть это и был один из сиятельных банунов, выращенных в любви и осыпанных золотом с ног до головы — этот мир был устроен жестоко, и невозможно было всегда действовать лишь так, как захочется. — Хорошо, что вы привыкли ничего не бояться, — нависнув над Афшином гневной тучей, Юнги быстро решил, как стоит действовать далее. — А теперь ответь мне, каракал, в курсе ли ты был того, что твой брат намерен захватить одну из наших провинций? Афшин непонимающе нахмурился. Он слегка качнул головой, затем прикусил губу и робко взглянул на Юнги из-под бровей: — Не то чтобы это можно было назвать в полной мере осведомленностью… однако брат говорил, что не пожалеет ресурсов, чтобы поменять ситуацию в Та-Сехмере, — внимательно отслеживая, как меняется лицо визиря, и не заметив там недовольства, он продолжил: — Однако он не говорил четко, что собирается предпринять. Можно сказать, у него не было готового плана, — по крайней мере я о нем не знаю. Так он… что он сделал, вы говорите? — Здесь я могу лишь задавать вопросы, но не отвечать на них, — спесиво отрезал Юнги. — Отчего так? — прищурился Афшин. — О, ну тут все просто — любой проходимец или шпион может назваться принцем Афшином! — торжествующе оскалившись, Юнги попятился к дверям спиной, чуть разведя руки и указывая на комнату: — К тому же, пока не понятно, что за игру затеял этот Сункатт. И потому до выяснения правды и прибытия несут-бити во дворец я намерен ограничить твои передвижения по дворцу этими покоями. Юноша дернулся вперед, но Юнги преградил собой дверь и отбросил хрупкого омегу назад. — Нельзя полагаться лишь на отсутствие страха, — назидательно произнес он. — Это не гарантирует безопасность. Ни в коем случае. И маликун Асар далеко, Кемеху тебе не родной дворец Махнамэ, и страна эта ничуть не добра даже к уроженцам своим, что уж говорить о чужаках! — Нет, нет, пост… — омега вскочил на ноги, но визирь на то и был визирем, что в ловкости и шустрости мог с кем угодно посоперничать. Не тратя время впустую, Юнги уже выскользнул за дверь и подпер ту плечом, тут же обернулся на стражников: — Глаз с него не спускать. О любых просьбах и попытках выйти за пределы покоев докладывать лично мне. Ослушаетесь — глаза расплавленной медью залью. И вам, и ему.

***

Несколькими днями ранее… Тэхён проснулся под странные звуки, доносящиеся из коридора. Каменные стены гасили резкие звуки, но вибрация тяжелых шагов проходила сквозь них, подкармливая тревогу. Несколько мгновений он лежал, прислушиваясь, прежде чем понял, что это не смена караула и не хозяйственная суета на рассвете. Наскоро одевшись самостоятельно, он распахнул дверь, и прохладный коридорный воздух ударил в лицо вместе с запахом дыма и пыли, поднятой множеством ног. Взгляд тут же наткнулся на визирей, стоящих спиной к его двери. Мимо по коридору, громко топая и лязгая оружием, один за другим проходили воины из стражи бануна в полном боевом облачении: медные шлемы плотно сидели на головах, кожаные панцири были застёгнуты, на плечах висели щиты, а короткие мечи покачивались у бёдер при каждом шаге. Некоторые солдаты несли тяжёлые сундуки, окованные железными полосами и запечатанные свежим воском, иные вели раненых людей, чьи руки были стянуты ремнями за спиной. Один из них пытался обернуться и что-то выкрикнуть, но древко копья упёрлось ему в спину, и он вынужден был замолчать. Слуги жались к стенам, не осмеливаясь пересекать коридор. По полу тянулся след, оставленный чьим-то телом. В нескольких шагах от лестницы лежал солдат гарнизона Сехемры с проломленным виском, его шлем откатился к стене, а кровь медленно стекала по швам каменной кладки. Кто-то закричал, отчаянно и протяжно, и этот крик сменился хрипом, после чего наступила тяжёлая тишина. Почти сразу раздалась команда на чужом наречии, короткая и жёсткая. По коридору провели двух связанных мужчин, их одежда была испачкана сажей, а руки стянуты так, что пальцы побелели. Один из них споткнулся, и его подняли за волосы, не давая упасть. — Ч-то тут происходит? — шепотом спросил Тэхён у визирей, и те синхронно обернулись. Намджун склонил голову первым, но выражение его лица оставалось жёстким. — Боюсь, нам не удалось добиться информации, мой несут-бити, — произнёс он тихо, однако не без тревоги. — Люди бануна беснуются с ночи, и мы приняли решение тебя не будить. На данный момент они заняли оружейные, перекрыли внутренний двор и вывели стражу наместника из казарм. — Люди Сункатта действуют самостоятельно и не подпускают к западному крылу никого из наших, — досадливо поморщившись, добавил Чимин. — А мы не брали с собой много стражи. По коридору вновь прошёл отряд. Двое солдат волокли тяжёлый сундук, опечатанный свежим воском. За ними — трое связанных мужчин в одежде старших офицеров. Один из них пытался говорить, но удар древком копья в спину заставил его замолчать. Запах гари усилился. По коридору провели троих писцов, уязвимую кожу рук и кое-где лиц покрывали свежие, влажные, сочащиеся вязкой сукровицей ожоги. Их взгляды были испуганными и растерянными. Крики их боли и ужаса прокатывались по коридорам, отскакивая от стен упругими мячиками. — Подожгли архивы, — сухо пояснил Намджун, заметив, как изменилось выражение лица Тэхёна. — Наверняка этим людям был отдан приказ спрятать некие документы, и они с ним не справились. Досадное упущение… Тэхён почувствовал, как внутри что-то холодеет. — Сехемра?.. — В центральном дворе, — ответил Чимин. — Его люди попытались занять оружейную до рассвета, однако стража бануна опередила их. — Почему меня не разбудили сразу? — произнёс Тэхён, глядя прямо на Намджуна. Но он этот взгляд привычно выдержал. — Мы не знали, направлены ли действия против наместника или против тебя, — честно ответил он потом. — Прежде чем подвергать тебя риску, мы должны были убедиться. Тэхён медленно оглядел коридор, по которому продолжали двигаться вооружённые люди, затем перевёл взгляд на западное крыло, откуда тянуло дымом. — Если это заговор, — произнёс он ровно. — То я должен также спуститься во двор. И пусть тот, кто руководит этим восстанием, выйдет и объяснит мне, что происходит, — громко добавил он, полностью выходя из комнаты и так, чтобы воины слышали его голос. — Они не посмеют причинить мне вред в любом случае. — Это не так, — возразил Чимин взволнованно. — Это может быть дело рук Новой династии! — И тогда все, наконец, решится, — парировал Тэхён, настойчиво выходя вперед. — Довольно разговоров и следуйте за мной, друзья. Визири обменялись коротким взглядом, после чего без слов заняли позиции по обе стороны от него. Чимину было явно не по себе, однако сейчас открыто перечить и поучать несут-бити никто из них не должен был — всему этому есть сейчас немало свидетелей. И потому остается лишь подчиниться. Лестница, ведущая во внутренний двор и центральный зал, была занята стражей бануна. Солдаты расступались, склоняя головы, когда Тэхён проходил мимо, однако их построение не нарушалось. Доспехи тускло отражали свет факелов, установленных в нишах стен, и воздух был насыщен запахом горелой папирусной бумаги и нагретого металла. Когда он вышел из-под сводов лестницы во внутренний двор, утренний свет уже заливал песчаную площадку. Несколько десятков солдат Сехемры уже стояли на коленях, руки связаны за спиной, их шлемы и мечи свалены в одну кучу, рядом с перевёрнутыми щитами. Песок под коленями некоторых темнел там, где кровь успела впитаться. У дальней стены тела особенно неудачливых воинов были свалены небрежной грудой — изломанные конечности, потемневшая и набухшая от крови одежда, перекошенные лица, вырезанные глазницы, — и зажженный факел кинули туда как раз в тот момент, когда Тэхён отвел взгляд. Он гулко сглотнул. Вязкий комок встал в глотке и все никак не желал быть проглоченным. Тэхён чувствует физически, как склизкая масса внутри его груди бурлит и пытается биться, словно сердце, но это не сердце. Это нечто иное, и все здесь — нечто иное, лишь дурной сон, ошибка, все это словно осколок одного уже сотню раз пережитого кошмарного дня, который все никак не закончится, никак не отпустит — дня, когда Тэхён взошел на престол. С тех пор смерти и кровь преследуют его по пятам. Убивают ради него, убивают вместо него, для него и по причине его существования. Все это — призраки его собственных искореженных мыслей, тени перепутавшихся дорог, которые в итоге привели его в огонь. И в воду. Одновременно. Поэтому хочется одного из двух — сгореть или захлебнуться. Хочется содрать с души оболочку и бросить в это пламя, в это черное пламя преисподней, где сейчас горят и плавятся кожей тела десятков людей, которые лишь исполняли чей-то приказ и едва ли хотели отдавать жизнь за чужую борьбу. Ты не знаешь. Не можешь знать. Верно, он не может знать, чего хотели или же не хотели эти незнакомцы, эти мертвые незнакомцы с вырезанными глазами, их тела не будут погребены, их души никогда не предстанут пред Великим Судом и никогда не вернутся назад. Они теперь стерты. Одно лишь существование Тэхёна стерло с лица земли десятки, сотни людей. И это еще не конец. Он проходит дальше, втягивает сухой, горячий воздух сухими, горячими губами и так же сухо выдыхает. Он смотрит дальше. Он должен смотреть сейчас, чтобы сожрать себя от ненависти и вины — но уже потом, наедине с самим собой. У ворот разместились лучники бануна, перекрывая возможные пути бегства. Даже знамя они уже сменили — Тэхён сощурился на небо и изумленно приподнял брови, — вместо символа дома наместника на древке развевался штандарт несут-бити — сокол, распростёрший крылья над двойной короной. Выходит, это бунт не против него, но во имя него, иначе с чего бы бунтовщикам поднимать знамя Сехепрары?.. Сехемра стоял отдельно. Его не поставили на колени. Руки его не были связаны, и он имел возможность стоять прямо, сохраняя достоинство. Однако вокруг уже не осталось ни одного верного человека с оружием. Захват был проведён одновременно в нескольких точках — гарнизон лишили командования прежде, чем тот успел организоваться, склады с провизией и оружием взяли под контроль до рассвета, ворота перекрыли, посыльных перехватили. Но всего этого Тэхён пока еще не знал. Солдаты бануна расступились, образуя проход к центру двора. Расступились все, кроме одного, с ног до головы перемазанного липкой кровью солдата. У его ног лежал человек, горло которого было перерезано так глубоко, что виднелись позвонки, а песок вокруг головы стал вязким от густой тёмной влаги. Тэхён взглянул туда лишь на мгновенье, но его сразу же затошнило от вида жирных темных мух, собравшихся на пир и облепивших рану плотным слоем. Солдат передал свой меч ближайшему воину, двумя руками стянул с головы шлем и очаровательно улыбнулся. Из-под металлического обода высвободились тёмные пряди, прилипшие к вискам, и длинная коса темной змейкой упала на плечо. Этим воином был Чонгук. На его плече виднелся глубокий порез, из которого ещё сочилась кровь, бронзовая в отсветах пламени кожа была покрыта липким слоем копоти и сухой коркой спекшейся крови. Грудь ходила ходуном, дыхание было сбитым, но взгляд из-под густых, нахмуренных бровей — торжествующим. Он был подобен пышущей жаром печке, раскалившейся до предельной температуры и готовой плеваться добела нагретым углем. Воин надсадно дышал, сухо и похрипывая, Тэхён прикипел взглядом к этому изможденному лицу с отпечатками давящего шлема и никак не мог ни заговорить, ни отвести глаза. Он никак не мог поверить в то, что этот юноша действительно был омегой, более того — не верилось, что не далее как прошлым вечером именно этот человек произносил слова верности, стоя на коленях у ног несут-бити. В картине мира Тэхёна на подобное был способен лишь альфа, храбрый и сильный по природе своей. — Объяснись, солдат, — сдержанно произнес наконец Тэхён, разлепив губы. Хотелось, чтобы голос прозвучал властно, однако за гудящим, нарастающим шумом в собственной голове Тэхён этого не услышал. Он лишь двинул губами, и Чонгук потянул уголок губ в лукавой улыбке. Он протянул руку и заправил Тэхёну за ухо непослушную прядь, самыми кончиками перепачканных пальцев, стараясь не оставить след, ведь желание коснуться было колоссальным сейчас, когда несут-бити стоял пред ним, безмерно светлый и чистый посреди ада на земле, посреди только что совершенной резни. Чонгук мазнул взглядом по лицам визирей, стоящих по обе стороны от омеги. В какой-то степени он был им благодарен за то, что они не потревожили сон Тэхёна, и он не видел всего, что происходило под покровом ночи. Однако остальные видели всё. — Я исполнял приказ моего несут-бити, — наконец ответил Чонгук. — И нашел твоего генерала. Кто-нибудь, выскребите, вытащите эту смрадную, склизкую массу перемешанного всмятку пищеварительного тракта и тонких, как крылья бабочки, просмоленных легких, выбросите. Эта черная каша больше ни на что не сгодится. Такого отвращения к себе Тэхён еще никогда не испытывал. — Жив? — торопливо спросил он, однако осознание, что все это действительно было совершено во имя его, несут-бити Сехепрары, оглушило и ослепило. Он не годен больше ни на что, кроме как разрушать жизни и государства. О Имим, как этот юноша мог поступить так запальчиво и необдуманно!.. Прося найти генерала, Тэхён совсем не думал о подобном. Он лишь хотел дать Чонгуку невыполнимое задание. Однако теперь все и правда выглядело так, словно он устроил показательную казнь, вырезав поместье наместника Аму Сехмесу без суда и следствия! Он просил найти Хосока раньше визирей. Он хотел доказательства верности. Верность, за которую не заплатят кровью? Смешно. Ты хотел невозможного. И вот перед ним результат: обезглавленные солдаты, столбы дыма и пламени, реки крови, выходящие из берегов. О жестокости и равнодушии несут-бити Сехепрары ходило множество слухов, однако он всегда воздерживался от проявлений жестокости и боялся показаться диктатором в глазах народа. Он выбрал долгий путь к признанию, однако… — Жив, — подтвердил Чонгук тем временем, обеспокоенно разглядывая лицо Тэхёна, но пока не понимая, в чем дело. — Сейчас он тяжело ранен и изолирован в одной из спален, под присмотром стражи и слуги, который поклялся, что смыслит в искусстве лечения. Мой несут-бити может на него посмотреть. Намджун резко повернул голову. — Его удерживали здесь? — спросил он. — В подвальном помещении, — кивнул Чонгук. — Под видом склада для зерна, без еды и почти без воды. Мы нашли его, когда люди наместника пытались поджечь амбары, однако огонь перекинулся также и на дворец. Во дворе повисла напряжённая тишина. Тэхён перевёл поплывший взгляд на Сехемру. Тот не шелохнулся, однако лицо его вдруг стало неимоверно злым. Эта злоба отразилась в Тэхёне, всклокотала густым, безудержным потоком — никогда прежде, даже зная, что люди имеют свойство лгать ему в лицо, никогда прежде он не испытывал подобной отчаянной ярости вместе с обезоруживающим бессилием. Он разрывался меж тем, чтобы броситься вперед и выцарапать наместнику глаза и тем, чтобы сохранить лицо — однако выбирать не пришлось. Тэхён, поглощенный ураганом эмоций, не мог видеть, как Чонгук за его спиной склонился к уху Намджуна и что-то ему шепнул. Тут же визирь поменялся в лице и положил руку Тэхёну на плечо, этим простым касанием возвращая в реальность. — Пойдем со мной, мой несут-бити, — вкрадчиво произнес он, надавливая чуть сильнее и разворачивая омегу лицом к себе. — Нужно подняться наверх. Тут еще предстоят дела, и лучше тебе на них не смотреть. Придерживая несут-бити за плечи, Намджун увел его со двора. Однако Чимин предпочел остаться, и, стоило Тэхёну скрыться, он гневно обернулся к Чонгуку. Гневно раздув ноздри, он подлетел к тому почти вплотную, и так, к удивлению, оказался лишь не на много, но ниже. Чонгук взглянул на него из-за этого покровительственно, однако визирь не думал сбавлять обороты и сразу же воскликнул: — Кто дал тебе право поступать так от имени Тэхёна! Опасная чернота всклубилась на дне глаз Чонгука, однако внешне он предпочел остаться спокойным. На твой счет я не ошибся, визирь. Ревнивец. Конечно, он думает наперво о Тэхёне, и лишь только потом о Сехепраре. Чонгук давно это за ним заметил, но не имел возможности закрепиться в своих суждениях. Теперь же все было ясно окончательно. Если помешаешь, я сожгу и тебя. — Тише, тише, почтенный бити, — прижав шлем локтем к боку, Чонгук тем не менее примирительно поднял ладони. — Вина наместника доказана, поздно меня поучать. Я уже отправил своего человека в столицу с письмом, что Аму Сехмесу отныне безраздельно принадлежит несут-бити. — Ты сделал… что? — голос Чимина сорвался на резкий, почти звенящий звук. — Ты отправил гонца без согласования с визирями? Его лицо побледнело от ярости. Скулы заострились, губы сжались в тонкую линию, и у напряжённых пальцев, стиснувших пустоту за неимением оружия, побелели костяшки. Он сделал шаг вперёд, вторгшись в личное пространство Чонгука без малейшего колебания. — Ты находишься на земле Та-Сехмеры не как военачальник, — произнёс он сквозь зубы. — И не как наместник, чтобы распоряжаться провинциями. Ты гость. Ты не смеешь… — Я уже посмел, — припечатал Чонгук, сухо хмыкнув. Однако это визиря лишь подстегнуло — вскинув руку, он вцепился в основание косы Чонгука и потянул вниз, вынуждая их лица оказаться на одном уровне. — Что было бы, будь Сехемра на самом деле не виновным? — распалялся Чимин. — Что будет с Тэхёном, ты подумал? Столько слухов ходит о его жестокости! Народ лишь ищет повод, чтобы свергнуть его власть и пошатнуть веру! О, конечно же… Договорить в таком тоне Чонгук ему не позволил. Одно дело разговор на повышенных тонах, и совсем другое — такое унижение на глазах стольких солдат. Дернувшись, он откинул шлем и одним слитным движением подался вперед, подныривая под руки Чимина, — от неожиданности тот разжал кулак, и Чонгук так, словно альфа ничего не весит, перекинул того через плечо. Ударом вбив чужое тело в песок, воин навалился следом и, шумно, надсадно дыша, наступил Чимину коленом на солнечное сплетение, при этом прижимая плечи ладонями. Округлив глаза, оглушенный ударом визирь мог лишь бесцельно открывать и закрывать рот, не в силах глотнуть воздуха. Нависший над ним Чонгук был подобен демону пустыни, сильнейшему духу возмездия. В тени его лицо казалось безумным, пот и кровь запачкали безупречно чистое одеяние визиря греховными следами. Наивный простак, в том поединке один на один Чонгук скрывал добрую часть своих истинных сил. Конечно, он не стал бы показывать все. Ошибкой Чимина было его недооценить. Понизив голос до шепота, Чонгук произнес: — Столько слухов ходит о нем — и вот я их подтвердил. Пламя уже жрет Та-Сехмеру, пламя восстаний и мятежей. Я залью его кровью и засыплю пеплом сожженных тел. Никто из людей, жаждущих предать веру и своего божественного наместника, не получит шанса вернуться на эту землю, как и никто из них не предстанет пред Великим Судом. И о горе тому, кто посмеет встать у меня на пути. Затем, прижав напоследок коленом сильнее, Чонгук поднялся на ноги и громко велел своему соратнику: — Пленных из знати не брать. Пепел развейте по ветру. Пусть они наконец узнают, каково это — жить в стране, которой правит неугодный Богам демон.