Пылающая алая кисточка

Здесь не было ничего, кроме жадности и жажды. Весь этот путь пропитан кровью и осквернен болезнью. Боги не жалостливы и не милосердны. Они жрут плоть народа, тела верных и не верных — без разбора. Где найти такое благословение, которое избавит от болей и скорби?.. О, скорбь этого народа так сильна! Конечно, ей не было иного пути, кроме как ненависти к правителю. Попадись им Тэхён вместо своего генерала, и его смерть не была бы быстрой, однако и мучения его были бы стократ хуже мучений этого бедного воина, который счел за честь перенести пытки за свою веру и верность. Тэхён неспешно, с тщательно скрываемым содроганием переступил порог комнаты, на которую указал сопровождающий его и Намджуна солдат. В нос ударил запах терпких припарок и гниющей плоти. Сквозь задернутый полог над кроватью едва просачивалось сухое, тяжкое дыхание генерала Хосока. Визирь небрежным жестом приказал ухаживающему за ним слуге покинуть комнату, после чего прикрыл дверь и придержал Тэхёна под руку, подвел к постели. — Это не обязательно, если моему несут-бити дурно, — также подчеркнул Намджун совсем тихо, так, чтобы слышал лишь Тэхён. Но тот лишь отмахнулся. Как он мог думать о себе, когда один из верных ему людей находится в таком состоянии. Ну конечно, он не мог. На низком ложе лежал человек. Однако лицо его было напрочь лишено человеческих черт. Тэхён подавил порыв отшатнуться и прикрыть рот и нос, закрываясь от смрада. Его грудь была перевязана грубой тканью, пропитанной кровью и настоями трав, кожа местами приобрела нездоровый сероватый оттенок, губы пересохли и растрескались. Под повязкой угадывались следы ожогов и глубоких порезов, а на запястьях остались тёмные борозды от туго затянутых верёвок. На шее проступали синеватые пятна. Тэхён протянул руку, но остановился, не касаясь горячей кожи. Генералу даже дыхание причиняло боль. В памяти всплывали обрывки разговоров, спокойный голос Хосока, его горящий, пылающий воинский взор, его безусловная верность. Боги не жалостливы. Не милосердны. Не ведают ничего, кроме жалости и жажды, и несут-бити, их проводник в земном царстве, видно, доносил волю богов неверно, и от того они были на него разгневаны. Если ради спасения одного верного человека нужно устроить резню, если ради сохранения престола необходимо казнить сотни мятежников, не превратится ли его правление лишь в непрерывную череду подобных ночей? — Ты не должен был страдать за мои сомнения, — прошептал Тэхён едва слышно. — Мой несут-бити не виноват, — откликнулся Намджун шелестящим шепотом. Тэхён закрыл глаза. Так некстати вспомнилось детство. Тогда солнце палило так же беспощадно, и песок под ногами был таким же сухим, и кровь, впитываясь, становилась почти чёрной. Отец не правил милосердно. Отец тоже был жаден до власти и безмерно жесток. Но тогда Тэхён этого не понимал, позднее — отказывался признавать. Лицо власти и престолонаследия всегда было вымазано в крови и покрыто струпьями гадкой болезни. Жестокие Боги, я взываю к вам. Вас же и заклинаю. Если вы требуете силы — я буду силён. Если вы требуете суда — я буду судить.

Вот только зачем тогда вложили в меня сердце, которое так сильно болит?..

***

Перед отъездом из провинции были опечатаны казна и остатки архива. Писцов, не причастных к попытке поджога, собрали в отдельном зале под охраной и обязали по памяти восстановить перечень утраченных свитков. Позже визири займутся восстановлением и подтверждением подлинности информации. Сехемру перевели под усиленную стражу, лишив его печатей и знаков власти, однако не унижая публично, чтобы избежать обвинений в произволе. Его дом был объявлен временной резиденцией наместника, назначенного из числа верных престолу чиновников до окончания разбирательства. Генералу Хосоку обеспечили все необходимые условия, насколько это возможно в пути. Благо, путь от Аму Сехмесу до столичного дворца был короток. Если постараются, доберутся за день. Тэхён распорядился, чтобы за состоянием генерала велись записи дважды в день и чтобы в случае ухудшения к нему был немедленно допущен жрец для совершения очистительных обрядов. Слуги быстро привели поместье в приличный вид, засыпав кровь глинистым песком и омыв стены и коридоры. Как Тэхён узнал позднее, солдат бануна было все же не достаточно, чтобы провернуть подобное за одну ночь и успешно, однако оказывается за воротами их ждало подкрепление. За всеми этими заботами у Тэхёна не было возможности переговорить с Чонгуком, Намджун же был задумчив, отмалчивался и не выдвигал никаких гипотез — как банун Сункатт мог знать, что понадобится подкрепление, чтобы остаток его собственной армии не направился сразу в Кемеху, а повернул к провинции?.. Могло ли такое распоряжение быть отдано бануном заранее? К тому же, никто еще не исключает вариант, что при всей лояльности Чонгука на самом деле все это не акт верности, а кровавый переворот и узурпация власти. Тэхёну было сложно собраться с мыслями, находясь под таким колоссальным давлением. Мысль о перевороте показалась Тэхёну недопустимой и вместе с тем неизбежной, потому что правитель, не допускающий худшего варианта, сам облегчает его осуществление. Если распоряжение о подкреплении было отдано заранее, значит, банун либо располагал сведениями, которых не было у визирей, либо не рассчитывал на мирный исход переговоров изначально. В первом случае это означало наличие собственной сети осведомителей, действующей параллельно столичной, во втором — готовность применить силу независимо от позиции несут-бити. При всей своей наивности Тэхёну совсем не верилось, что все это — лишь своеобразная трактовка его просьбы найти генерала, скорее уж Чонгук бахвалится, скрывая правду о том, что такой приказ ему отдал кто-то другой. Каждый из вариантов требовал проверки. После всего произошедшего Чонгук больше не казался неумелым, похваливающимся несуществующим мастерством юношей, ни разу не участвовавшим в битвах. По всему следовало, что суровая жизнь при дворе Махнамэ и родство с кем-то из генералов закалило его плоть и разум. Не исключается также и вариант, что он старше, чем кажется. Думая о нем как о альфе Тэхён стереотипно оценивал хрупкость и приписывал ее юному возрасту. Однако омежья природа вполне позволяет иметь такое тело и более взрослому юноше. Именно это осознание тревожило Тэхёна сильнее всего, потому что разрушало удобную, пусть и наивную картину, в которой Чонгук оставался пылким, но управляемым юношей, действующим из порыва, а не из расчёта. При всей своей усталости Тэхён не мог позволить себе роскошь слепого доверия. Он должен был рассматривать Чонгука не как того, кто стоял на коленях и клялся в верности, а как политическую фигуру, связанную с сильнейшим родом Дара Аль-Сахраа. С этими мыслями от отдавал распоряжения, с ними же провел все время пути, сжавшись в паланкине и обняв себя за колени. Все это… давило так сильно. В столицу караван прибыл под покровом ночи, и Тэхён содрогнулся, когда открыли ворота, как содрогался всякий раз, когда требовалось проехать через город. Вновь так некстати подумалось о Чонгуке. Он едет верхом и может видеть, во что превратилась некогда великая столица. Тэхён не мог знать, бывал ли тот ранее в этих местах, однако несложно догадаться — так было не всегда. Факелы на стенах отбрасывали неровный свет, в котором улицы казались ещё уже, ещё пустыннее. Рынки стояли безлюдными, навесы сняты, прилавки разобраны, и лишь редкие фигуры двигались вдоль стен, кутаясь в плащи. У перекрёстков виднелись темнеющие силуэты — тела, прикрытые рогожей до утра, когда можно будет вывезти за городские стены. Возле храмов тлели костры с травами в тщетных попытках очистить воздух от болезни, и густой дым смешивался с запахом разложения и нечистот. Днем все выглядит в разы хуже. Тэхён это знал. Скоро узнает и Чонгук. От городских ворот до дворцовой площади караван двигался без остановок, и стража заранее очистила путь, не допуская скопления людей даже в тех редких местах, где в этот поздний час ещё теплилась жизнь. У подножия лестниц, ведущих к главным вратам резиденции, факельщики уже выстроились в два ряда, и свет их огней выхватывал из темноты усталые лица воинов, покрытые дорожной пылью. Там стоял еще Юнги. Он проводил утомленного Тэхёна долгим взглядом и в какой-то момент подался вперед, словно желая что-то сказать, но затем передумал, — да и Тэхён не заметил этой заминки. Зато к визирям Юнги немедленно подошел и начал что-то быстро рассказывать, прикрывая рот ладонью. И по мере этого рассказа лицо Намджуна становилось все задумчивее, а лицо Чимина — все злее. Тэхён не заметил и этого тоже. В покоях несут-бити уже ждали служители купальни, получившие распоряжение подготовить воду заранее. В низких каменных чашах тлели благовония, чтобы перебить запах дороги и крови, въевшийся в ткань одежды. Тэхён позволил слугам снять с него запылённый плащ и льняные одежды, пропитанные потом и дымом. Спиной к ним он опустился по пояс в бадью, и лишь потом подозвал их ближе. Он не говорил ни слова, пока тёплая вода, смешанная с настоем очищающих трав, стекала по его плечам и спине, смывая пыль провинции и запах гари. Служители действовали аккуратно и бесшумно, омывая руки, шею, ступни… Тэхён блаженно прикрыл глаза, потом ощущение теплой ткани на коже прервалось. Послышался легкий топот, приглушенный стук закрываемой двери. Несут-бити не шелохнулся. Потом он вновь ощутил касание. Мягко надавливая, смоченная в настое трав ладонь прошлась по позвоночнику вниз, побуждая вздрогнуть. Когда Тэхён открыл глаза, служителей в спальне, конечно же, уже не было. — Я распорядился отпустить их, — произнёс Чонгук негромко, будто продолжал разговор, начатый раньше. — Мой несут-бити слишком устал. — Ты распоряжаешься моими слугами? — спросил Тэхён ровно. — Лишь ради блага моего несут-бити. С этими словами Чонгук развернул большое полотенце перед Тэхёном и, дождавшись, пока тот поднимется на ноги, окутал его плотно, не позволяя нежной коже покрыться мурашками. Его взгляд был цепким и изучающим, темные глаза-оливы в полумраке спальни казались переполненными неясным, прежде невиданным Тэхёну чувством. Его тело еще мелко подрагивало, так, что несут-бити невольно задался вопросом, не болен ли воин, или, быть может, замерз?.. — Все хорошо, — шепотом ответил Чонгук на не прозвучавший вслух вопрос. — Мое тело борется со страстью, но сейчас я не в силах одержать победу. — Я знал, что ты явишься, — так же тихо вторил ему Тэхён, не в силах отвести взгляд. — Ты пришел бы, даже если бы не выполнил мое условие? Он так много часов провел в терзаниях разума. Сейчас он не мог… не мог больше муштровать свое слабое тело, а ведь он был слаб. — О, я бы не посмел, — Чонгук коротко ухмыльнулся и опустил голову, ткнувшись лбом в прикрытое полотенцем плечо Тэхёна. — Скорее уж я бы достал твоего генерала из подземного царства, если бы было нужно. Плечи его оставались напряжёнными, пальцы, державшие край ткани, едва заметно подрагивали. — Я не причиню вреда, — добавил он негромко. — Но и отрицать не могу, зачем пришел. Несут-бити поднял руку и коснулся перевязанного плеча Чонгука. — Ты ранен, — произнёс он. — Должно быть, у тебя жар. — Может быть жар, — кивнул Чонгук, его дыхание сделалось шумным, и он принялся тереться лбом, в то же время становясь ближе. — Мой несут-бити такой упрямый. Такой закрытый. Если бы я только получил твое разрешение… — Не нужно сейчас это говорить, — Тэхён мягко убрал от себя чужие руки, отстранил и отошел сам, неумолимо увеличивая расстояние. Этот юноша был честным и несдержанным, мог быть крикливым, живым необузданным пламенем — Тэхёну его никак не укротить. По пути в Аль-Сахраа он боялся, что маликун Асар будет слишком уж жестоко испытывать нового зятя, однако ошибался. Его испытывал на Асар, а этот черноглазый юноша, и сам был худшим, почти невыполнимым испытанием. Отойдя за ширму, Тэхён сбросил полотенце на пол и накинул на плечи первый попавший под руку халат. Дорога была долгой, и много всего произошло. Ему не хотелось сейчас в очередной раз объяснять Чонгуку прописные истины, в которые свято верил и которые уважал. Прождав немного за ширмой, Тэхён малодушно понадеялся, что тот уйдет сам, и не придется ничего говорить. Но Чонгук не желал уходить. Пришлось вновь выйти к нему. Пламя в низкой чаше тлело и нервно дергалось, тоже измученное. Тэхён мягкой поступью прошелся по спальне и погасил все огни. Когда стало темно, несут-бити ощутил почему-то облегчение. Скоро глаза привыкнут к полумраку, но черты лица и глаза будут оставаться в тени. Тэхёну не хотелось видеть ничьих глаз. Чонгук стоял там же, где Тэхён его оставил, недвижно смотря в пол, точно капризный ребенок, не желающий двинуться с места, пока не получит желаемого. — Если я впущу тебя в свое сердце, Чонгук, — начал неторопливо несут-бити, говоря тоже словно бы ребенку, стоя вполоборота. — Мне придется отказаться от венчания и вернуть своего суженого обратно отцу. И это будет стоит жизни не только мне одному. Кроме того, есть и другие сложности. Чонгук шумно фыркнул, точно норовистый конь: — Ты убеждаешь такой логикой себя, но не меня. — И чего ты хочешь? — Тэхёну показалось, что он теряет терпение. Или сознание — всегда ли здесь было так удушающе жарко?.. — Быть фаворитом, или, быть может, ты хочешь в гарем?.. — Ни того ни другого мне не нужно, — отрезал Чонгук резко. Тэхён лишь вздохнул. — Я уже и не знаю, что думать, — тихо, странно-надрывным голосом поделился он, и Чонгук вдруг задержал дыхание, понимая, что Тэхён стоит от него всего лишь в шаге. — Во мне слишком много тяги бороться за Та-Сехмеру, чтобы бороться за что-то еще. И гарема у меня не будет. Мой супруг будет единственным на этой земле омегой, которому я буду неуклонно верен. — Мой несут-бити сам заговорил о гаремах… Но не думал ли ты спросить у супруга о том, что он об этом всем думает? — Я заговорю с ним лишь после венчания, тогда же и разделю ложе, — твердо ответил Тэхён. — Что, если он окажется отвратителен твоему глазу, когда снимет покров? — вкрадчиво поинтересовался Чонгук. — Такого не может быть, — мгновенно откликнулся Тэхён. — Но мы говорим не о том. Воздух между ними был слишком нагрет парным дыханием. Тэхён и сам не заметил, каким шумным сделались его вдохи и выдохи, и сколь тяжелой показалась ноша собственного тела. Ему нестерпимо хотелось лечь и уснуть, чтобы проспать сто лет, но этот змей искуситель, погибель пустыни, не намерен был сдаваться так быстро. Он ведь и правда совсем не для того пришел, чтобы разговаривать. В некоторых спорах Тэхёна было одолеть очень сложно, однако также Чонгу подмечал много слабых сторон, которыми просто из вежливости не пользовался. Должно быть это было от того, что чаще за него говорили визири. Говорили, принимали решения, определяли пол, стратегии правления, подбирали суженого, проводили переговоры, карали и миловали. — Так значит, дело лишь в том, что мой несут-бити не желает причинять боль своему жениху? — едва слышно спросил Чонгук, в темноте подбираясь ближе. — Не только. — И в запрете визирей. — Не т-только… Секунда потребовалась для того, чтобы ладони Чонгука, раздвинув полы халата несут-бити, коснулись горячей кожи под ним. Еще секунда ушла на то, чтобы Тэхён это осознал. — Мой несут-бити не желает, чтобы я уходил. — Не желает. Секунда потребовалась для того, чтобы ладони Тэхёна, мазнув по чужим плечам, зарылись в шелковый поток неплотно собранных на макушке волос и сорвали с них ленту. Еще секунда ушла на то, чтобы Чонгук это осознал. Однако в следующее мгновение Тэхён скользящим шагом отошел, скрываясь во тьме, и алый язычок шелковой ленты, плотно обмотав его пальцы, был прижат к груди. — Я не могу дышать, — сломленным голосом повинился он. — Пожалуйста, Чонгук. Я очень тебя прошу... Секунда потребовалась для того, чтобы острый луч света из коридора прорезал спальню и тут же погас. Еще секунда ушла на то, чтобы сбросить неподъемной тяжести камень с ребер и, отвернувшись от дверей, плотно прижать мокрое лицо ладонями. Этот человек устроил резню из-за Тэхёна. Это заслуживало благодарности. Однако слишком много противоречивых мыслей крутилось в его голове, чтобы он мог позволить себе — все еще! — доверять чужаку.

***

Тем временем стоило Чонгуку покинуть покои несут-бити и направиться к лестницам, как от неглубокой ниши отделилась тень, одна — затем вторая, и вскоре теней за спиной юноши было уже не сосчитать. Потом перед глазами стало темно, а когда посветлело он сфокусировал взгляд в одной точке и раздраженно сощурился. Голова болела немилосердно, но это было лишь полбеды. В небольшой комнатке, вероятно, ниже основного уровня этажей, его привязал к стулу и навис над ним хмурый трехглавый дракон — Намджун, Чимин и Юнги. Сбоку, тоже без головного платка и стреноженный, сурово сопел янтароволосый Афшин. Больше в комнате не было ничего, кроме подставок, освещающих скудное пространство. — А теперь мы и посмотрим, каракал, — вкрадчиво начал Юнги, обращаясь почему-то только к Афшину. — Кто из вас — сиятельный банун Сункатт, нареченный несут-бити Сехепрары. Веревки были затянуты крепко и грамотно, исключая возможность вывихнуть кисти. К тому же стулья стояли неустойчиво, что добавляло напряжения спине и совсем не способствовало концентрации. — Вам стоило ловить меня до того, как я наведался к вашему Сехепраре, — дерзко усмехнулся Чонгук. Бравада, бесценная бравада храбреца — Намджун ностальгически улыбнулся было, но тут же взял себя в руки. — А то сейчас уже может быть поздно. — Не смей увиливать, наглец, — вклинился Чимин, которому еще тот их с Чонгуком спор покоя не давал. Конечно, он сдерживался и копил злобу, чтобы выплеснуть позже, и сейчас, должно быть, торжествовал, что повод появился так скоро. — Мы проверили несут-бити, — произнес тем временем Юнги. — Так что его состоянием манипулировать нет никакого резона, наш повелитель крепко спит и наверняка проспит до утра. Нас волнует следующее — какова может быть вероятность, что вы оба — лишь самозванцы, и настоящего бануна Сункатта в нашем дворце нет?.. Намджун задумчиво потер подбородок: — Или, если предположить, что один из вас Сункатт, а другой — Афшин, где гарантия, что это не попытка Аль-Сахраа подстроить похищение и потом обвинить нас в нём же, чтобы, ну, допустим, получить большую выгоду, нежели только обещанные на свадьбу шахты?.. — Или, к слову, если лишь один из вас настоящий банун, — опять сварливо заговорил Чимин, поигрывая перстнями. — А второй — простой слуга, как мы поймем, кто есть кто, ведь проведенный в храме пред божественным ликом обряд венчания разорвать не просто, и маликун Асар наверняка будет озадачен, если главным супругом несут-бити Сехепрары станет не его родной сын, а лишь грязный служка… — Как вы можете заметить сами, у нас достаточно гипотез, — вкрадчиво продолжил Намджун. — Чтобы до получения разъяснений удерживать обоих силой. Чонгук шумно выдохнул и, откинув голову, косо взглянул на брата. Тот, заалев щеками, тут же вытаращил глаза, мол, я не виноват и держался до последнего!.. Конечно, они были осторожны, но и личные визири сиятельного несут-бити — это вам не баран чихнул. Стоило подготовить запасной план, пожалуй, Чонгук излишне поторопился. — С чего вы взяли, что среди всех омег, прибывших со свитой бануна и в числе его охраны именно я — тот, кто вам нужен? — задал он резонный вопрос. — К тому же, даже если одна из ваших гипотез верна, а так и есть, — он хмыкнул, щедрой рукой давая подсказку. — Как вы объясните вашу жестокость по отношению к сиятельному бануну? Тут он картинно подергал руками, стянутыми так крепко, что под веревками кожа уже начала краснеть. Намджун цепко впился в эту нить: — Так ты признаёшь бануном себя? — Я еще ничего не сказал и лишь спрашиваю, как смели вы быть столь радикальными, если, согласно вашим же предположениям, в этой комнате есть как минимум один банун! — Или же бануна нет вовсе, — протянул задумчиво Юнги. — Да и ты, пожалуй, совсем не сахарный, — добавил Чимин злорадно. — Видели мы, что способен бываешь сотворить. Тут голос подал рыжеволосый омега: — Если бы вы действительно считали, что бануна здесь нет вовсе, — произнёс он спокойно. — Вы бы не тратили время на разговоры. Правда, пока что получается, что вы напали на союзника ночью и связали его без предъявления обвинений. Чимин резко шагнул к нему. — Этот союзник повёл войско без согласования и устроил казнь от имени нашего правителя! — Вина наместника доказана, — сухо ответил Чонгук. — Или вы намерены отрицать найденные доказательства? — Мы намерены проверять всё, что касается несут-бити, — отрезал Намджун. — В том числе действия его будущего супруга. — Если никто из нас не станет говорить до обряда, как вы поступите? — вкрадчиво поинтересовался Чонгук. — Тэхён наверняка захочет знать, куда пропал банун и почему нигде нет меня, ведь мое лицо он уж точно запомнил. Чимин усмехнулся. — Ты слишком уверен, что к утру мы не получим ответы. Однако Намджун стал еще более серьезным и внимательно изучил лицо Чонгука, заглянул в эбеновую глубину его нахальных глаз и едва смог выплыть наружу. Если этот не банун, он готов отдать Чимину свою библиотеку. — Ты давишь на последствия, — произнёс он. — Это разумно. Но ты забываешь, что последствия бывают обоюдными. — Я ничего не забываю, — спокойно возразил Чонгук. — Именно поэтому я спрашиваю, как вы поступите, если ни один из нас не станет подтверждать свою личность до обряда. Увы, друзья, это закончится для вашего государства потерей дипломатической поддержки. — По закону Аль-Сахраа, — педантично поправил Юнги. — Союз уже заключен. Намджун медленно выдохнул. Его терпение иссякало, визири распалялись, а эти юные омеги лишь водили их кругами, переливая из пустого в порожнее. — Допустим, мы признаем, что один из вас — Сункатт. Допустим, это ты, — он посмотрел на Чонгука. — Все равно твои действия в провинции остаются самовольными. — Я действовал в интересах несут-бити, — ровно ответил тот. — Без его прямого приказа. — По его просьбе найти генерала. Чимин резко усмехнулся. — Найти — не значит вырезать половину поместья. — Найти живым, — уточнил Чонгук. — И для этого требовалось лишить наместника возможности скрыть следы. К тому же, вам следовало уже давно показать мятежникам, чего стоит власть Тэхёна. — Так значит, ты признаешь, что… — Я ничего не признаю, — строптиво отрезал Чонгук. — Меня зовут Чонгук, и я солдат бануна. Я ничего не знал о подмене, но этот юноша, которого вы тоже пленили — настоящий банун, сиятельный Афшин! Пламя в чашах качнулось, и на миг глаза обоих омег сверкнули золотом в полутьме. Назвавшийся Афшином тихо хохотнул, покачиваясь на месте. Намджун ещё несколько мгновений смотрел на связанных юношей, затем со вздохом выпрямился. — До рассвета вы останетесь здесь, — произнёс он сухо. — Мы проверим все имеющиеся сведения, и, разумеется, все это будет передано несут-бити в самой подробнейшей форме. Чонгук размеренно поцокал языком. — Всегда существует худшее из зол. Для меня это — падение рода божественных наместников, древнейшей династии, династии нынешнего несут-бити. А какие приоритеты у мудрейших визирей? — он усмехнулся и тут же сам ответил: — Судя по тому, что я вижу тут, вы не против падения династии и лишь хотите, чтобы это свершилось с честью. Секунда потребовалась для того, чтобы ладонь Чимина, описав в воздухе дугу, с силой впечаталась в щеку Чонгука так, что тот едва не перевернулся на стуле. — Следи за языком, — ровным тоном бросил Намджун. — Ты обвиняешь нас в безразличии к судьбе династии? Кто ты такой, Чонгук? Откуда в тебе столько дерзости?.. Потом Чимин еще схватил Чонгука за ворот, рванув его на себя вместе со стулом. Дерево скрипнуло, ножки ударились о каменный пол, верёвки впились в кожу сильнее. Намджун резко перехватил его за запястье: — Довольно. Это ни к чему. Но первый визирь не сразу разжал пальцы. — Чимин, довольно! Что-то теплое и вязкое стекло к верхней губе Чонгука, когда визирь отшвырнул его назад, и чудом удалось удержать равновесие. Нет, кажется, все же его уберег от падения Юнги. Он же и вытер кровь у виска и под носом, пока Намджун, не стесняясь удерживать Чимина за шкварник, как котенка, отворил дверь и отдал страже приказ держать строгое наблюдение всю ночь — и ни воды, ни еды пленникам не давать. Дверь тяжело закрылась, шаги визирей стихли в коридоре. В подземной комнате снова остались лишь скудный свет и двое связанных братьев. Чонгук опустил голову, чувствуя, как под верёвками немеют руки. — Они не скажут правду, — тихо произнёс он. — Тэхёну. Они ему солгут.