Пылающая алая кисточка

С самого утра Тэхён мрачен и хмур. Слуг, изготовивших неправильный завтрак, раздраженно отослал, затем погорячился также и на слугу, который помогал с прической. В таком состоянии он чем-то напоминал капризного ребенка, не желающего поступать так, как должно. Не было ни в его юности, ни сейчас времени, когда бы он мог поддаться капризам, однако именно теперь как никогда прежде хотелось сложить с себя все обязанности, закрыться в комнате и вечность из нее не выходить. Свет только начинал проникать во внутренний двор, освещая колоннады и статуи богов, чьи лица оставались равнодушными ко всему происходящему. Грешным делом Тэхён думал о том, что так оно и было. Равнодушные боги и их не менее равнодушный наместник. Коли великая Имим была бы на его месте, как бы она поступила? Тэхён попытался представить и не смог. Все, что он знал о богах из мудростей и учений, из рассказанных наставниками легенд, лишь возвышало их. Но несут-бити до возвышения было далеко. К тому же, утром в привычный час его не посетили визири, чтобы посовещаться перед чередой официальных мероприятий и обсудить стратегии поведения. Это настораживало, никаких причин задерживаться у них не было, более того, предстояло обсуждать действительно важные вещи! Тэхён заставил себя выдохнуть. Расслабиться было почти физически сложно, и тревога все никак не унималась. Стоило бы смотреть на это как на вынужденную передышку, он мог отсрочить мысли и переживания еще на чуть-чуть, но никак не мог. Он никогда не мог справляться с такими вещами. С обратной стороны зеркального стекла смотрел никакой не несут-бити. Лишь юноша, понурый и изможденный. Волоокий взгляд, слегка нахмуренные брови. Он ведь никого не обманывает. Тогда почему весь этот церемонный наряд, корона в его волосах — почему это кажется таким чужеродным?.. У Богов много путей. Все нити судеб этого мира в их руках. Они могут даже спуститься и вме… Постойте-ка. Встрепенувшись, Тэхён впился в свое отражение напряженным взглядом, резко выпрямился на месте и повел плечами, стараясь избавиться от паршивого ощущения пробежавшего вдоль спины холодка. Боги. Могут спуститься. И вмешаться. Боги могут влиять на жизни своих подданных, а еще они могут направлять своего наместника. Ну нет. Чонгука ведь Тэхён встретил в чужом государстве, там свои Боги и свои правила. И все же… почему-то думается о разных вещах, о верных и смирных животных, о топких омутах чернильных глаз, о силе и неумолимой доблести, словно он всегда знает, что неуязвим и обязательно выйдет победителем. Наивный простак, слишком верящий в свои силы, только и всего. Верно, только и всего. — Мой несут-бити, — миролюбивый голос Намджуна вырывает из воронки затягивающих мыслей, и Тэхён вздрагивает, чтобы тут же обернуться. Он так глубоко задумался, что пропустил момент, как открылась дверь, и его верные визири, наконец, явились. — Не дурно ли тебе спалось? Кажется, ты утомился. Нервно сглотнув, Тэхён только отрицательно мотает головой. Наверное так и есть. Он выглядит растерянным и несобранным. Так нельзя, нужно срочно взять себя в руки. Намджун щурит драконовы глаза. Его внимательный, слишком проницательный взгляд скользит по лицу Тэхёна, задерживается на линии губ, на напряжении в плечах, на том, как тот все еще сжимает пальцы. — Разумеется, — мягко вклинивается Юнги. — Разумеется наш повелитель выглядит дивно, как и всегда. Верно, мой друг Чимин. Тот, конечно, не отрицает и добавляет несколько поэтичных комплиментов. Тэхён отворачивается первым. — Вы опоздали. Краем глаза он замечает, как переглядываются визири. — Приносим свои извинения, — отвечает Намджун, слегка склоняя голову. — Обстоятельства потребовали нашего внимания. Слишком обтекаемо. Но ведь причин им доверять совсем нет, верно? Их никогда не было, этих причин. Все этот мальчишка. Забил голову ненужными совсем вещами, и теперь нервному несут-бити приходится дрессировать еще и эти свои сомнения. И все же нужно спросить: — Какие обстоятельства? — теперь Тэхён смотрит прямо на него. — Мы решили не тревожить тебя прежде времени, мой несут-бити. Голос Намджуна звучит ровно и уважительно, в нем нет ни спешки, ни оправдания, но именно это спокойствие почему-то вызывает у Тэхёна еще большее напряжение. Он чувствует, как раздражение медленно собирается внутри, тяжелеет, и сдерживать его становится все труднее. — Прежде времени, — повторяет он, чуть наклоняя голову. — Выходит, есть дела, о которых мне следует узнавать не сразу? О, этот хищный прищур. Намджун, судя по желвакам, стискивает раздраженно зубы, и нить разговора перехватывает Юнги: — Мы сочли разумным сначала понять, с чем имеем дело, — говорит он. — Ситуация оказалась очень неоднозначной, ну а поспешные выводы совсем не сыграют нам на руку. Чимин поддерживает его, не давая паузе затянуться. — Мы не были уверены, что стоит сразу беспокоить тебя, не разобравшись. Этот трехглавый змей, почти дракон. Такие слаженные и верные… Тэхён забывается. Они всегда были ему верны и пеклись лишь о его безопасности и благополучии. Он не должен так слепо верить в сомнения мальчишки, которого знает не дольше месяца. Мало ли как отзывается о них Чонгук, визири всегда действовали в интересах Тэхёна. — Несут-бити может на нас положиться, — словно прочитав мысли, дополняет Юнги. — Мы приняли меры предосторожности и не дадим тебя в обиду. Некто были… ограничены в передвижении, пока мы не получим ясности. — Кто именно? О, Имим, почему мне нужно вытягивать из вас по слову… — Мы должны сообщить, — с толикой смирения вздыхает Чимин. И снова эти короткие переглядки. Тэхён вдруг чувствует себя лишним. — Имеются подозрения, что наш банун… не настоящий. Сперва Тэхён заторможенно кивает. Но в следующее же мгновение он резко вскидывает голову, будто не сразу верит, что услышал правильно. — Вы вы вы… хотите сказать, что во дворец могли привести самозванца? Мы привезли во дворец с-самозванца? Он делает шаг вперед, ломко и судорожно переводит взгляд с Чимина на Намджуна, словно ожидая, что кто-то из них сейчас опровергнет сказанное, сгладит, уточнит. Но никто не спешит ему помогать. — И вы пришли к этому выводу… за одну ночь? — продолжает Тэхён, постепенно распаляясь. — Без моего участия? Почему не поставили в известность? Что вообще происходит, разве вы не мои подданные?! Как и всегда, находясь в вихре эмоций, Тэхён принимается спешно мерить шагами комнату, мельтеша перед глазами. — Имим, успокойся, Тэхён, — вздохнув, Намджун потирает виски тонкими пальцами, и почему-то именно сейчас в неровно падающем свете он сильно напоминает Тэхёну паука. — Ты нагнетаешь. — Куда вы его… — Тэхён, успокойся. — Куда? — в это мгновение не только тон, но и голос несут-бити неуловимо меняется. Переглянувшись, словно выясняя меж собой, кто возьмет слово, визири помолчали. — Я должен видеть его, кем бы он ни был на самом деле! Боги, чем вы думали? — добавляет Тэхён раздраженно, уже намеренный идти туда, где находится банун, настоящий ли — какой угодно. Но нет. Этому ведь не бывать, верно? Все к этому шло. Они ему солгут.

***

У Богов много путей. Все нити судеб этого мира в их руках. Так, кажется, говорят в этой стране. Боги Чонгука по преданиям наставляли людской род на собственные свершения. Никто не кует судьбу человека, кроме него самого. Чонгук неловко елозит на месте, в очередной раз проверяя прочность пут и досадливо пыхтя. — Как ты дал им пленить себя? — насупленно спрашивает он у брата. Тот лишь пожимает плечами: — Бити Юнги застиг меня врасплох. Скажи лучше, что ты натворил, братец? Неужели так сложно было удержать в руках свою спесь и не показываться на глаза? — Побольше на меня порычи, — огрызнулся Чонгук беззлобно. — И не смотри так. — А я и не рычу. Просто не понимаю, зачем было высовываться. — А как, по твоему, иначе мне добиваться Тэхёна? — сверкнул темными глазищами Чонгук. — От того, что он так наивен, путь к его сердцу не становится менее тернистым, если что. Афшин лукаво прищурился: — Ты ведь говорил — нужно, чтобы он сам тебя добивался… — Конечно! Но я ведь не об этом! Нужно, чтобы ради Чонгука он отказался от брака с бануном, а как побудить его отказаться от шанса на спасение целого государства, кроме как… — Но к чему все эти сложности? — омега нахмурился. Правда не понимал. — Из-за этих твоих интриг сердечных мы сейчас здесь киснем! — Ты киснешь тут потому, что попался на глаза бити своей рыжей копной! Еще несколько минут бесцельных пререканий, и братья замолкают, оставшись каждый при своем мнении. Взмокшие от напряжения и, сложно скрыть, самую малость напуганные, они ершатся и препираются лишь для того, чтобы вновь распалить друг в друге это мерцающее пламя, напрочь выжигающее всяческое отчаяние. Судя по лихорадочному блеску поплывших глаз, Афшин тоже растерян и лишь прикрывается напускной дерзостью и лукавым прищуром. Чонгук знает брата достаточно и в это ни капельки не верит. Он с самого начала не хотел никого втягивать в свою авантюру и желал, чтобы лжебануном нарядился кто-то из слуг, как делали обычно. Однако Афшин был категоричен, ему не терпелось отправиться в путешествие, посмотреть, как живут другие люди в другой стране. Как и у Чонгука, у этого омеги напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, зато мнения, что все в этом мире ему по плечу, было с избытком. Вот он, порок безмятежной и сытой юности. Весь мир кажется лишь полем для испытаний и приключений. Проведя бок о бок многие годы как при дворе, так и во время обучения в храме, омеги были близки друг с другом — и это была можно сказать редкость для членов монаршей семьи Аль-Сахраа. Особенно в царстве омег, где в любой момент могла начаться неутомимая грызня за место под солнцем. Сколько было случаев, когда отец несправедливо обошелся с сыновьями, — одного сосватал за бедного, второго за богатого, или же кому-то достался старец, а кому-то молодец, и в итоге это повлекло за собой неуемные распри, многолетние обиды и жестокую травлю. Чонгук не мог не понимать природу такой вражды, но сейчас, в том положении, в котором оказался, все это казалось таким далеким. И несказанно просто было рассуждать о том, что замуж за альфу он никогда не пошел бы, — сделал бы все, что в силах, сделал бы даже невозможное, лишь бы избежать такой участи. Когда он понял, что Тэхён по природе своей омега, показалось, что лучшего подарка от безучастных к жизням и судьбам своих подданных богов и быть не может. Никто не кует судьбу человека, кроме него самого — но как тогда смотреть на такой поворот благосклонной судьбы, не иначе ведь это божественный знак, щедрой рукой дарованное благословение. Конечно, такого шанса упустить Чонгук не мог, но и у него, как у всякого уважающего себя строптивца, были свои условия для того, кому он вручит свое сердце. Нельзя ведь получить все и сразу так просто, верно, Тэхён? Как бы прекрасен ты ни был, нельзя полагать, что дерзкий и разбалованный поблажками принц подарит и любовь свою, и армию, и приданое только лишь за красивые глаза. Пусть сейчас Афшин и не может понять, к чему были такие сложности с подставным бануном и личностью стражника, Чонгук это для себя вполне логично объяснял — не могло быть иначе. И было отрадно знать, что, даже не понимая до конца всех мотивов, брат был готов и даже больше — хотел разделить этот путь по своей воле. Однако, как бы ни был близок ему Афшин, тайну Тэхёна о его вторичном поле Чонгук никому не доверил и хранил очень бережно, ни разу и не помыслив распространить дурные слуги или нечто подобное. Пусть ему и хотелось, чтобы его суженый проявил твердость духа и стойкость, он также и понимал, что в такой ситуации, в которой оказался Тэхён, это едва ли возможно. С разных сторон его клешнями зажали хитроумные визири, мудрецы и наместники, народ и голодные, изъеденные язвами мора руки голодающих граждан. Ну и, само собой, мятежники. — У Тэхёна много врагов, а вот на счет союзников я не уверен, — вздохнув, все же делится Чонгук. — Не хочу, чтобы он видел в бануне лишь удачный политический ход. Он хороший человек и будет относиться к своему супругу соответствующе, кем бы он ни был… но я не хочу быть этим кем-либо. Я хочу, чтобы ради меня мой супруг был готов поступиться чем угодно. — Ты ставишь его перед опасным выбором, брат. Даже из того, что мне удалось увидеть, ситуация в Та-Сехмере очень плачевна. На месте Тэхёна никто не станет смотреть в сторону от этого. К тому же отец ведь уже венчал вас, ты уже ему принадлежишь. — Верно, — чернильные омуты опасно сверкают. — Но он не решился взять то, что ему предложили. Искра непонимания мелькнула на красивом лице напротив. Афшин был растерян и сбит с толку, к тому же сейчас, в таком положении ему все меньше удавалось верить в собственную неуязвимость. Чонгук не мог скрывать, что это его задевало. Ни по праву, ни бесправно Тэхён не предпринимал никаких шагов в его отношении. Он мог бы взять бануна, взять то, что его по праву, еще там, во дворце Махнамэ, — и игра закончилась бы, едва ли начавшись. Но он не осмелился обнажить правду, не признавался до самого конца и отрицал всяческие догадки, не подпускал и отталкивал, пока сам не потек, а теперь вот они тут, в этой темнице, и раскрытие правды уже не выйдет таким эффектным, как хотелось бы. Более того, возможно, узнав правду столь унизительным образом и поняв, кто все это время был у него перед глазами, Тэхён может и не захотеть узнавать о мотивах. Возможно, он замкнется в себе, решит не подпускать ближе такого лжеца. А если показаться перед ним в таком обличии, закованным и плененным, нет никаких шансов не выглядеть лжецом — особенно после всего, что наверняка напоют ему в уши визири. Особенно один из них. Бити Чимин. Чонгук не мог точно сказать, что его уязвляло больше — невозможность соперничать в доверии с проверенными годами людьми, которых с Тэхёном связывает безмерно много, или же… нет, определенно, это не было лишь ревностью. Это желание очернить визирей, прогнать приближенных и единственным быть подле него — это не лишь ревность, скорее уж интуиция, многократно развитая и никогда прежде не подводившая. Возвели на трон омегу и правят его руками лишь из верности, некогда принесенной его отцу клятве? Личная симпатия, политический интерес, все вместе — что ими движет, каждым из них?.. Мало безмерно и безраздельно доверять. Неужели Тэхён никогда не задавался вопросом, к чему вообще весь этот цирк с сокрытием его вторичного пола? Конечно, Чонгук знал — согласно религии Та-Сехмеры была лишь одна, тянущаяся веками династия наместников Богов на земле, и Тэхён — последний выживший наследник. Так он сам для себя объяснял происходящее, однако также ему неизвестно точно, единственный ли Тэхён наследник? И вместе с тем согласно религии Та-Сехмеры омега не может быть наместником Богов на земле. Выходит, у тех, кто возвел Тэхёна на престол, всегда был свой мотив. — Так что ты намереваешься делать? Как поступишь? — нетерпеливо постукивая носком ноги по полу, спросил Афшин. — Что-то я не вижу, как ты продумываешь план побега или нечто подобное. Совсем погряз в мыслишках об этом омеге. — Я думаю не о… то есть, о нём, но не совсем. В их внутренней политике так много темных пятен, — досадливо цокнув языком, заключает Чонгук. — Да ну, — хохотнув, Афшин демонстрирует лисий прищур. — Можно потратить годы и так и не разобрать все интриги чужой страны. У тебя даже нет тут доверенного лица! И замолкает выжидающе, нарцисс. Чонгук закатывает глаза: — У меня есть ты. — О, мой брат, ты же знаешь — я всегда буду на твоей стороне! — несмотря на важность слов, Афшин хихикает, как и Чонгук, пряча ухмылку в уголках губ. — Ну ладно, а если серьезно. Как мы будем выбираться отсюда? Задумавшись, Чонгук сдувает с лица упавшую прядь. — Понятия не имею, — наконец отвечает он. — Я не планировал попадать в плен визирей. — Ну разумеется, — скептически отзывается брат. — Ты что-нибудь придумаешь. Ненадолго воцаряется тишина. Где-то за стеной снова раздается мерный звук капающей воды, и этот однообразный ритм неожиданно начинает раздражать. Чонгук медленно поднимает голову, прислушиваясь. — Ты слышишь? — негромко спрашивает он. Афшин морщится. — Слышу, как ты вздыхаешь и действуешь мне на нервы. — Не это, — отрезает Чонгук. — Шаги. Теперь уже и Афшин замолкает. Еще несколько напряженных минут — и, вероятно, стража проходит мимо. Шаги отдаляются. — Ты можешь сдвинуться? — спрашивает он, не поднимая головы. Афшин пробует, напрягает корпус, и стул под ним чуть дергается, царапая каменный пол. — Немного, — отвечает он. — Если постараться. — Постарайся. Тот не задает лишних вопросов. Медленно, с усилием, он начинает двигаться, по чуть-чуть, пододвигая стул ближе. Каждое движение дается с трудом, веревки тянут руки назад, плечи начинают ныть, но расстояние между ними сокращается. Чонгук тем временем наклоняется вперед сильнее, насколько позволяет положение, и проводит запястьем о край сиденья, пытаясь нащупать хоть что-то — заусенец, трещину, выступ. Есть. Дерево в одном месте сколото, край неровный. Он примеряется и начинает монотонно и осторожно тереть. Трение нагревает кожу, веревка становится жестче, но в какой-то момент один из внутренних жгутов ослабевает, Чонгук резко, но аккуратно выворачивает кисть, проталкивая руку через ослабшую петлю. Боль от возвращающейся чувствительности отзывается в пальцах, но он не останавливается, быстро освобождает вторую руку и тут же наклоняется к Афшину. Пальцы его еще плохо слушаются, но он работает уверенно, нащупывает узел, ослабляет, дергает, пока веревка не поддается. Афшин вырывает руки вперед, с шумным выдохом расправляя плечи. Примерно в момент, когда они собираются высвободить ноги, шаги за дверью становятся ближе. — Сядь как было, — едва слышно произносит Чонгук, замечая растерянность брата. Афшин тут же заводит руки назад, перехватывая веревку так, чтобы издалека это выглядело правдоподобно. Чонгук делает то же самое, накидывая на запястья ослабленную петлю и опуская голову, скрывая взгляд. И все равно они оба вздрагивают, когда дверь отворяется. В проеме появляется стражник с факелом, за его плечом второй. Свет разливается по каменным стенам, и от потока сквозняка уже зажженные в камере огни начинают чадить. Отсветы ходят по стенам ходуном, тут и там делая тени хищными. Чонгук медленно поднимает голову. Лицо его кажется бледнее в этом свете, дыхание чуть тяжелее, чем нужно, и в этом есть ровно столько правды, чтобы не вызвать подозрения. А ведь он все еще ранен. Афшин не знает об этом, и Чонгук, конечно, не скажет, но и бледность эта, и выступившая горячечная испарина — никакое не представление. Все по настоящему. — Воды, — говорит он негромко и хрипло. — Дайте воды. Стражник морщится. — Почтенный бити Намджун не велел поить пленников. Чонгук приподнимает голову, в нервных отсветах его глаза-вулканы кажутся разгоревшимися вновь жерлами, пугающе бездонными и опаляющими. Он видит, как меняется выражение лица напротив, как в нем проступает небрежная самоуверенность, как интерес смещается, становится иным, липким, неприятным. Факел в его руке чуть качается, свет ложится на лицо Чонгука, подчеркивая линию скул, тень под ресницами, и тот не отводит глаз, позволяя рассматривать себя столько, сколько нужно. — Мы не просим много. Только воды. Стражник смотрит на него внимательнее, чем прежде, и в этом взгляде появляется сомнение. Но не только лишь оно. Еще привычно внимательный и цепкий Чонгук видит на дне глаз альфы зарождающееся похотливое нетерпение. Чонгук внутренне не ожидал чего-то иного. Конечно, бити Намджун не велел их поить, но вполне возможно он велел какие-то иные вещи, или, что вероятнее, иные вещи велел ревнивый бити Чимин. Конечно, стражниками придется пожертвовать, если вдруг один или оба пленника бануны, их просто казнят за надругательство и, возможно, Та-Сехмера принесет словесные или же материальные извинения. Или же маликун Асар в принципе ничего не узнает, визири распорядятся приданым бануна на свое усмотрение, а ему вовсе перекроют кислород и лишат возможности сообщать семье о делах внутри дворца Кемеху. Никакой из вариантов нельзя исключать. И каждый из них проносится в сознании Чонгука, прежде чем он принимает решение. Тэхён не увидит его в таком уязвимом положении. Никто не увидит. А кто уже видел — тем умереть. Или лишиться глаз. — Сказано — не давать, — повторяет стражник, и голос его становится совсем не строгим, скорее совещательным. Как если бы «быть может, тебе есть что мне предложить, птенчик?» Афшин тихо выдыхает, будто теряя терпение. О да, этим омегам есть что предложить вам обоим. И вам это, наверное, не понравится. Чонгук едва заметно шевелит запястьями, позволяя веревке чуть натянуться, словно подтверждая свою беспомощность. Движение выходит естественным, почти усталым. — Ты ведь не откажешь нам в такой малости, — добавляет он. Стражник усмехается, уже откровенно, и оглядывается на напарника. — Слышал? Вежливые. Затем он подходит ближе. О, конечно, Чонгуку знаком этот взгляд. Будучи красивым омегой, он сталкивался с ним слишком часто, когда снимал с себя защищающие от посягательств одежды и украшения, говорящие о статусе отца. Эта его холеная грация, дерзкий и топкий взгляд, царственная стать, которую ничто не могло ни скрыть, ни приглушить — конечно, омеги не понаслышке знали, как выглядит альфья похоть. И если в душе Афшина оставалась вера в то, что где-то по этой земле ходит предназначенный именно ему достойный альфа, то в Чонгуке это их стремящееся лишь подавлять и подминать под себя естество вызывало лишь отвращение. Они были ему отвратительны, каждый из них, хороший или плохой. Да, возможно к некоторым он был более лоялен — к братьям, например, или же к солдатам, ставшим братьями по оружию, но никого из них он не стал бы подпускать к себе ближе, чем на длину острия меча. Сейчас при нем не было ни меча, ни какого-то иного оружия. Поэтому он чуть развел колени, насколько позволяли тут же натянувшиеся путы, и откинул голову назад, выставляя напоказ длинную точеную шею. Пусть подойдет. Пусть он только приблизится, похотливый баран.