Пылающая алая кисточка

Банун Афшин и ранее видел своего брата всяким. Разъяренным, покорным, лукавым или насмешливым. Миролюбивым и жестоким. У черноокого Сункатта, заклинателя зверей пустынных, было много обличий. Даже его гнев мог быть разных оттенков. Например таким, как сейчас. Он мог быть безжалостным и голодным до расправы зверем похуже своих прирученных кошек, птиц и лошадей. Вполне очевидно, что эти стражники получили однозначное дозволение домогаться до пленников. Однако мудрые бити не подумали о том, что это вместе с тем обеспечит и пленников дозволением защищаться по мере сил. Банун Афшин и ранее видел своего брата всяким, и потому теперь ничуть не был удивлен. Эта острая жесткая безнаказанность, она у него от отца. Сын маликуна Асара должен быть жестоким. Сам Афшин, например, считал себя более похожим на папу. На самом деле мало кто из сыновей нынешнего маликуна был действительно на него похож. Коли бы Чонгук родился альфой, к этому возрасту он наверняка бы уже устроил переворот и сверг собственного отца, как некогда поступил и сам Асар. Эта неуемная кровожадность, она у них в крови. Омежья природа местами сглаживала углы, делая Чонгука порою ласковым и смирным. Однако и той доли воинского хладнокровия и беспощадной черноты хватило, чтобы уже однажды Тэхёна до невозможного напугать. Ведь в тот день это был страх. Чонгук сразу не понял, но почему-то подумал об этом теперь, когда увидел нечто подобное на лице Афшина. Эта неясная сперва эмоция. Выходит, не имеет значения, для чего и почему существует жестокость. Даже если она для того, чтобы выполнить договоренность, защитить или оказать полезную услугу, это все равно жестокость. Об этом думает Чонгук, вытирая испачканные кровью и сукровицей пальцы о штаны и неловко встряхивая ногой, сбрасывая остатки оцепенения. Минутами ранее он, воспользовавшись эффектом неожиданности перед стражником, наклонившимся и не знающим, что пленник освободил руки, одним быстрым движением свернул ему шею. Когда же второй бросился на Афшина и обнажил клинок в стремлении ни то навредить, ни то взять в заложники, Чонгук выхватил из рук мертвеца факел. Пламя вспыхнуло ярче, ударившись о камень, и на долю секунды ослепило, заставив стражника дернуться, сбиться с движения. Этого оказалось достаточно. Этой заминки хватило. Теперь в танце рыжего пламени он больше не был похож на смазливого, попавшего в беду омегу, который молит лишь о глотке воды. Теперь это был совсем другой человек, и нечто темное, безжалостное колыхалось на дне его темных зрачков. Он успел потянуться вперед, стул пошатнулся и накренился, он едва не упал, но дотянулся до оружия на поясе мертвого стражника. Его он тоже прицельно метнул, понимая, что попытка будет только одна. Наверное где-то на этом моменте Афшин зажмурился. Он боялся, но в их положении главным было то, что не боялся Чонгук. Пусть даже это не было бы столь легко, если бы он колебался даже одно мгновение, или если бы стражники хотя бы ожидали нечто подобное. Но ведь они не знали, кто перед ними. За это Чонгук был визирям благодарен. Как и внутренне радовался тому, что одежда на нем темная, и не видно расползающегося под ней теплого и густого. Рана была незначительна, она осталась после мятежа в провинции, однако от неудобной позы и резких движений края, видимо, вновь разошлись. Итак, Чонгук метнул короткий кинжал и попал им в шею, и только потом он подумал о том, что теперь нечем будет перерезать путы на ногах. Осмотрев лежащего ближе альфу на предмет другого оружия, он с тоской подумал о том, что придется распутывать вручную. Не думал о том, что только что лишил жизни простых служащих, лишь получивших приказ охранять омег. Не думал о том, были ли у них семьи и дети. Отстраненно подумал лишь о том, что Афшин до сих пор крепко зажмурен и прижимает лицо руками, чтобы даже краем глаза не взглянуть. Освободив ноги, Чонгук быстро распутал также и брата и попросил его отвернуться, чтобы даже случайно не увидел, как он будет привязывать трупы к стульям. Он также и не позволит ему увидеть, что выколол стражникам глаза, он делал это прежде и не раз. Когда он заканчивает, то подходит к брату сзади, намеренно придерживая за основание шеи и не позволяя обернуться даже из любопытства. — Ты в порядке? — уточняет, и сам цепко анализируя состояние брата. — А ты?.. — тенью откликается тот, меж тем ясно видно, как дрожит его голос и само тело бьет мелкий тремор. Пусть все омеги в Аль-Сахраа закаляют свое тело и обучаются основам военного дела, Афшин ранее не принимал участие в реальных стычках и не видел смерть так близко. Его страх Чонгук мог понять. Но почему же страх испытал и Тэхён, когда все действия, совершенные Чонгуком в провинции, были только лишь для исполнения обещания?.. Не может быть, чтобы несут-бити никогда не сталкивался с подобным. Притворяясь альфой, он наверняка сполна насмотрелся на горести и жестокости. Так в чем же дело? Об этом думал Чонгук лишь отстраненно. Первично им нужно было выбраться из этой западни окончательно, и это не так то просто. Наверняка подземелья дворца Кемеху запутанны — а ведь они могут быть и в каком-то другом дворце или даже за его пределами! Ведь оба не видели, как и куда их вели, бессознательных. И это было проблемой. — Ты случайно не запомнил пути, по которым нас доставили сюда? — без всякой надежды поинтересовался Чонгук, украдкой выглядывая в коридор — пусто. — Нет, не запомнил, — откликается брат. — Но я был в сознании. Я считал повороты и старался ориентироваться в длительности пути, с большой вероятностью мы еще во дворце. Чонгук задумчиво кивнул. Чтож, на какую-то часть его вопросов ответ у них был. Оставалась самая малость. — Не понимаю, какой резон визирям пленить нас, — поделился мыслями Афшин, когда они уже шли по одному из коридоров с низкими потолками. Чонгук чутко прислушивался к каждому шороху, однако брата не перебил и не попросил замолчать. — Ведь им выгоден брак с бануном, они сами его предложили! А если из-за подмены, так можно было ведь ограничиться заточением в покоях. — Ты недооцениваешь дальновидность мудрецов, мой брат, — тихо, почти беззвучно откликнулся Чонгук. — Я тебе кое-что сейчас скажу, а ты пообещай не пугаться, хорошо? Ведь я предупреждал тебя об опасностях заранее, нельзя сказать, что не предупреждал. Они идут по неровно выбитому прямо в породе коридору, едва освещенному и пустынному. Блики редких факелов освещают выбоины в стенах и их напряженные лица. — Я не стану бояться, — спесиво ответил Афшин. — Визирям не интересен банун как личность, но их интересует мое приданое и воины отца. Полагаю, из этого следует, что им не выгодно, если банун будет принимать участие в политической жизни государства и брать на себя какие-то вещи. Мой поступок в провинции Аму Сехмесу они сочли не помощью в поисках генерала Хосока, а лишь ненужным вмешательством в их дела и политику. Получается, поступив столь опрометчиво… — Так ты не отрицаешь больше, что это было опрометчиво! — сказал Афшин почти торжествующе, однако тут же удостоился строгого взгляда. — Так вот, поступив таким образом, я, сам того не сознавая, вложил им в руки лассо и предложил поймать им меня. Думаю, сейчас они собираются попасть сразу в две цели — одним махом и оставить за собой право распоряжаться моими деньгами и армией, и удерживать меня вдали от супруга, вероятно, предварительно очернив в его глазах или же вовсе объяснив это каким-нибудь хитрым образом. Им проще удерживать бануна под стражей и отправлять от его имени поддельные письма на родину, когда будет необходимо, нежели считаться с чужими взглядами на своей территории. — Но это все лишь твои догадки, — закономерно качает головой рыжеволосый юноша. Чонгук пожимает плечами. Едва ли он ошибается в целом. Мятежом в Аму Сехмесу он определенно многим не угодил. — Как бы то ни было, сейчас нам нужно отыскать Тэхёна, и говорить с ним, братец, будешь ты. — С чего бы я? — С того, что надо же ему, в конце концов, зашевелиться, — ворчливо откликается Чонгук. — Капризный, как и всегда, — со вздохом произносит Афшин. — Если бы ты просто сразу признался во всем Тэхёну… — То это бы ничего не изменило. Я все равно оказался бы неугоден бити, и они придумали бы способ избавиться от меня. Афшин лукаво сощурился: — А что придумаешь ты, чтобы избавиться от них?..

***

Конечно, пропажу пленников обнаружили быстро и тут же тайным образом доложили визирям. Тэхён в это время занимался бумагами и ничего не узнал. Визири закономерно предположили, что Чонгук и Афшин затаятся, поскольку они в чужом дворце и рискуют заплутать или наткнуться на стражу. В Кемеху огромное количество тайных ходов, но ведь они не у себя дома и ни один не знают. Таким образом почтенные бити оставили Тэхёна в его рабочей комнате и удалились под благовидным предлогом, не позволяя ему узнать, что произошло. Им и так с трудом удалось смягчить подозрительность Тэхёна и вынудить его заняться делами дворца, которых накопилось прилично, и оставить пока разборки с подменным бануном — Имим, стоило вообще молчать и ничего ему не говорить! Конечно, Тэхён лишь притворился, что отвлекся на дела, и сам лишь ожидал, когда визири уйдут. А ждать пришлось, по его меркам, достаточно долго. Выждав после их ухода какое-то время, он поднялся из-за стола и уже подумывал, как бы выйти и тоже не наткнуться на кого-то из бити на пути в подземелья. В этот момент откуда-то позади раздался тихий шорох. Сперва едва слышный, похожий на ничего не значащий звук, он потом перерос в навязчивое копошение за одним из гобеленных полотен в дальней части комнаты. Затаив дыхание, Тэхён направился туда. Но не успел он ни испугаться, ни сделать какие-то мысленные предположения, как, откинув гобелен углом, из-за него приоткрылась неприметная дверь, и два перепачканных, тяжело дышащих тела вывалились едва ли не в руки Тэхёну, в то время как огромное множество разнообразных жуков и насекомых высыпалось следом, тут же бросаясь врассыпную по комнате и забиваясь во все щели. Неясная смесь ужаса и изумления отразилась на лице несут-бити, он отпрянул и едва не закричал, когда одна из фигур подняла на него красивое, заплывшее гематомой и затянутое поволокой испарины лицо, а затем очаровательно улыбнулась, чтобы в следующее же мгновение лишиться сознания. — Чонгук?! — Ага, Чонгук, — буркнул второй омега, поддерживая обмякшее тело Чонгука под подмышки и прожигая Тэхёна нетерпеливым и почти злым взглядом. — Может, поможешь?.. Спохватившись, Тэхён подхватил горячее, прямо-таки пышущее жаром тело и торопливо перенес на кровать, тут же отводя с мокрого лба налипшие волосы и едва не обжигаясь от жара. — Что с ним случилось? — задавая этот вопрос, Тэхён, впрочем, времени не теряет — он смачивает платок водой из стоящего у кровати кувшина и накладывает его как повязку, вторым платком отирает испарину с шеи и обнажившейся части ключиц, чуть отводит в сторону ткань и тут же замечает алые потеки. — Он ранен? Незнакомый омега смотрит на несут-бити, как на идиота, и тот на миг чувствует неприятный укол где-то в области солнечного сплетения и, не понимая природу этого ощущения, все же даже в такой непростой момент отмечает неописуемую красоту рыжеволосого омеги. Почему они явились вместе?.. Кто этот юноша? — Я позову лекаря, — меж тем решает Тэхён, и в этот момент незнакомец крепко хватает его за руку, останавливая на месте. — Не смей звать кого-то. Твои псы сделали с ним это и намеревались скрыть! Тэхён недоуменно приподнимает брови, но спорить и пререкаться не время, он открывает ящичек со своими личными микстурами и лекарствами и, перебирая их, требует объяснений: — О ч-чем ты? — Твои служки взяли его под стражу, даже не сообщив тебе? — Афшин, хохотнув, облизывает пересохшие губы. — О, вседержитель, что ты за правитель-то такой… Нахмурившись, Тэхён на миг прекращает свое занятие и обжигает юношу недовольным взглядом: — А ты кто вообще такой, м? Пришел сюда, т… В этот миг его перебивает слабый, понизившийся до сиплого шепота голос Чонгука. С трудом приподняв голову, напрягая плечи и шею, он впился в несут-бити умоляющим взглядом, почти с благоговением, как смотрит на противоядие умирающий от яда мученик. — Тэ-ён… Подорвавшись с места с несколькими мутными пузырьками с налепленными этикетками, Тэхён подскочил к Чонгуку, несильно толкнул его обратно на кровать, беспокойно обрушил лекарства на тумбу рядом и, задумавшись на мгновенье, беспомощно оглянулся на раздражающего фактом своего присутствия рыжему омеге: — Н-надо снять. Одежду. — Пф, ну так снимай… — запнувшись, взглянув на стремительно пунцовеющие щеки несут-бити, Афшин тяжко-тяжко вздохнул. — Ла-адно. Помогу, так и быть. Он приближается к кровати и простирает над Чонгуком тонкие, белые, точно драгоценный фарфор руки, и в этот миг одновременно Тэхён ощущает поганый укол и комок тошноты, подкативший к горлу. Гулко сглотнув, он отворачивается снова к лекарствам, раздумывая, с какого начать, пока омега, едва касаясь чужой лихорадочно горящей кожи, делает несколько надрывов и почти безболезненно для Чонгука снимает верхнюю рубаху, насквозь пропитавшуюся потом и кровью. Нехорошая, багровая краями рана пересекает плечо и часть ключицы. Тэхён уже видел этот порез ранее, но не придал ему должного значения — в его памяти он выглядел почти зажившим. Однако это было не так. Он кровоточил и сочился светлой жидкостью, а края были воспалены и болезненно горячи. Болезненная дрожь прошла по пояснице и стекла вниз до колен Тэхёна, едва ли не подкосив. Он схватился за край тумбы и подавил порыв отвернуться. Нельзя отворачиваться. Чонгук пришел к нему, позвал его, он пришел к нему в таком состоянии, несмотря на то, что люди Тэхёна его… стоп. Люди Тэхёна его пленили? Люди Тэхёна… Визири. Визири пленили лжебануна. Чонгук. — Кто ты таков? — сухо спросил Тэхён, смотря то на одного, то на другого человека в своих покоях. Чонгук тут же залился мертвенной бледностью и откинул голову на подушки. Рыжеволосый омега звонко хмыкнул: — А ты что, так ничего и не понял, мудрый и светлый умом несут-бити Сехепрара? Мое имя — банун Сункатт, твой нареченный, твой супруг уже по законам нашей страны. Это я, заклинатель зверей пустынных, приручил этих насекомых, чтобы они указали нам путь из подземелий в твои покои, муж мой, и я даровал тебе свое войско в Аму Сехмесу, чтобы ты разоблачил наместника. Так будем же знакомы. И он почти издевательски склонил корпус в полупоклоне, совершенно по лисьи улыбнувшись. Игла в солнечном сплетении становится толще. Она почти протыкает Тэхёна насквозь.

Что, если он окажется отвратителен твоему глазу, когда снимет покров?

Такого не может быть.

О, он ничуть не отвратителен. Напротив. Он дивно прекрасен. Один из красивейших омег, некогда Тэхёном виденных. Плавная, текучая стать, настоящий омега покоритель альфьих сердец. Некстати вспомнились чужие слова: У бануна Сункатта тоже был гарем, состоящий из пяти человек. И все они были омегами. Сердцеед. Тэхён усилием вынуждает себя не смотреть на Чонгука, а смотреть на своего суженого. Но это тяжело давалось ему. Его погибель лежала в его кровати израненная. Черноглазый колдун, небывалой силы пустынный смерч. А если бы он не пришел? Что с ним сделали, кто сделал, а если бы не дошел?.. Если бы не дотянул и… и прямо там, в гулких дворцовых проходах… Мотнув головой, Тэхён усилием возвращает мысли в нужное русло, но они почти сразу же утекают вновь.

Что, если он окажется отвратителен твоему глазу, когда снимет покров?

Такого не может быть.

Лисьи глаза, хищный отцовский разлёт бровей, рыж… стоп. Рыжие кудри? — Ты хотел сказать, ненастоящий банун Сункатт? — Тэхён планировал звучать обличительно, но звучит почему-то лишь жалко. Поняв подтекст, омега накручивает на палец огненный локон. — О, это? Все просто. В тот единственный раз, что ты видел бануна без платка, мою роль выполнял подставной человек. В целях безопасности. У вас тут так не принято? — Я не верю тебе. Это не ты, — упрямо качает головой Тэхён. — Это не можешь быть ты. Эта антипатия, она такая сильная, что почти что душит. Тэхён не может себе объяснить, это нечто сродни шестому чувству. Этот человек не его супруг. Не может такого быть. — О, мой милый несут-бити, — хмыкнув, Афшин забирает у него из рук одну из склянок, бегло взглянув за этикетку, и обильно смачивает воспаленную рану. Затем влажной тряпкой обтирает потеки и разводы. — Неси еще тряпки. И воды вели слугам вскипятить. Думаю, ты просто не хочешь, чтобы это был я, — добавляет он невпопад, вынуждая Тэхёна еще больше покраснеть. — Но поторопись. И не смей позвать визирей, Тэхён, если не хочешь, чтобы Чонгук лишился своей головы. Никто прежде не смел так помыкать Тэхёном, тем более так открыто. Даже несмотря на его шаткое положение в этой стране. Эти игры в не зови-зови уж точно были ему не по статусу. И тем не менее, мазнув взглядом по бледному Чонгуку и напоровшись на решительно сжавшего кулаки рыжеволосого, он подчиняется.

***

В себя Чонгук приходит лишь спустя больше суток беспокойного сна. Когда он открывает слипшиеся глаза, Тэхён сидит на стульчике у изголовья кровати, сгорбившись над коленями и упершись подбородком в сложенные ладони. Рассеянный свет делает его лицо визуально мягким наощупь. Крупные темные кудри спадают на лоб, скрадывая брови и часть переносицы. Он задумчив, явно не спал или же спал плохо. Бремя правителя идёт ему лишь в случае, если речь идет о церемониальном облачении — в иных случаях Чонгук предпочел бы, чтобы он вовсе не терзался так яро всяческими мелочами. — Красивый. От звука этого хриплого после сна голоса Тэхён вздрагивает и смотрит с неверием, граничащим с искрящейся радостью. — Что? — улыбнувшись, Чонгук подтягивается повыше, садясь на кровати. — У меня были ранения и похуже. Не омрачай думы пустыми переживаниями. Ну каков же наглец! — Ты… — задохнувшись словами, Тэхён взглянул на него как-то совсем уж как на идиота и, вскочив с места, протараторил: — ты два дня… ты ничего мне не сказал! Он осекся, резко отвернувшись. Чонгук, все еще бледный, но уже с проблеском привычной насмешки в глазах, чуть склонил голову набок. — Не сказал что? — Ничего, — глухо буркнул Тэхён. — Это не имеет значения. — Для тебя может быть, — тихо ответил Чонгук. — Для меня имеет. Не время отмалчиваться, словно обиженное дитя. Тэхён оглянулся в поисках чего-то, на что можно было бы отвлечь свое внимание, и, не найдя, вынужденно вернул взгляд Чонгуку. — Твои визири, — наконец произнес тот уже серьезнее. — Они действительно схватили меня. Без приказа моего несут-бити? Тэхён резко поднял взгляд. В нем вспыхнуло что-то темное, тяжелое. — Я ничего об этом не знаю. И конечно я этого не приказывал. — Но это случилось. — Да, — Тэхён был совсем не в том положении, чтобы разбрасываться раскаянием, и все же он, помедлив мгновение, опустился перед Чонгуком на колени. — Это дурные оправдания дурного правителя. Но я перед тобой в долгу. Ты доказал мне свою верность в Аму Сехмесу, доказал и теперь, придя ко мне даже если не знал, враг я тебе или друг, и не по моему ли приказу вас схватили. Я так винов… — Эй, нет, — поспешно вскинувшись, Чонгук подался вперед и здоровой рукой поддел подбородок несут-бити, тут же большим пальцем прижав губы. — Молчи. Не говори мне ничего про свою вину. И никогда не стой на коленях. Это не для тебя, мой несут-бити. Величественный, ты так прекрасен. Не принижай себя. Это того не стоит. На одно короткое, оглушающе тихое мгновение Тэхён вновь утонул в этих обжигающих чернотой воловьих глазах. Чонгук смотрел на него близко. Слишком близко. Его ладонь была горячей, и тепло это было живым и горячим, совсем не осколком лихорадочного жара. Большой палец по-прежнему прижимал губы, а затем начал мягко поглаживать. — Не для того я пришел, чтобы ты передо мной на колени становился. Тэхён медленно моргнул. Его дыхание заметно сбилось. — Тогда… для чего? — почти шепотом. — Ведь Сункатт, он тоже здесь. Мой супруг здесь. Я не могу… ты знаешь, я ведь тебе все сказал. Чонгук усмехнулся краем губ. — Не спеши, несут-бити, — тихо сказал он. — Опять спешишь. Опять смотришь на меня так… ну же, Тэхён. Не стоит принижать свое достоинство перед таким, как я. Это задело. Тэхён сам не понял почему, но такие слова из уст этого человека вынудили его испытать нечто вроде безосновательной злости. — Ты не можешь так опрометчиво распоряжаться своей жизнью, — начиная злиться, отрезал Тэхён. — Не тогда, когда… Пальцы на подбородке дрогнули. Чонгук будто вспомнил, что именно делает, и резко отдернул руку, словно обжегся. Между ними сразу стало холоднее. Тэхён быстро поднялся на ноги, и именно в этот момент за дверью раздались шаги. Тэхён в панике взглянул на Чонгука и размашистым рывком накинул на него одеяло, успев лишь бросить: — Ни слова. Но когда дверь приоткрылась, на пороге появился лишь Афшин с подносом, заставленным всяческими кушаньями. — Не бойтесь, я не сам спускался, — торопливо предупредил он. — Слуги оставили у дверей в начале коридора. Чонгук этого еще не знает, то Тэхён запретил кому-либо, даже приближенным визирям посещать его коридор, сославшись на дурное самочувствие. И визири, очевидно связавшие два события — побег пленников и запрет Тэхёна, — все равно ничего не могли противопоставить, тем более на лестнице Тэхён велел выставить стражу из приближенных бануна, а в его же собственном дворе нарушать прямые приказы несут-бити не могли даже почтенные визири. Это значило бы мятеж и предательство. Пусть думают, что хотят. Тэхёну нужна передышка. Чонгуку нужна передышка. О Имим, он чуть не умер, доказывая свою верность!.. Тем временем Афшин обвел взглядом комнату, задержался на Чонгуке, затем на Тэхёне, и его губы медленно растянулись в той самой лисьей улыбке. Темные глаза блеснули. Тэхён, словно почувствовав это, резко выпрямился, сдерживая себя, и скрестил руки за спиной, чтобы скрыть напряжение в пальцах. — О, как трогательно, — протянул он. — Очнулся? — Как видишь, — сухо ответил Чонгук. Тэхён неосознанно поднес руку к животу — кололо невыносимо, до упрямого желания встать между этими двумя и прокричать в лицо рыжему: «Не смотри на него, не говори с ним!» Но конечно же сделать этого он не мог. Афшин поставил поднос на низкий столик у стены и, не торопясь, выпрямился. Его движения были ленивыми, почти нарочито медленными, как у хищника, который прекрасно знает, что спешить ему некуда. Банун Афшин и ранее видел своего брата всяким. Разъяренным, покорным, лукавым или насмешливым. Миролюбивым и жестоким. У черноокого Сункатта, заклинателя зверей пустынных, было много обличий. Этому юному несут-бити, такому наивному и несмышлёному, предстояло укротить их все. Впрочем, едва ли у него это получится. Сейчас, видя Тэхёна вблизи, Афшин не мог понять, как ранее возможно было принять его за альфу. Он ведь абсолютно очевиднейший омега. Даже учитывая полное отсутствие запаха, невозможно было ошибиться, но, должно быть, дело все в том, что мало кому выпадает честь видеть несут-бити Сехепрару так близко и без облачения, делающего, очевидно, плечи шире, а грудь внушительнее. Возможно, взгляд Чонгука даже не задержался бы на этом омеге, если бы не его положение и наличие государства, вполне неплохого, если как следует тут прибраться. Афшин ничего не знал об этом человеке, поскольку все слухи о нем или же большинство из них можно было бы счесть ложными, однако он хорошо знает собственного брата. С ним сложно сладить по настоящему. Он грубый, свободолюбивый и несговорчивый. И он ни за что не будет покорным даже в браке, если Тэхёну не удастся повести себя так, как от него ждет Чонгук. Однако он уже сделал множество шагов навстречу. Даже сюда он пришел, обколов чуть кровящий порез ядом из жала пустынного скорпиона, чтобы Тэхён по умолчанию воспринял его как жертву и, соответственно, увидел врагов в своих визирях. Чонгук всегда отличался крепким телом, к тому же он точно знал, сколько яда нужно для того, чтобы слечь лишь с жаром и мышечными спазмами от боли и жжения. И пусть Афшин считал такие меры излишними, Чонгук никогда не разменивался по мелочам. По мнению Афшина все это не стоило одного человека. Рыжеволосый банун совсем не мог понять красоту несут-бити. Для него это было нечто посредственное. И даже то, как он воспринял новость о том, что именно Афшин его супруг, не вызвало ничего, кроме внутренней насмешки. Он смотрел на Тэхёна и одновременно будто видел не его, видел положение, в котором тот оказался; видел расстановку сил, которая сложилась вокруг него, и те тонкие, почти невидимые нити, что уже тянулись от него к Чонгуку. Банун Афшин и ранее видел своего брата всяким. Разъярённым, покорным, лукавым или насмешливым. Миролюбивым и жестоким. У черноокого Сункатта, заклинателя зверей пустынных, было много обличий, и каждое из них в нужный момент становилось оружием. И потому ясно было одно. Чонгук никогда не стал бы делать шагов навстречу, если бы не видел в этом выгоды.