Отсутствие Другого

Первичное наблюдение — это самый сложный навык из всех, которым невозможно наслаждаться, быстро проникнуться его важностью и, самое главное, которым невозможно овладеть полностью. Когда закуска перемариновывается, сам себе портишь аппетит, а иногда даже можешь отравиться. Наблюдение за объектами похоже на селфхарм. Ги Хёка ему научили, и он этому рад. Его втолкнули в узкое безлюдное место, сначала даже показалось — эротично. Дождь барабанит по ржавым козырькам заборов, вой собак где-то там, одинокий фонарь горит тускло. Эмоции на лице Мун Джо считываются легко, их разобрать в темноте куда привычнее и проще, чем при свете дня. Ги Хёк догадывался, думал, прикидывал — какова будет их первая полноценная встреча спустя столько времени пряток и игнорирования. Вчера не вышло; некоторые люди умеют испаряться, даже когда считаешь, будто схватил их за руку. Теперь вот — вся краска ушла с лица. — Что ты делаешь? Мне казалось, что я вполне чётко дал тебе понять, чтобы ты оставался в Пусане, пока я вообще могу терпеть тебя. Разве нет? Хочется прикусить губу от досады, взгляд тупится о блестящие переливы под ногами. Что ж. Всё случилось, как в худших опасениях. — Что это был за дом? Тень от пожарной лестницы побежала по приближающейся фигуре Мун Джо, пока он полностью не скрылся. Казалось, Ги Хёк разговаривал с абсолютной тьмой. — Ты правда не понимаешь своего положения? Или что, я как-то непонятно тебе объяснил? Я отпустил тебя только по причине того, что спешил. Как-то не очень благодарно выходит — между нами столько всего было... Захлестнула обида. — Я благодарен. Но... Всё случилось слишком быстро: вот уже запястья поцеловало острое лезвие скальпеля — очень ностальгично; их зонтики упали в лужу, наполняющуюся тёплой жидкостью. Мун Джо сел сверху прямо на шею. Холодные капельки тянулись по прядям его волос и оседали на раскрытых губах Ги Хёка, ищущих воздух. Хотелось, чтобы это тянулось вечность. Конечно, он сопротивлялся, старался ударить по спине побольнее — вдруг это всё-таки изощрённый, как сам Мун Джо, экзамен — но оружия в доступе не было, чемодан улетел далеко в сторону. Ги Хёк обхватил его ноги в попытке сдвинуть вперёд и выскользнуть. Безрезультатно. Скальпель лёг на щёку, второй рукой Мун Джо зафиксировался в волосах; Ги Хёк почувствовал, что пальцы Мун Джо горячие. Нестерпимо хотелось их облизать. — Уходи. В другой район. Не путайся под ногами. Понял? Пока у меня хорошее настроение. Ги Хёк кивнул. Мун Джо улыбнулся и оставил на прощание ещё несколько глубоких порезов. Как только телесный контакт прекращается, чувствуется нехватка, холод, хочется схватить Мун Джо, впечатать его в стену, припасть губами к святому телу. Недоступность это кнут; его почерк на белом теле — пряник. Мун Джо выругался, заметив, что красные пятна на плаще невозможно перепутать ни с краской, ни с кетчупом, он бросил его на валявшегося в воде Ги Хёка. Настроение и правда славное — Мун Джо явно о чём-то мечтает перед тем, как снова растворяется в безлюдной тьме. Ги Хёку всё это не нравится, чувствуется утекающее внимание. Вопрос в том — куда; не выходят из головы тот дом и парень, делающий вид, что простой офисный клерк... Бешеную псину видно издалека. Цель? Или... новый проект? Даже предполагать такое не хочется. Мун Джо приходит туда постоянно; есть жильцы, нет жильцов, утром, днём, вечером, ночью; ему явно плевать, всё сплошь декоративное, наверное, веселится. Ближе подойти страшно, вдруг заметит. Ги Хёк пока не готов, Ги Хёк должен стараться. — Кружок настольного тенниса набирает себе команду для участия в школьных состязаниях, — листок смиренно смялся в руке клерка. — Это не моё. Что-то ещё? — Нет, ничего, — уже тогда он всё осознал. Ги Хёк даже не понял как это сделал, что там такое в чертах некого Юн Чон У. Холодные глаза? Отстранённый вид? Выпуклая вена на шее? И правда, как собака на цепи. Мун Джо такое любит, если вообще способен. Ги Хёк прижал к лицу плащ, который бережно сохранил, и насладился знакомым запахом. Рыжие кудряшки покачивались в такт незамысловатому танцу. Парень читал рэп, наверно, неплохой. Ги Хёк ненавидит рэп, но встаёт поближе. "Исполнитель Кан Сок Юн. На долгую память!" Надо бы с ним аккуратно поработать. Нельзя больше так легкомысленно относиться к слежке, нельзя больше вступать в контакт, нельзя чтобы Мун Джо снова заметил следы на пороге того дома. Его нужно удивить. — Где вы были?! Что ты сделал?! — острие практически касается нежной кожи лица. Мун Джо знает — нож острый, он ведь сам затачивал его пару дней назад; Мун Джо любит, боготворит, почитает. Если бы нужно было стереть память в пользу лишь одного воспоминания, пожалуй, это лучший миг для увековечивания, лучше уже наверно не будет. У Чон У глаза тёмные, дикие, искренние. Как у Мун Джо. Хотя глупышка ещё этого не знает. Или не хочет знать. Мун Джо столько раз заставал его спящим. Для хищника сон — просто отрава, состояние беззащитности разума и тела, когда любой другой, более сильный, может сделать с тобой всё что угодно. Пальцы ложатся на сомкнутые веки легко, потом на уши, затем на губы. Горячее дыхание. Мун Джо садится поближе, хочется почувствовать его на себе; рассматривает, любуется, изучает; может, ну его, все эти игры? может, просто запрограммировать тебя сейчас? зарезать это тело рядом с тобой? может, ты поймёшь, любимый? Гладит волосы. Ладони после них пахнут горькой лавандой, как и всегда. В комнате спёрто, сухо. Мун Джо понимает сразу, что секса сегодня у них не было. Жаль. Оставляет короткий поцелуй-укус на пальце — всё равно ничего или не заметит, или не вспомнит. Следующие дни его не видно. Неужели и правда поехал тёте помогать? Жест понятен сразу, но Чон У не знает что об этом можно думать; крутая улица толкает вперед, прочь от зала прощания. Ко всеобщему удивлению он покинул его ещё в конце первого дня. В глаза вроде не осуждали, хотя для родителей Джэ Хо проблеять что-то про неотложные дела всё равно пришлось для проформы. Джи Ын сидела на подоконнике и смотрела в окно. Её фигура вдруг показалась такой блеклой, Чон У едва мог припомнить её лицо. — Джи Ын, я пошел. Она даже не перевела взгляд. — Джи Ын, я ухожу. Реакции не было. Погода сегодня тихая, замершая. Яркие вывески зазывают что-то купить, но покупать ничего не нужно; хочется лишь вернуться домой и ничего не делать. В такой момент герой романа должен рефлексировать, исследовать свою апатию — Чон У знает это правило, но себе такое запрещает, а больше сравнивать ему не с чем. Разговор о фактах уже проводился с Сок Юном и ничего не дал, об интерпретациях — поссорил. Сок Юн начал там что-то разводить про Джэ Хо, мол, Чон У, ты переживаешь из-за смерти друга, ты переживаешь из-за того, ты переживаешь из-за сего. Он не переживает. Он просто хочет убить их всех. Уже пару раз казалось, что знакомый чёрный взгляд следит за ним из-за угла, из сквера, за окнами стоматологии, на перекрёстке. Скулы заболели от бруксизма. Наплевать. Чон У методично тянется к дому мимо объявлений о наборе в кружок вязания. Вечером они принимают душ вместе, как в старые добрые, когда перекантовывались в убогой общаге. Сок Юн радостно рассказывал про новый текст, про программу, через пару дней у него ночное выступление — впервые!!! Чон У понимает, что это такой предлог, знак примирения, и в постели они снова, как до ссоры, лежат ложечками. Пускай. Чон У не спит. Он уже просто не может спать; следы, кровь, убийство Дже Хо — это всё то же вездесущее дыхание Мун Джо, которое Чон У ощущал с самого начала, с армии. Это не сумасшествие, даже если Сок Юн считает иначе. Он предлагает, раз есть подозрения, обратиться в полицию — ха! Ключ от дома Мун Джо тяжелеет в кармане с каждым днём. Чон У никуда не ходит, но продолжает перекладывать из одних джинс в другие — если перестанет, то в чём тогда смысл думать об этом всём дальше? Пойти в ту квартиру сейчас кажется самоубийственным, но чувствуется, знается — не прийти нельзя. Уже завтра. В душе снова вместе, на этот раз ближе, интимнее. Чон У интуитивно чувствует, что это, может, всё в последний раз. Обнимая, Сок Юн вдруг спрашивает всегда ли у него на теле было столько шрамов. Чон У не знает что ответить. Занимаются сексом дико. Ногти сами расцарапали плечи, зубы стукаются, напряжение близкое к финалу. Чон У садится сверху, отдаётся в руки, мол, возьми меня. Хотя между ними это так впервые, Сок Юн справляется великолепно; сейчас только и нужны, что дикость да беспощадность. В моменте Чон У даже кажется, что всё — всю душу уже вытрахали, ну не может реальность ворваться в их тёплую постель сейчас, как в окне вдруг мерещатся знакомые тёмные глаза. Чон У двигается на Сок Юне яростнее, до боли, пока кульминация не заполнит сознание. Хорошо, смотри. Надеюсь, всё смог рассмотреть? А я вот в прошлый раз не насмотрелся. — Хён, что-то случилось? Куда ты смотришь? А, там снова дождь начался? — Не знаю. Пока не понял. — Может, откроем окно и посмотрим? — Сок Юн. Давай ты завтра не пойдёшь на выступление? Мне кажется, что-то случится. Останься дома. Пожалуйста? — Что-то случится? Стой, а как же наши планы сходить завтра в квартиру Мун Джо? Ты же обещал ему, мы должны сходить. Утром обсуждают ещё раз, но итог прежний: вечером после подработки Сок Юна они встретятся и вместе пойдут к Мун Джо, а потом всю ночь до утра будут отмечать годовщину. Чон У понимает, что сегодня день икс по яркой коробочке на комоде. Поцелуй на прощание особенно любовный, на грани с отчаянием. Чон У впервые задумался насколько мягкое у Сок Юна лицо. Как желе. Первую половину дня Чон У искал работу в интернете. Открыта банка кимчи и апельсиновые леденцы опробованы, мышка щёлкает по ссылкам. Пока резюме скучной таблицей загружается, чувство ненадобности происходящего только растёт; лениво прогружается бесконечный список вакансий с щедрой оплатой, способной покрыть даже аренду Сеула; второй вкладкой висит роман — вертикальная черта ожидающе мигает, но новых букв пока нет. Пианист застыл в моменте встречи с конкурентом, но Чон У ещё не решил к чему всё это приведёт. Нога сама собой задёргалась. Наверно, надо разместить резюме ещё на паре ресурсов. Ближе ко встрече его неприятно осеняет — подарок не куплен. Электронный циферблат обещает, что есть ещё два часа, благо открытых магазинов с техникой навалом. К ним Чон У едет как в тумане, что-то присматривает, рассчитывается, тяжелая коробка — наверно, Сок Юну понравится, Чон У уверен в этом. Стемнело. Рыжий свет фонарей одиноко тянул за собой к родному району. Дурное предчувствие скрутило живот до вакуума прежде, чем Чон У успел осознать в чём дело. Кажется, за ним шли и довольно долго. Туман рассеялся, когда тёмные фигуры вышли на свет. Чон У почувствовал облегчение — всего лишь малолетние гопники. Они деловито кивали друг другу, кивали на Чон У, на его коробку. Чон У тоже решил посмотреть на неё и заметил, что купил не то. По их стремительному приближению стало понятно, что что-то им явно не понравилось, но Чон У не понял что именно. Чем-то тяжелым точно попали по голове, один раз, помнится, пнули в живот, слегка пощипывает слипшиеся фаланги пальцев и коленка — вроде бы бил не до смерти? упал потом что ли? Рыжее пятно улицы медленно вертится в трехмерном пространстве без звука, за спиной холодная стена, ещё влажная от недавних ливней. В голове мысли только о Сок Юне, что он, наверно, совсем один в доме Мун Джо, что он, наверно, ждёт звонка. Во рту солоно, кажется, как-будто слишком много слюней, они даже вытекают на куртку. Чон У грубо сплёвывает и вдруг в сложности калейдоскопа мира различает приближающиеся шаги. Руки кладут что-то блестящее в карман, а затем тянутся к нему; нить нормальности неминуемо рвётся — это Мун Джо. Минуты пробуждения мутные, тянущиеся, похожие на похмелье; малейшее движение отдаётся — не болью, а животным понимаем, что с телом не всё в порядке — в спине и на костяшках; одновременно холодно и потливо; кажется, что это гудение нужно преодолеть, ещё чуть-чуть и получится проснуться по-настоящему. Под спиной явно грубая ткань, да и под бедрами тоже; с учащённым сердцебиением приходит понимание, что одежды на теле нет. — Проснулся? — значит, чьё-то дыхание прямо в лицо в не показалось. — Не замерз? — Мун Джо... — Да, это я. Как себя чувствуешь, дорогой? Глаза получается разлепить. Знакомый домашний потолок, в окне ночь. Какой сейчас день? Сколько времени? Мун Джо сидит рядом и улыбается мокрыми губами; сидит близко и якобы смиренно, но явно с нетерпением ждал; Чон У не может долго выдержать зрительного напряжения и отводит глаза. Оказывается, он укутан одеялом из спальни. Значит, он был и там. Руки явно тщательно обработаны: йод, какая-то мазь, бинт наложен вокруг каждого пальца с хирургической точностью, так, чтобы подвижность максимально сохранилась. С лицом тоже поработали — несколько не то пластырей, не то компрессов; у линии роста волос нашёлся странный шов. — Ты возил меня в больницу? — А что, похоже? — он посмеялся не то смущенно, не то игриво. От этого смеха в груди всё похолодело. — Я же врач, не переживай. Я умею справляться с такими мелочами. На журнальном столике осталась горка окровавленных тампонад, белый порошок и нож. — Я растворил обезболивающее и дал тебе выпить. Не помнишь? — Я же... не убил их? Попытка подняться оказалась ошибкой. Боль ударила в поясницу, живот, словно электрический разряд, прошлась по всему телу и застряла в судороге сжатых челюстей. Чон У заскулил, медленно сползая обратно на подушку — это руки Мун Джо вели его обратно. Он почему-то решил лечь рядом, но Чон У не придал этому значения; ему надо увидеть состояние тела, барахтаться в понимание, выбраться из-под тяжести одеяла. Ноющий импульс в висках поднялся волной; интуитивно казалось, что достаточно просто остыть, полежать десяток минут с закрытыми глазами и всё пройдёт, но тонко вибрирующая тревога не давала покоя. Мун Джо дышал прямо в лицо, нависая сверху, удерживая, сканируя нечитаемым взглядом. Его белые пальцы легко поглаживали щёку Чон У, мягко, но механически. — Я убил их? — Кто знает. Чон У не ответил. Они полежали. — Как ты меня нашёл? — Просто нашёл. Кажется, в доме настала особенная тишина. Они продолжали смотреть друг на друга. В груди стучало громко; Чон У понял, что никогда ещё не испытывал такого сильного желания поцеловать кого-то. Видимо, это было взаимно — Мун Джо приблизился к нему ещё больше. Его бездонно тёмные глаза таили в себе всё самое страшное. — Это ты убил Дже Хо? — Может быть я, а может быть ты. Какой ответ тебе больше нравится? Руки сами потянулись на плечи: чтобы остановить Мун Джо или чтобы не останавливать? Вдруг раздался какой-то стук. Спустя пару минут они поняли, что это был звук расколовшейся рамки. Давящий гул сильно фильтровал распознавание: вот расклеившееся дерево, вот их с Сок Юном фотография. Чон У так и не понял: а где подпись на фотографии? а почему Сок Юна нет дома? Мун Джо просто сидел на прежнем месте и вежливо улыбался. Оказалось, что уже почти половина пятого утра. Чон У быстро стал безразличен к пледу и закутываниям. Они пили кофе в абсолютной тишине, как-будто уже что-то решили; как-будто им вообще было что решать. Мун Джо не признался где Сок Юн, сказал, что уезжал. — Если уж кто и знает, то только ты, разве нет? Ночное эхо что-то кричало вслед за Чон У; он хромал по комнате, даже сильно взял Мун Джо за грудки, смотрел сверху вниз. Мун Джо еле заметно улыбался с ожиданием чего-то, что никак не наступало. Чон У не хочет идти в эту квартиру; она — необъяснимый символ. Проклятый ключ всё ещё лежал в кармане джинс, как чёрная метка; Чон У миллионы раз визуализировал момент, когда каждый зубчик с характерным щелчком провернётся в глубине замка, и дверь пригласительно распахнётся для погружения в темноту. В воображении Чон У там никогда не горит свет, только темнота, пепелище, место, где уничтожается нормальность. Нет-нет, надо. Самого себя распинать не удаётся даже напоминанием, что Сок Юн часть его жизни, что его вообще-то нужно спасать! Трепет отрезает этот путь: мотивация устарела и не создаёт безусловный импульс. — Ну хочешь не пойдём, — его рот снова необъяснимо стал влажным. — Я подстроюсь. Мне нравится ждать. Холодно. Почему они оделись так легко? Подбитая нога, которая через несколько часов точно будет болеть сильнее, не давала идти быстро. Мун Джо это явно не беспокоило, он шагал широко и беззаботно, как на первом свидании; иногда, в перерывах между рассказами об убийствах, предлагал руку на крутых склонах. Он рассказывал про Дже Хо, как поймал его на парковке, как кровь горячо брызнула на щёку, и, кстати, не против ли Чон У получить кое-какой подарок попозже? Мун Джо готовил его. Они прошли пустынный перекрёсток, где всё ещё по-ночному мигал жёлтый. — Мун Джо, — Чон У удержал его прямо перед зданием. Руки Мун Джо, как всегда, оказались горячими, цепкими. Он подошёл ближе. Только сейчас Чон У вдумчиво всмотрелся в его возбуждённое лицо. — Я забыл отдать тебе ключ. — Можешь не отдавать. Что-то ещё? — Мун Джо, я... Ноги словно налились тяжестью. Подниматься не хотелось. Быть здесь не хотелось. Мысль о Сок Юне трансформировалась в идею преодоления страхов. Чон У вдруг чётко осознал — он бездушная и жестокая мелодия, и сам слышит только подобное. Внутри что-то рвётся прямо сейчас, потряхивает, ищет устойчивость; сжимает пальцы Мун Джо сильнее с полной уверенностью, что тот не запретит. В глазах какое-то раздражение, задор. Это беспричинно страшное утреннее беззвучие жилых задворок не даёт оценить трезво, как-будто весь мир панорама. Может, надо было признаться себе во всём честно с самого начала? — Мун Джо, мне страшно. — Ну-ну, — баюкает. От его волос тошнотворно пахнет металлом и чем-то знакомым. — Чего ты боишься? На ощупь его скулы оказались палящими, ещё более плотными, чем казалось; они светились остротой в свете последних фонарей. Волосы чуть развеваются в лёгком ветерке, жесткие, будто целостные, как и весь он. Господи, как же воняет кровью. Чон У сомкнул губы сначала осторожно, но быстро распалился и попытался получить поцелуй даже зубами. От нахлынувшего нежного отчаяния эту тёплую торчащую шею хотелось сжать сильнее. Полуминутное облегчение утонуло в желудке, стоило лишь через дрожь ресниц рассмотреть замершее лицо напротив. В тёмном давлении читалось отторжение. — Прости. Не знаю что на меня нашло. Пошли? С этого момента Мун Джо молчал, но отчего-то Чон У это нравилось; успокаивало, хотя и не без чувства обиды. Лёгкая дрожь подошла снова прямо перед дверью — вот и всё. Ключ, два поворота, щелчок, ручка до упора вниз. Всё бы так и произошло, если бы не нюанс. — Мун Джо, а почему дверь открыта? — он не ответил, просто подтолкнул внутрь с непроницаемым выражением. Там и правда темно. Сможет ли он потом выйти? Мун Джо продолжал дышать прямо в затылок, зажав между выходом и неизвестностью, и почему-то не торопился включать свет. Благодаря этому замешательству Чон У обратил внимание на странную вещь — в пространстве на удивление пахло универсальным домашним запахом. Только потом он понял, что дело не в непримечательности; здесь пахнет точно так же, как у них с Сок Юном дома. — Кто здесь? Ответа не последовало. — У меня немного странная квартира. Свет включается дальше по коридору. Ведь ничего страшного? — Ты возьмёшь меня за руку? Я боюсь. — Конечно. Сам хотел предложить. — Кстати, Мун Джо, ты знаешь... — Да? — Твои волосы воняют кровью. Ты в курсе? Людей такое пугает. — Что ты сказал? "Людей такое пугает"? Свет внезапно включился. — Знаешь, лапуля, я чувствую, что между нами и правда особенная связь. Веселье ушло с лица Мун Джо, когда он осмотрелся, но Чон У не понял почему: вроде бы ничего не было тронуто; настолько, что казалось, будто здесь никто никогда не жил. Гостиная, диван, журнальный столик, тут же кухня. Стерильность, ожидающая чего-то. — Ты правда снимаешь эту квартиру? Мун Джо ещё никогда не казался таким злым. — Давай помоем руки? Ванная комната вон там. Знакомое лавандовое мыло и полотенца точь-в-точь как дома. Чон У с пониманием взглянул на Мун Джо в зеркале, но обсуждения не состоялось. На небольшом рабочем столе возле окна в добротном багете нашелся обрывок фотографии — селфи Чон У и Сок Юна перед переездом; вернее её часть — только Чон У, остальное аккуратно отрезали. Он попытался вытащить фотографию из рамки, но защелки оказались сломаны; через разбитое стекло достать куда проще. — "Тот самый день, когда наши судьбы соединились". Так вот где был оригинал. Взгляд упал на ещё одну рамку, которая уже висела на стене — фото в их доме в тот день, когда фотографии следов почти "потерялись". Мурашки побежали от горячего дыхания на затылке. Чон У понял, что его обнимают. — Тебе надо прилечь, я поменяю повязки. Бинт на ноге уже наверняка промок. — Мун Джо, мне нужно идти. Мы шли сюда, чтобы найти Сок Юна. Его здесь нет. Судя по усилившейся хватке, идея ему не понравилась. — Тихо-тихо... Не могу же я отпустить тебя в такое время, да ещё и не посмотрев на состояние ран? Я же врач. — Хорошо. Но потом я уйду. Симбиотическое слияние временно поглотило их через новый ритуал ухаживания. Чон У сжался и зашипел — да, может Мун Джо и врач, но рука у него тяжелая. — Знаешь, думаю, я покажу тебе одну комнату немного попозже, — сказал он, обрабатывая шов в волосах. Чон У уже привык к такому расстоянию между ними и лишь прислушивался к движению перчаток, периодически направляющих голову с ложной аккуратностью. — Хочу проверить твои зубы. — Зачем? Он коснулся губ в том месте, где кровь уже свернулась в корку. — На всякий случай. Надо беречь тело. Тянет время, ублюдка кусок. Просто мешается. Чон У суровым взглядом пробежался сначала по бинтам и мазям, потом по скальпелю, который Мун Джо тоже принёс, по своей брошенной рядом одежде, и сам не понял почему вдруг появилось такое сильное желание подраться, взбодриться, пустить кому-нибудь кровь. — Ты знаешь, что зубная эмаль очень прочная? В удачных условиях зубы могут храниться благодаря прочности эмали тысячелетиями, но в теле человека всего лишь от пятидесяти до ста лет, — Чон У почувствовал холодное прикосновение спирта и зашипел. Кажется, он закончил. Ссадина на губах Чон У явно не давала ему покоя. Он приблизился. Тёмный круги уже не казались пугающе нечеловеческими; Чон У с ужасом понял, что видеть лицо Мун Джо вот так близко стало естественным. У него тяжелые, вечно напряжённые веки всматривающегося охотника; только сейчас они не вызывали страх, скорее чувство любопытства и соперничества. — Тысячелетия. Столько воспоминаний, да? Бриллианты ограняются по эскизам, а зубы только их владельцем. Весьма интимно, правда? — снова трогает губы; на этот раз с нескрываемым наслаждением. — Ты позволишь мне..? Коснулось осознание, что его целуют — и кусают в тот самый уголок с запёкшейся кровью. В волосах поползли чужие пальцы, больно зацепились, откинули на спинку дивана, как на разделочный стол. Поцелуй углубился, а руки сами вцепились в шею — началась какая-то игра, и правила стали понятны быстро; надо победить и пойти искать Сок Юна — Чон У словно что-то вело, помогало сильнее ударить в ответ, зажать руки, потянуть за волосы. Жалюзи рассеивало первые лучи солнца по двум пульсирующим друг над другом фигурам. Сквозь шум падающих столика и стульев они пронеслись в угол комнаты; Мун Джо дышал прямо в лицо, вдавливая в холодную стену, медленно выламывая руку, прижимаясь; Чон У укусил его за ухо и постарался укусить ещё в шею, но сверху прилетел удар и его самого укусили — захотелось взять оружие. Что-нибудь типа... молотка. Да, молоток бы подошёл. Но его нет. В ход пошла мебель. Очередной раз отбиваясь от скальпеля и пытаясь параллельно сделать так, чтобы ножка стула в этот раз точно попала по бедрам, Чон У заметил, что Мун Джо улыбается, а потом — что улыбается он сам. Открытие заставило засмеяться. Мун Джо тоже засмеялся и грубо повалил Чон У на пол. Это уже не первый удар головой, не нужно даже осматривать кожу, просто чувствовалось — волосы липкие; кулаки липкие; тело липкое. Мун Джо сел сверху с торжествующим видом — Чон У застонал от распирающего внизу чувства напряжения; наверно, зря, наверно, Мун Джо решит, что победил. Он снова стал ближе; кажется, ему нравилось зажимать жертв буквально, продавливать все органы прежде, чем завершить начатое. Он был доволен. Точно доволен. В ход пошёл скальпель. Два разреза, две скреплённые ладони, один контракт; одна — уже общая — кровь. Лицо напротив застыло в странной эмоции. — Пойдём в ту комнату? — Ты же сказал, что я могу уйти, — туше; видно, что азарт медленно выгорает в пользу навязчивого нетерпения. — Конечно, дорогой. Как я могу тебе помешать. Помещение само по себе куда больше, чем просто дежавю. В решётке уличного, ещё слишком оранжевого для утра света узнавалась характерная пустота: жёлтый кафель, лампочка, посередине странный стул — сломанная стоматологическая установка, как стало ясно позже. Особенное место, тихое место. Чон У понимает — это продолжение игры, её финальная часть. Мун Джо ждёт реакцию, отслеживает её прямо сейчас, хочет лицезреть узнавание. Чон У не намерен играть топорно; тело опустилось в кресло без тени страха, мол, что ты там хотел? зубы проверить? — Я готов.