Путь пожирающего разума

Шаг. Еще шаг. Топчу эту проклятую московскую плитку, которая уже не плитка, а что-то жидкое, неустойчивое. Шатаюсь не просто от слабости, а от того, что земля под ногами – предатель. Она колышется. Мягко, мерзко. Как студень. Как болото, замаскированное под город. Каждый шаг – риск провалиться, утонуть в этой серой, холодной жиже. Но идти надо. К Ворону. К Гавриилу. К спасению? Или к последнему приговору? Не знаю. Знаю только, что стоять – значит утонуть здесь и сейчас. И город… он больше не дышит. Он смотрит. Витрины. Огромные, яркие, холодные стеклянные глаза. Они повсюду. По обеим сторонам улицы. Они ловят меня. Затягивают в свои глубины. Но отражают… не меня. Нет. Не того дрожащего, потного, бледного урода с безумными глазами, каким я себя чувствую. Отражают их. Вот одна витрина. Одежда. Манекены в строгих костюмах. А в стекле… Я вижу силуэт. Человека? Скелета? Высокий. Неестественно высокий. Длинный, как жердь. Кости, обтянутые серой, мокрой кожей. Голова – крошечный шарик на тонкой шее-спичке. Глазницы – черные, пустые провалы. Руки – плети, болтающиеся до колен. Он шагает рядом со мной в отражении, его костлявые ноги двигаются в такт моим, но его походка – пародия, жуткая пародия на мою шатающуюся походку. Это… я? Нет! Не может быть! Я отшатываюсь, спотыкаюсь о колышущийся асфальт. Следующая витрина. Кафе. Уютные столики, чашки. В стекле – толстяк. Чудовищный, раздутый шарообразный урод. Лицо – бесформенная луна пота, жира, синюшных прожилок. Глаза – щелочки, едва видные в складках. Руки-окорока, ноги-колонны. Он еле передвигается, его отражение заполняет всю витрину, дышит хрипло, пускает пузыри слюны на холодное стекло. Он тоже идет рядом. Он – тоже я? Жирный, задыхающийся, мерзкий. Отвращение подкатывает к горлу, горче желчи. Еще витрина. Электроника. Синий холодный свет. В стекле – фигура. Не высокая, не толстая. Но… пустая. Одежда висит, как на вешалке. В капюшоне – темнота. Ни лица, ни рук. Просто пустота в человеческой форме, плывущая по тротуару рядом с моей тенью-щупальцем. Пустота. Которая я есть внутри? Которая гложет? Это не отражения. Это кривые зеркала ада. Каждая витрина – ловушка, показывающая какую-то изуродованную, жалкую версию меня. Тощего голодного призрака. Толстого удушающего слизня. Пустую оболочку. Они мелькают, сменяют друг друга, иногда сливаясь в кошмарные гибриды. Я закрываю глаза – больно, и их нет. Открываю – они тут, в новых стеклах, новые уродства. Москва превратилась в бесконечный лабиринт этих искажающих стекол, и я – крыса, бегущая по нему, видящая только свои собственные, преувеличенные до чудовищности недостатки, слабости, пустоты. А люди. Настоящие люди? Или еще марионетки этого кошмара? Они вокруг. Силуэты. Но их лица… Маски. Застывшие. Ни эмоций. Ни жизни. Гладкие, восковые. Как у кукол. И все смотрят. Не на меня прямо. Мимо. Сквозь. Но я чувствую их взгляды. Холодные. Оценивающие. Осуждающие. Видят ли они то же, что вижу я в витринах? Видят ли тощего скелета, жирного уродца, пустую оболочку? Их маски кажутся недобрыми. Насмешливыми. Презрительными. Каждый поворот головы марионетки – удар. Каждый беззвучный взгляд – обвинение: Посмотри на себя. Посмотри, что ты из себя представляешь. Жалкое зрелище. Паника. Холодная, липкая, как паутина, опутывает легкие. Не могу дышать. Гавриил. Надо найти Гавриила. Он… он знает, какой я настоящий? Он может сказать? Адрес. Бар. «Старый Ворон». Чистые пруды. Но где это? Я заблудился в этом лабиринте кривых зеркал. Надо снова в телефон. Посмотреть переписку. Уточнить. Хотя бы название прочесть нормально. Вытаскиваю телефон. Экран – еще одно зеркало. Мое лицо мелькает на черном стекле перед включением – искаженное, зеленоватое, больное. Отвратительное. Нажимаю кнопку. Вспышка света – удар по глазам. Шипение в ушах. Мессенджер. Нахожу Гавриила. Чат. Листаю вверх, в прошлое. Ищу то сообщение, где название. Но пальцы дрожат. Листаю слишком быстро. Промахиваюсь. Попадаю не на вчерашние сообщения, а на… старые. Месяц назад. Два. Год? Останавливаюсь. Глаза цепляются за свои же слова. Свои сообщения. Черные буквы на белом. Они все еще пляшут, но не так дико. Могу разобрать. Читаю. Сообщение от меня (3 месяца назад): »Гавр, братан, ты не поверишь! Тот дурак Петров опять ляпнул чушь на семинаре! Я ему такую дичь в ответ сморозил, весь поток ржал! Он аж побагровел! Честно, чувствовал себя королем сарказма! Жаль, ты не видел!» Король сарказма? Петров? Кто Петров? Не помню. Но тон… Напыщенный. Самодовольный. Грубый. «Сморозил дичь». Хвастается, что унизил кого-то. Этот… этот идиот – это я? Этот мелкий пакостник, радующийся чужому унижению? Стыд. Острый, как нож, вонзается под ребра. Чувствую, как краснею. Даже здесь, в холоде, лицо горит. Листаю дальше. Сообщение от меня (2 недели назад): »Гавриил, все пропало. Просто пиздец. Не сдам этот чертов курсач. Преподы завалили. Все ненавидят. Чувствую себя полным дерьмом. Хочется напиться и забыться. Помнишь ту девчонку, Аню? Она тоже… бля, да всем похуй. Просто конец света. Зачем вообще жить, если все так херово?» Нытье. Сопли. Жалобы. «Все пропало». «Все ненавидят». «Полное дерьмо». Этот плаксивый, слабый, вечно ноющий лузер – это тоже я? Вчерашний «король сарказма», а сегодня – мешок жалости к себе? Противоречие бьет током. Кто я? Сильный или слабый? Злой или жалкий? И та девчонка, Аня… Имя режет слух. Больно. Пустота на месте лица, голоса, истории. Только стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд за эти слова. За эту слабость. За этот поток самобичевания. Еще сообщение. От меня (неделю назад): »Крют, не переживай насчет защиты! Я ж гений! Всех них сделаю! Комиссия будет рыдать от восторга! А потом отметим так, что Москва затрясется! Я уже знаю, где достать отличный дряни, дешево! Будет огонь!» Ложная бравада. Пустое бахвальство. «Гений». «Достать дряни». Этот напыщенный, самоуверенный идиот, болтающий о наркотиках… Это… это опять я? Тот самый, кто вчера ныл о конце света? Лицо горит уже не стыдом, а жаром ненависти. Ненависти к тому, кто это писал. К этому голосу в мессенджере. К этому персонажу по имени Велемир Туров. Кто он? Клоун? Истеричка? Наркоман? Где я в этом всем? Настоящий? Или… или настоящий – это вот этот винегрет из понтов, нытья и глупости? Этот цифровой след – вот он, на экране. Черным по белому. Доказательство моей ничтожности. Моей лжи. Моей слабости. Моей глупости. Амнезия стерла не только вчерашний вечер. Она стерла меня. Оставила только этот смрадный шлейф – переписку. Цифровые экскременты. И, глядя на них, я чувствую только одно: презрение. Глубокое, тошнотворное, физическое презрение к тому человеку, который это написал. К Велемиру Турову. Он – чужой. Он – урод. Он – позор. Я не хочу быть им. Я не знаю, кем быть. Но быть этим – невыносимо. Голова кружится сильнее. Не только от похмелья, отравления. От этого открытия. От этого стыда. От этой ненависти к самому себе. Или к тому призраку, которым я был. Витрины вокруг продолжают свой шабаш. Вот я – скелет с крючковатыми пальцами. Вот я – шар жира с сизым лицом. Вот я – пустая мантия, плывущая по ветру. А на экране телефона – я-хвастун, я-нытик, я-наркоман. Кто реальнее? Все они – кошмар. Все они – я? Нет! Я не хочу! Тротуар под ногами окончательно теряет твердость. Он не просто колышется. Он булькает. Как густое болото. С каждым шагом нога погружается глубже. Холодная, липкая жижа обволакивает лодыжки, тянет вниз. Серо-черная грязь. Пахнет тленом. Разложением. Как мои прочитанные сообщения. Я проваливаюсь. Буквально. В асфальт. В плитку. В эту городскую трясину, порожденную моим отравленным восприятием и моим внутренним распадом. Кажется, что это болото поднимается из меня самого. Из той пустоты, из того стыда, из той ненависти. Оно хочет поглотить. Засосать. Скрыть позорное существо по имени Велемир Туров вместе с его цифровыми грехами. Я выдергиваю ногу. С хлюпающим звуком. Шаг. Еще шаг. Тяжелее. Грязь по колено. Она холодная. Липкая. Как мои мысли. Телефон в руке кажется раскаленным куском позора. Хочется швырнуть его. Разбить эти кривые зеркала витрин. Уничтожить доказательства. Уничтожить его. Того, кто писал. Но… Гавриил. Он ждет. В «Старом Вороне». Может быть, он знает другого Велемира? Не этого цифрового урода? Не этого отраженного монстра? Может быть, он видел что-то настоящее? Хорошее? Хотя бы раз? Или… или он тоже видит только это? Только скелета, шар, пустоту, хвастуна и нытика? Шаг. Сквозь болото. Сквозь лабиринт кривых зеркал, показывающих мои уродства. Сквозь строй марионеток с каменными лицами. Несу в руке телефон – скрижали моего позора. Каждая буква на экране – раскаленный гвоздь в сознание. Каждое отражение в стекле – плевок в душу. А под ногами – болото, поднимающееся все выше. Холодное. Липкое. Обещающее забвение. Просто упасть. Перестать бороться. Дать этой серой жиже сомкнуть голову. Исчезнуть. Чтобы не видеть. Не помнить. Не чувствовать этого вселенского стыда за самого себя. За того незнакомца, которым я был. И, возможно, все еще есть. Шаг. Последний? Или первый к спасению? Не знаю. Знаю только, что надо идти. Пока болото не поглотило целиком. Пока зеркала не размножились настолько, что не останется ни одного настоящего куска мира. Ни одного настоящего куска меня. Если он вообще был.