Путь пожирающего разума

Болото. Оно везде. Не только под ногами – эта серая, холодная, вонючая жижа, засасывающая сапоги по щиколотку с каждым хлюпающим шагом. Оно – внутри. В голове. Вязкое, гнилостное месиво из стыда, омерзения и пустоты. От тех слов. От тех «моих» слов в телефоне. Этот цифровой трупный яд. Я иду, таща ноги сквозь трясину реальности, но куда? «Старый Ворон»? Птица. Центр. Чистые пруды. Все расплылось. Название бара – оно где-то там, в пляшущих буквах, но я не могу его выловить. Снова. Опять. Как будто город специально его прячет в этом лабиринте кривых зеркал и марионеток. Надо найти. Надо. Гавриил… он… якорь? Или еще один судья? Не знаю. Знаю, что стоять – значит утонуть в этом болоте окончательно. Физически. Метафорически. Не важно. Утонуть. Телефон. Опять. Он тяжелый. Горячий. Как кусок радиоактивного позора в руке. Но без него – слепота. Полная. Включаю. Свет экрана – удар ножом в глазные яблоки. Визг в ушах. Мессенджер. Гавриил. Чат. Листаю вверх, вниз, бессистемно, отчаянно. Ищу хоть что-то про место. «Бар». «Встреча». «Пруды». Буквы пляшут макабре, сливаются, убегают. Ничего. Пиздец. Полный пиздец. Я заблудился в трех соснах собственного ебаного мозга. Листаю дальше. Глубже. Вчера. Должно быть вчера… Защита. Защитился. Значит, вчера были сообщения. Вот. Блок. Много сообщений. От меня. Поздно вечером. После… после защиты? Да. Надо прочесть. Может, там намек. Хоть слово. Хоть ориентир. Упираюсь глазами в пляшущие строчки. Концентрируюсь сквозь боль, сквозь тошноту, сквозь шипение в черепе. Сообщение от меня (вчера, 18:03): »ГАВРРРР!!! Я ЭТО СДЕЛАЛ!!! АААААА!!! ЗАЩИТИЛСЯ НА ОТЛИЧНО, БЛЯДЬ!!! КАК БОГ!!! КОМИССИЯ В АУТЕ!!! СТАРИК БОРОВСКИЙ РТОМ ЛОВИЛ МУХ, КОГДА Я ОТЖИГАЛ ПО ПОВОДУ ЕГО ЛЮБИМОЙ ТЕОРИИ ШИЗЫ!!! АХАХАХА!!! ЕБАНЫЙ В РОТ!!! Я – ГЕНИЙ, БЛЯТЬ!!! НЕБО ЗА МНОЙ!!!» Слова. Они… оглушают. Как крики сумасшедшего на площади. Истеричные. Визгливые. «Гений». «Ебаный в рот». «Старик Боровский». Кто Боровский? Пустота. Но тон… Бахвальство. Злое. Унизительное. Он… я… смеялся над этим стариком? Радовался, что тот «ртом ловил мух»? Какое-то мелкое, гаденькое злорадство. Как пацаненок, который поднасрал учителю. Сердце – не стучит, а сжимается. Комок. Горячий комок стыда и… омерзения. Кто этот урод, который так радуется? Кто этот мелкий пакостник? Это… это я? Листаю дальше. Не могу остановиться. Как ковыряешь гнойник. Сообщение от меня (вчера, 18:15): »Представляешь, эта дура Олькина (помнишь, сисястая ботаничка?) опять за свою хуйню цеплялась! Типа «недостаточно проработана методология»! А я ей такую дичь в ответ ввернул про ее диссер про ебучих инфузорий! Она аж заплакала, блядь! АХАХА! Сисястая дура! Зато все пацаны ржали! Эх, жаль, тебя не было, оценил бы!» «Сисястая дура». «Заплакала». «Все пацаны ржали». Я… я унизил девчонку? На защите? Ради смеха? Ради того, чтобы «пацаны ржали»? Во рту – вкус рвоты. Настоящей. Я сглотнул судорожно. Желчь жжет горло. Этот… этот мразотный, самодовольный хам… Это я? Как? За что? Зачем? Лицо горит огнем. Не от похмелья. От позора. От осознания, что я – говно. Настоящее, вонючее, человеческое говно. Которое радуется чужим слезам. Сообщение от меня (вчера, 18:45): »Ну, Крют, диплом – полная хуйня, конечно, но комиссия схавала! Главное – процесс! А процесс – это бухло! Я вчера уже начал, блядь! Пол-литра чистой, два энергоза вмазал, три чашки кофеища! И как огурчик! Ну, почти! Защитился же! Значит, рецепт бомбовый! Сегодня продолжим! Намешаю тебе такой коктейль, что «Старый Ворон» взлетит, ахаха! Только бы не забыть, где встреча... Ладно, пишу: Чистые пруды, «Старый Ворон», 20:00. Ты уж приди, братишка, отметим мой триумф ебучих масштабов!» Вот он. Адрес. Название. «Чистые пруды, «Старый Ворон», 20:00». Оно здесь. Прямо тут. Но я его не вижу? Или видел, но не зацепился? Потому что… Потому что все внимание сожрало другое. «Диплом – полная хуйня». Я так написал? О своей работе? О том, над чем, наверное, годами пахал? «Полная хуйня». Цинично. Презрительно. Как о мусоре. И… «вчера уже начал». Пол-литра чистой. Два энергетика. Три чашки кофе. Вчера. Значит, это… это причина? Этот ебаный «рецепт бомбовый»? Коктейль, который привел меня сюда? В этот болотный ад амнезии и галлюцинаций? Я сам. Собственноручно. Накачал себя этой хуйней до состояния овоща. И хвастался этим. «Как огурчик!». А сейчас я – не огурец. Я – размазанный по асфальту помидор. Тошнотворный. Гнилой. И триумф? «Триумф ебучих масштабов»? Какой триумф, если диплом – «полная хуйня»? Если я унижал стариков и доводил девчонку до слез? Если единственное, что я умею – это лить в себя дешевое пойло и энергетики, пока не отключусь? Где этот триумф? Где этот «гений»? Нет его. Есть только вот это. Дрожащее, больное, пустое тело в болоте. И экран телефона, где черным по белому написано, что я – говно. Самовлюбленное, жестокое, пьяное, тупое говно. Хваставшееся тем, что оно – говно. «Где я, настоящий?» Мысль вырывается стоном. Громко. Я сказал? Или подумал? Не важно. Кто этот «настоящий»? Тот, кто сидит в болоте? Или тот, кто писал эти визгливые, надутые, гадкие сообщения? Или тощий скелет в витрине? Или жирный шар? Или пустая мантия? Где он? Существует ли он вообще? Или «настоящий» – это и есть вот этот конгломерат понтов, нытья, злорадства и саморазрушения? Этот Велемир Туров? Мерзкий. Отвратительный. Мелкий. Как я мог так жить? Как я мог быть таким? Я не хочу быть им! Я не знаю, кем быть! Но быть ЭТИМ – невозможно. Физически невозможно. Сердце колотится где-то в горле, но не от страха. От омерзения. К себе. Глубже, чем тошнота от похмелья. Это омерзение к самой сути. К тому, что я прочел. К тому, что я, оказывается, из себя представляю. Гавриил… Поиски бара… «Старый Ворон»… Все это отходит. Отдаляется. Как сквозь толстую, мутную стеклянную стену. Какая разница, где бар? Какая разница, найду я его или нет? Чтобы что? Чтобы показать Гавриилу ЭТО? Эту дрожащую размазню? Чтобы он увидел воочию результат «бомбового рецепта»? Чтобы он прочел в моих глазах то омерзение, которое я испытываю к самому себе? К тому фантому, которым я был вчера? Которым, наверное, все еще являюсь? Нет. Не могу. Не хочу. Пусть лучше я сгину здесь. В болоте. Чтобы никто не видел этого позора. Я поднимаю голову. Сквозь пелену слез (когда я заплакал?), сквозь боль в глазах. И вижу. Город… он рушится. Не просто дышит или смотрит. Он падает. Здания. Огромные, серые громадины по обеим сторонам улицы. Они медленно, неумолимо наклоняются. Кренятся в мою сторону. Как гигантские корабли, потерявшие остойчивость. Вот одно – уже под углом в 30 градусов. Окна – черные провалы. Оно вот-вот рухнет. Придавит. Размажет. Вот другое – кренится в другую сторону. Весь мир – на падающем карточном домике. И небо… Небо не серое. Оно – ядовито-фиолетовое. Как синяк. Как огромный, гниющий синяк на лице планеты. Лиловые, зловещие полосы. Ни облаков. Только эта мертвенная, химическая фиолетовость, нависающая низко-низко. Давящая. И это… это логично. Совершенно логично. Мир рушится, потому что рухнул я. Потому что не осталось ничего настоящего. Ни диплома (хуйня). Ни триумфа (фарс). Ни дружбы (что скажет Гавриил?). Ни даже меня самого. Только позор. Только омерзение. Только цифровой след говна и физическое болото под ногами. Здания падают. Небо – синяк. А я стою посреди этого. Воняющий. Трясущийся. Пустой. Или полный? Полный ненависти к самому себе. К Велемиру Турову. К этому имени. К этой оболочке. К этой жизни, которая свелась к пьяному визгу в мессенджере и химическому аду в черепе. «Кто я?» – снова стон. Без ответа. Только гул нарастающего падения камня. Только хлюпанье болота, поднимающегося уже до колен. Только ядовитое фиолетовое небо, давящее сверху. И телефон в руке – тяжелый, горячий, с экраном, где навсегда застыли слова того, кого я презираю больше всего на свете. Себя вчерашнего. И, возможно, себя сегодняшнего. Ибо где грань? Кто настоящий? Может, никто? Может, настоящий – это вот этот момент? Этот распад? Это падение? Физическое? Метафизическое? Не важно. Падай, город. Падай на меня. Раздави. Завали. Сотри. Чтобы не видеть. Чтобы не помнить. Чтобы не быть.