Путь пожирающего разума

Фиолетовое небо давит. Тяжелое, ядовитое, как гнилая слива. Здания – они не рухнули. Не до конца. Они замерли в этом неестественном, пиздецовом наклоне. Застывшие волны каменного цунами, готовые обрушиться в любую секунду. Я иду. Сквозь них. Вернее, по каньону между ними. Ноги все еще в болоте? Нет. Болото… оно как будто высохло. Впиталось. Оставило после себя липкий, серый пепел на сапогах, на брюках, на душе. Пепел стыда. Пепел омерзения. Я иду, но не к «Ворону». Куда? Без понятия. Просто от. От себя. От того ублюдка в переписке. От этого падающего города. Ноги сами несут. По переулкам. Переулки. Знакомые? Незнакомые? Хуй его знает. Вот вывеска: «Переулок Просвещения». Звучит… нормально? Но буквы кривые. «Просвещения» читается как «Просранца». Или мне кажется? Следующий: «Тупик Верных Друзей». Тупик – точно. Но «Верных Друзей»? Странно. Не помню такого. А вот «Скотопрогонная улица» – вот это да, знакомо! Рядом с общагой было. Или… или нет? Пустота. Названия мелькают, как таблички в сумасшедшем доме: то знакомый кусок, то явный бред. «Проспект Разбитых Сердец». «Аллея Промотанных Шансов». «Бульвар Пиздеца». Последнее, кажется, самое точное. Я на Бульваре Пиздеца. Иду. Шаркая подошвами по серому пеплу бывшего болота. Телефон. Он все еще в руке. Липкий от пота. Тяжелый. Как гиря. Но я не могу его бросить. Он – единственное, что связывает меня с… с чем? С тем говном, которым я был? Да. Но может, там… может, там есть что-то еще? Кусок нормального? Человеческого? Не хвастовства, не нытья, не гадости? Надо копать. Глубже. В старую переписку. Может, там я найду… себя? Настоящего? Хотя бы след. Хотя бы тень человека, а не этого ебаного клоуна-подонка. Включаю. Свет – нож в глаза. Мессенджер. Гавриил. Не вчера. Не позавчера. Глубже. Год назад? Два? Листаю. Пальцы дрожат. Глаза слезятся от напряжения и боли. Вылавливаю фрагменты. Осколки прошлого. Осколки того, кем я был. Сообщение от меня (2 года назад?): »Гавр, все, братан, я созрел! Кидаю эту контору – полный отстой! Иду в свободное плавание! Буду фрилансить, делать сайты! Через год – своя студия! Мамке обещал – куплю ей домик в деревне, блядь! Смотри!» Свой бизнес. Студия. Домик мамке. Обещал. Где оно? Где этот бизнес? Где домик? Что я сделал за два года? Пиздел? Пил? Защитил «полную хуйню»? Обещания. Воздух. Пиздеж. Мамка… Мама. Имя. Больно. Лицо? Не помню. Только стыд. Жгучий. Я – пиздабол. Несостоявшийся. Обманщик. Своей же матери. Удар. Первый. По тому шаткому образу «нормального», который пытался собраться из пепла. Листаю дальше. Жажду боли? Наверное. Мазохист ебаный. Сообщение от меня (1.5 года назад?): »Крют, представляешь, эта дура Танька (ну, с работы, помнишь?) оказалась не такой дурой. Нашла мою переписку с Ленкой из маркетинга. Ну, где я про нее писал, что она как теплый ротик и все дела… Ну бля, Танька офигела! Реву! Ор! Я типа «да ладно, шутка же!». А она: «Предатель, мразь!» и уволилась! Ахах! Зато с Ленкой теперь реально клево трахаемся! Иногда полезно поднасрать, да?» «Теплый ротик». «Предатель, мразь!». «Трахаемся». Я… я предал одну девчонку ради другой? Насрал ей в душу? Радовался этому? Использовал Ленку… просто как «теплый ротик»? И хвастался этим Гавриилу? Кто я? Сука подзаборная? Мразь конченная? Сердце не бьется – оно скручено в тугой, болезненный комок. Во рту – вкус гари. Пепел. Пепел от сожженных мостов. От разрушенных доверий. Еще удар. Сильнее. Образ «нормального» трещит по швам. Остается… что? Подонок. Самодовольный, похотливый подонок. Сообщение от меня (год назад?): »Гавриил, пиздец, брат. Деньги кончились. Совсем. До зп еще неделя. Занять негде – всем должен. Родичи опять срач устроили, что я бездельник. Чувствую себя дерьмом. Может, скинешь тысяч пять? Очень надо. Очень. Верну как только…» «Должен». «Бездельник». «Чувствую себя дерьмом». «Скинешь?» Нытье. Унизительное попрошайничество. После всех этих понтов про бизнес и «теплые ротики». Финансовая тряпка. Должок. Обуза. Для всех. Для родителей. Для друзей. Гавриил скинул? Наверное. А я вернул? Хуй знает. Не помню. Скорее всего – нет. Просрал. На бухло? На «Ленкины теплые ротики»? На ебучие энергетики? Еще удар. Прямо в солнечное сплетение. Теперь я не только пиздабол и подонок, но и нищий должник. Ничтожество. Сообщение от меня (8 месяцев назад?): »Крют, слушай, прикинь, у Славки (ну, моего соседа по общаге) на столе лежала купюра. Тыща. Ну, я и прихуярил. А он потом ищет, орет. Я типа не в курсе. А сам думаю – лох, сам виноват, оставлять нельзя было! Ахах! На пиво хватит!» Воровство. У соседа. У «друга»? У знакомого. Тысяча. На пиво. И гордость. «Лох, сам виноват!». Я – вор. Мелкий, подлый вор. Радующийся чужой потере. Пьющий на украденное. Гад. Полное, законченное, беспросветное говно. Последний удар. Тот хлипкий образ, что пытался собраться – рассыпался. Окончательно. Бесповоротно. Осталась только черная, липкая дыра. И осознание. Я – мусор. Мысль. Четкая. Холодная. Как лезвие бритвы. Не эмоция. Не крик. Констатация факта. Я – мусор. Отброс. Никчемная, вонючая, бесполезная хуйня. Пиздабол. Подонок. Нищий. Вор. Нытик. Хам. Самоуверенный дебил. Слабая тряпка. Все это – во мне. В переписке. Черным по белому. Доказательства. Приговор. Зачем такой жить? Вопрос. Простой. Страшный. Логичный. Как дважды два. Зачем? Чтобы дальше пиздеть? Воровать? Унижать? Ныть? Пить эту ебаную жижу до потери пульса и памяти? Чтобы Гавриил видел ЭТО? Чтобы мама? Чтобы эти «Таньки» и «Ленки»? Чтобы мир? Нет. Лучше… конец. Просто конец. Тишина. Покой. Никаких обязательств. Никакого стыда. Никакого омерзения к самому себе. Город реагирует. Фиолетовое небо сгущается до чернильной черноты. Воздух становится густым, едким. И тени… Тени оживают. Не те щупальца от прохожих. Другие. Из-под земли. Из канализационных люков. Черные, маслянистые, липкие сгустки. Они выползают. Шипят. Пахнут гнилью, бензином и дерьмом. Как я. Они тянутся к моим ногам. Обвивают лодыжки. Холодные. Мерзкие. Цепкие. Как смола. Я пытаюсь шагнуть – тяжело. Они держат. Тянут вниз. К люку. В черноту. В подземку. В канализацию. Туда, где место мусору. «Мусор…» – шипит одна тень, обвиваясь вокруг икры. «Отброс…» – булькает другая, цепляясь за подошву. «Сдохни…» – шелестит хор из всех люков вокруг. Я не боюсь. Почти. Это… логично. Город выворачивает наружу свое нутро. Свои нечистоты. Чтобы принять меня. Родного. Иду дальше. Тяжело. Тени-нечистоты висят гирями. Пепел скрипит на зубах. Вижу лужу. Большую. Посреди переулка. Темную. Маслянистую. Подхожу. Заглядываю. Вместо отражения неба – четкая картина. Как в зеркале. Только это не я. Или я? Висит человек. На фоне Кремля. На фоне Спасской башни. Висит на какой-то трубе. Лицо – синее. Одутловатое. Язык – вывалился. Глаза – выпученные, остекленевшие. Это я. Велемир Туров. Повесившийся. Уже мертвый. Окончательно. Безвозвратно. И это… это не страшно. Это – решение. Четкое. Ясное. Как та мысль: «Я – мусор». Повеситься. На трубе. На фоне Кремля. Чтобы все видели. Какой я мусор. Или чтобы не видели? Чтобы просто… перестать. Смотрю в лужу-зеркало. В лицо того, висящего. Синее. Мертвое. Без стыда. Без боли. Без этих ебаных сообщений в голове. Без этого омерзения. Покой. «Да…» – выдыхаю я. Не свое слово. Слово теней. Слово города. Слово той синей хари в луже. – «Да». Тени из люков липнут выше. До колен. До бедер. Тянут сильнее. К люку. К темноте. А я смотрю на висящего в луже. И понимаю: это не галлюцинация. Это – инструкция. Четкая. Понятная. Осталось найти трубу. И веревку. Или ремень. Или просто… перестать дергаться. Дать теням утянуть в люк. В канализацию. На свалку. Где место такому мусору, как я. Велемир Туров. Окончательный. Бесповоротный. Мусор.