Путь пожирающего разума

«Да». Слово висит в воздухе. Твердое. Холодное. Как камень. Как та труба, на которой висит синяя харя в луже. Моя харя. »Да». Кончить. Перестать быть этим мусором. Перестать чувствовать этот стыд, эту гниль внутри, этот пепел на языке. Перестать видеть эти искаженные рожи в витринах, слышать шепот марионеток, чувствовать липкую мерзость теней на ногах. Тени-нечистоты. Они тут. Реальные. Не галлюцинация. Не бред. Реальные. Холодные, черные, маслянистые сгустки, выползшие из люков. Они обвили ноги уже до колен. Липнут. Тянут вниз. К темноте. К тишине. К концу. Шипят: «Мусор… Отброс… Сдохни… Легко… Просто перестань…» Их голоса – скрип ржавых труб, бульканье стоков, шелест крыс в подполье. Знакомо. Родно. Как мой внутренний голос последние часы. Я сделал шаг. К люку. Ближайшему. Его черная пасть дышит зловонием – бензин, гниль, дерьмо. Моя стихия. Место мусора. Еще шаг. Тени ликуют. Обвиваются выше. Холод проникает сквозь ткань, леденит кожу. Еще шаг. До люка три метра. Рука сама тянется к ремню. Мысль кристально ясна: Снять. Обмотать трубу. Перекинуть. Петля. Шаг в пустоту. Или просто нырнуть в люк. Утонуть в дерьме. Конец. «Да». – повторяю я шепотом теней. И вдруг – СТРАХ. Дикий. Животный. Первобытный. Как током бьет по позвоночнику. Не от люка. Не от теней. От этой ясности. От этого »Да». От осознания, что я вот-вот ЭТО сделаю. На самом деле. Физически. Перестану быть. Навсегда. Тело сковывает ледяной спазм. Не от холода тени – от ужаса перед Небытием. Я останавливаюсь. Резко. Так резко, что чуть не падаю. Прислоняюсь спиной к стене. Ледяной. Шершавой. Реальной. Опираюсь. Дышу. Вернее, пытаюсь. Воздух не идет. Горло сжато тисками паники. Сердце – тот бешеный молот – замирает на долю секунды, а потом выстреливает бешеной очередью: БУМ-БУМ-БУМ-БУМ! Больно! В груди, в висках, в зубах! Голова кружится, мир плывет волнами. Физически пиздец как плохо. Тошнит. Хочется сдохнуть просто от этого – от слабости, от боли, от тошноты. Но это сдохнуть – другое. Окончательное. Тени шипят злее: «Трус! Слабая тряпка! Мусор и трус!» Они тянут сильнее. Обвивают бедра. Липнут к животу. Холод ползет к сердцу. »ДА!» – ору я внутри себя на их шипение. Но тело не слушается. Оно приковано к ледяной стене страхом. Страхом перед Тем Самым Шагом. Гавриил. Имя всплывает. Не как спасательный круг. Как последний гвоздь. В крышку гроба? Или… или как крюк? За который можно зацепиться? В этой черной пустоте, где только стыд, омерзение и страх перед петлей – вдруг всплывает это имя. Гавриил Крютов. Телефон. Он все еще в руке. Липкий. Горячий. Я почти забыл про него. Тени тянут руки вниз, к люку. Но я поднимаю его. С нечеловеческим усилием. Как гирю в сто кило. Экран. Черный. Включаю. Вспышка света – ослепляет, режет мозг. Шипение в ушах сливается с шипением теней: «Не надо! Выбрось! Он тебе враг! Он знает! Он видел твое дерьмо!» Мессенджер. Гавриил. Чат. Я не ищу адрес. Я ищу… что? Спасение? Оправдание? Подтверждение, что я не только мусор? Листаю. Бессистемно. Отчаянно. Сквозь боль в глазах, сквозь пляшущие буквы, сквозь шипение в голове и на ногах. Сообщение от меня (невесть когда): »... и потом этот ублюдок начал орать, а я ему...» Прокручиваю. Мимо. Дерьмо. Сообщение от меня: »... чувствую себя полным говном, Гавр, просто...» Прокручиваю. Нытье. Сообщение от Гавриила (год назад?): »Веля, не парься насчет той работы. Ты же умнее этих козлов в десять раз. Щас хреново, но прорвемся. Помнишь, как мы на первой сессии того препода-козла троллили? Ахах! Класс же было! Держись, братишка. Не вешай нос.» «Братишка». Слово. Простое. «Не вешай нос». И… «помнишь»? Помню? Нет. Не помню. Ни препода-козла, ни троллинга. Пустота. Но тон. Теплый. Дружеский. Поддерживающий. Не как в моих визгах. Не как в моем нытье. И… «братишка». В груди что-то дрогнуло. Смутное. Теплое. Как уголек в пепле. Маленький. Еле живой. Сообщение от меня (еще раньше): »Гавр, спасибо, что выслушал вчера. Реально помог. Я как последний олух, но ты не послал. Спасибо, братан.»Я? Благодарный? Назвавший себя «олухом» без злости? Адресовавший кому-то «спасибо»? «Братан». Еще одно теплое слово. От меня? К нему? Значит… значит было что-то? Не только дерьмо? Не только воровство, хамство и нытье? Была… благодарность? Признание? Сообщение от Гавриила (давно): »Туров, ты долбоеб, конечно, но свой долбоеб. Завтра в 10 у «Гнома», без опозданий, вытаскивать твою пьяную жопу из очередной ямы. И водку бери свою, дерьмовую, я свою пить не буду.» «Свой долбоеб». «Вытаскивать твою пьяную жопу». Грубо. Но… без злобы. С долей… привычной усталости? Заботы? «Свой». Ключевое слово. Я – «свой». Даже когда «долбоеб». Даже когда в яме. Он вытаскивал? Не раз? Значит… я был в ямах. Он вытаскивал. И… шел еще раз. Значит, было за что? Было что-то, кроме мусора? Уголек в груди разгорается. Слабо. Но теплее. Тени на ногах шипят яростнее: «Он презирает тебя! Он терпит! Он знает, какой ты мусор!» Но я чувствую это тепло. Смутное. Далекое. Как эхо из другой жизни. Гавриил. Не просто имя. Человек. Который называл «братишкой». Который писал «держись». Который вытаскивал из ям. Который… знает. Знает все. Весь мой пиздец. Весь мусор. И… и все равно был рядом? Иногда? Когда я не был совсем уж тварью? Он знает, кто я на самом деле. Мысль. Тоненькая. Как паутинка. Но крепкая. Пробивается сквозь шипение, сквозь боль, сквозь холод тени на животе. Он знает. Он видел и дерьмо, и… может, что-то еще? Что-то, чего я не помню? Что-то, что не отражено в этих проклятых сообщениях? Что-то человеческое? Настоящее? Не искаженное похмельем, амнезией, самоуничтожением? Найди Гаврилу. Шепчу сам себе. Шепот еле слышный, перебиваемый ревом сердца и воем в ушах. Найди. И все станет понятно. Он скажет. Он знает. Он – единственная константа. В этом рушащемся мире наклонных зданий, под фиолетово-черным небом, среди шипящих из люков нечистот. Он – точка отсчета. Если я найду его, я пойму. Пойму, кто я. Мусор? Или… или что-то большее? Или хотя бы – почему он терпел это все? Зачем? Тепло в груди – слабое, но – толкает. Я отрываюсь от ледяной стены. С усилием, как отдирая пластырь с раны. Тени на ногах вопят: «Нет! Останься! Сдохни с нами!» Они тянут вниз, к люку. Но я делаю шаг. От люка. Прочь. Вверх по переулку. Тени скрипят, сопротивляются, но я тащу их за собой, как кандалы. Холодно. Страшно. Но надо найти Гаврилу. Телефон. Опять. Надо уточнить. Где? Чистые пруды. «Старый Ворон». Но я забыл название. Опять. Стирается. Как все. Надо найти в переписке. Включаю. Свет – пытка. Мессенджер. Гавриил. Чат. Поиск. Маленькая лупа. Тыкаю. Клавиатура. Буквы прыгают. Вбиваю: «бар». Море сообщений. Не то. «Встреча». Опять много. «Праздник». Тоже. Шум в ушах нарастает. Не шипение – теперь это гул. Гул тысячи разъяренных пчел. Ж-ж-жжжж! В висках, в затылке. Мешает думать. Мешает видеть. Листаю результаты поиска. Вижу свои сообщения. «...в баре у Гавриила...» «...встретимся у бара...» «...на празднике в...» И часто. Очень часто. Мелькает слово. Короткое. На «С». «Ст...» «Ст...» «Старый»? Да, «Старый». А потом... «В...» «В...» «Ворон»? «Ворона»? Буквы «р» и «н» снова сплетаются в клубок. «СтарВрон». «СтарыйВрон». Не читается! Пчелы жужжат громче. Голова вот-вот лопнет. »СТАРЫЙ ВОРОН!» – ору я в пустоту, но в ушах только ж-ж-жжжж! И пляшущие буквы. Садовое кольцо. Мысль. Всплывает из глубин. Не от переписки. Из смутной памяти. Садовое кольцо. Центр. Там... там где-то рядом? Чистые пруды? Или нет? Не уверен. Но кажется. Кажется, что бар был где-то там. Улицы шире. Метро. Легче сориентироваться. Надежда? Или отчаяние? Не важно. Надо двигаться. Туда. К Садовому. Разворачиваюсь. Тени на ногах воют, цепляются за каждую неровность асфальта, который снова стал колыхаться, как болото. Но я иду. Прочь от люка. Прочь от синей хари в луже. Навстречу гулу пчел, фиолетовому небу, наклонным зданиям и... и призрачной надежде, что Гавриил Крютов знает ответ. Знает, кто я. Настоящий. Или... или хотя бы объяснит, почему я не сдох вчера. Почему стоит идти дальше. Хотя бы до «Старого Врона». Какого-то черта. Иду. Таща за собой гири стыда, омерзения и шипящих канализационных теней. К Садовому кольцу. К последнему, может быть, ориентиру. К последнему, может быть, другу. К последней, может быть, правде.