Путь пожирающего разума

Садовое кольцо. Или что-то его имитирующее. Широкая улица. Река машин. Рев моторов сливается с гулом пчел в голове в один сплошной, давящий вой. ЖЖЖЖЖЖ-РРРРРРРР! Как будто гигантская бензопила режет мир пополам. А я – посередине. Людей больше. Куда больше. Они – поток. Темные, стремительные фигуры. И я – валун посреди потока. Они обтекают. Левый фланг. Правый. Не касаясь. Но чувствую. Чувствую их взгляды. Краем глаза. Быстрые. Оценивающие. Осуждающие. «Посмотри на него, Лен,» – фыркает дамская сумочка на плече проходящей женщины. Голосок противный, писклявый. «Весь в грязи, трясется, как алкаш последний. Фу. И запашок...» Я вздрагиваю. Сумочка? Сумочка сказала? Галлюцинация. Конечно. Но... слишком четко. «Ну и видок,» – басит урна у обочины, мимо которой я еле плетусь. Чугунная, с окурками. «Опять, наверное, в говне своем увяз. Как вчера. Помнишь, как его тошнило на меня? Неблагодарный.» Тени из люков еще тут. До колен. Тяжелые, липкие, холодные. Они шипят свое: «Мусор... Отброс...» Но теперь их шипение смешивается с голосами города. Города, который видит. И комментирует. С едкой, кринжовой издевкой. «Шагом марш, алкаш!» – рявкает светофор, мигая красным человечком прямо перед моим лицом. «Задержал всех! Вечно ты задерживаешь! Вечно в своем унылом дерьме копаешься!» Я останавливаюсь. Красный. Машины ревут. Люди толкаются сзади. Осуждающе. «Тормоз,» – шепчет асфальт под моими ногами. «Полный тормоз. Стоять умеешь? Только стоять и умеешь. И ныть.» Мне физически плохо. Сердце колотится, как сумасшедший в клетке, пытаясь вырваться через ребра. Голова – болит так, что кажется, вот-вот лопнет, и мозги вытекут вместе с этой липкой, серой жижей стыда. Тени на ногах тянут вниз. Город орет. Люди смотрят. Я – чуждый. Абсолютно. Пятно позора на этом ядовито-фиолетовом, наклоненном полотне Москвы. Телефон. Последнее прибежище. Последняя попытка найти хоть что-то... не такое. Гавриил. Его голос в переписке. Теплый. Человеческий. Включаю. Экран – ослепляет, как сварка. Мессенджер. Гавриил. Чат. Листаю наугад. Не вчера. Не позавчера. Недели две назад? Поздно ночью. Вижу блок. Длинный. Очень длинный. От меня. Много сообщений подряд. Пьяный ночной поток сознания. Надеюсь... на что? На поддержку? На мудрость? Хуй там. Читаю. Сквозь боль в глазах, сквозь пляшущие буквы, сквозь гул пчел и рев машин, сквозь шипение теней и ехидные комментарии урн. Сообщение от меня (2:47 ночи, 17 дней назад): »Гавр... ты спишь? Наверное, спишь. А я нет. Не могу. Опять. В голове... как будто черви. Гадкие. Ползучие. Воспоминания. Помнишь, в школе? Петров... этот жирный уебан... он меня в туалете... раздел догола... и запер... а потом привел Катьку... ту, которая мне нравилась... и она смеялась... смеялась, Гавр... а я стоял... голый... мелкий... жалкий... как червяк... И сейчас... вот так же. Жалкий червяк. Никому не нужный. Даже самому себе. Зачем я? Просто... мусор. Который дышит. И мучается.» Слова. Живые. Голые. Больные. Описание унижения. Детского. Глубокого. Я чувствую... что? Стыд? Да. Жгучий. За того мальчика. Но не сочувствие. Презрение. »Слабак,» – шипит мысль. «Мелкий. Нытик. Двадцать лет прошло, а он все ноет. Как тряпка. Не смог дать сдачи. Не смог забыть. Просто сгнивает в этом воспоминании. Урод духовный.» «Оооо, вспомнил детство!» – закатывается смехом граффити дракона на стене дома напротив. Дракон корчится, его нарисованные глаза слезятся от хохота. «Голенький червячок! Ахахаха! До сих пор плачет!» Асфальт под ногами становится... липким. Не от грязи. От влаги. Прозрачной. Слез? Моих? Я не плачу. Или плачу? Не чувствую. Но асфальт – мокрый. Липкий. И он булькает: «Опять слезы? Серьезно? Нюня! Насмешил! Посмотри на себя – взрослый мужик, а ревешь как сопляк-неудачник!» Следующее сообщение (2:53 ночи): »И работа... эта ебаная работа... Начальник – козел. Ты же знаешь. Сегодня опять орал. За что? За ерунду. А я... я стоял. Молчал. Как тот голый ублюдок в школьном туалете. Опять. Ничего не изменилось. Все та же тряпка. Все тот же страх. Все та же никчемность. Я не могу, Гавр. Не могу так жить. Страшно. Будущее... как черная дыра. Пустота. Боль. Я не хочу. Выпью еще. Может, усну. Или не проснусь. Лучше.» «ТРЯПКА!» – орет во мне голос. Не мой. Чужой. Омерзительный. Голос того, кто презирает нытика в переписке. «Ты и сейчас тряпка! Стоишь тут, ревешь в асфальт, а мир тебя презирает! И правильно! Кому нужен такой сопляк?» «Слышал, слышал!» – визжит фонарный столб, под которым я замер. «Тряпка! Начальнику в глаза посмотреть не может! Ахаха! Наш герой! Вся улица знает, какой ты храбрый!» Столб гнется, как от смеха, его свет мигает насмешливо. Еще сообщение (3:01 ночи): »Иногда думаю... просто уйти. Тихим вечером. Куда-нибудь на мост. И... шагнуть. Тишина. Покой. Никакого страха. Никакого стыда. Никакой этой вечной никчемности. Просто... темнота. Холодная. Тихая. Как в детстве, когда мама выключала свет и пела... ах да, мама... она ведь тоже... она говорила... что я... что я не оправдал... что я...» Сообщение обрывается. Не дописано. Наверное, отключился. Или вырвало. Но смысл ясен. Опять нытье. Опять слабость. Опять мысли о конце. Как сейчас. Только сейчас они – четкие, холодные. А тогда – пьяные, слезливые, жалкие. «Плакса-вакса!» – поет рекламный щит с огромным смайликом. Смайлик корчит рожу, из его глаз текут нарисованные слезы. «Хнык-хнык! Мамочка не любит! Начальник обидел! Аааа, помогите! Утоплюсь!» Голос щита – как у дешевого клоуна, кринжовый, пронзительный. Я чувствую глубочайшее, тошнотворное презрение. К тому, кто писал эти сообщения. К этому духовному уроду. К этому вечному нытику, этому плаксивому, забитому тюфяку, который видит выход только в бутылке или в прыжке с моста. Слабак. Тряпка. Ничтожество. Его слова – не крик боли. Это вопли духовного калеки. Уродца. «В точку!» – булькает асфальт, покрытый уже целой лужей «моих» слез. «Полный ничтожный урод! Сопли размазывает! Посмотри на него, народ! Цирк уродов! Главный клоун – Велемир Сопляков!» Тени на ногах ликуют: «Да! Да! Он прав! Ты – урод! Ты – сопля! Ты – ничто! Сдохни! Сдохни сейчас же! Очисти мир от своего нытья!» Желание. Острое. Физическое. Уничтожить источник стыда. Уничтожить этого нытика, этого плаксу, этого духовного урода, который осмелился быть мной. Чья жалкая, слезливая суть теперь выставлена напоказ говорящим городом. Чьи слова, прочитанные сейчас, в полубреду, кажутся самым отвратительным, что я видел. Хуже воровства. Хуже хамства. Эта слабость. Эта вечная, размазанная, плаксивая слабость. «Давай, герой!» – подначивает урна. «В мене прыгай! Я тебя приму! Вместе с твоими соплями!» «Или под машину!» – орет светофор, мигая зеленым, выпуская рев машин. «Быстро! Эффектно! И никаких больше слез!» «Нет!» – шипит тень. «В люк! Ко мне! В тишину! В дерьмо! Твое место!» Я сжимаю телефон так, что трещит стекло. Хочется разбить его. Разбить эти сообщения. Разбить этого плаксивого ублюдка, который их написал. Разбить себя. Здесь. Сейчас. Прямо на этом асфальте, который смеется над моими слезами. Чтобы город видел. Чтобы эти урны, фонари, щиты видели конец. Чтобы они заткнулись. Навсегда. Я поднимаю голову. Фиолетово-черное небо давит. Наклонные здания смеются, покачиваясь. Поток людей обтекает, не глядя, но я чувствую их мысленные плевки. Асфальт липкий от слез – моих или его выдумки, не важно. Тени тянут вниз. А телефон в руке – раскаленный кусок позора, на экране которого застыл вопль духовного урода: «Зачем я? Просто... мусор...» Да. Мысль снова кристально ясна, как лезвие. Мусор. Но не тот, что бахвалился или воровал. Мусор слезливый. Мусор-нытик. Самый мерзкий сорт. Его надо уничтожить в первую очередь. Стереть. Чтобы даже следа не осталось. Чтобы город заткнулся. Чтобы стыд кончился. Сейчас.