Путь пожирающего разума

Разбить. Надо разбить. Телефон. Себя. Этого нытика в переписке. Всех. Разбить вдребезги. Рука сжимает хлипкий пластик так, что пальцы белеют. Слышу хруст. Не стекла экрана – пока нет. Своих же костяшек. Боль. Острая. Яркая. Хорошая. Настоящая. Не то что этот липкий стыд, эта размазанная тошнота от самого себя. «Оооо, завелся наш плакса!» – визжит фонарь над головой, мигая желтым, как подвыпивший глаз. «Смотрите-ка, кулачки сжал! Как в том сообщении про школу? Помнишь? 'Я стоял... жалкий... как червяк...' Ахаха! Только теперь червяк злится!» «Давай, червячок!» – поддакивает урна у тротуара, ее чугунное брюхо дрожит от смеха. «Разбей свой игрушечный телефон! Это все, на что ты способен? Разбить экран? Бедненький!» Тени на ногах шипят, обвивая икры холодными щупальцами: «Слабак. Всегда будешь слабаком. Сожми кулак – и разожми. Как всегда. Боишься.» Боюсь? Мысль – как искра в бензине. Нет. Не боюсь. Боялся – тот плаксивый урод в ночных сообщениях. Я... я сейчас другой? Или просто злее? Не важно. Надо... надо сделать что-то. Не стоять тут под смех фонарей и урн. Не позволять этому городу меня рвать на части своими кринжовыми подколками. Гавриил. Имя всплывает сквозь гул пчел (они теперь жужжат в ритме моего бешеного сердца). Позвонить. Просто позвонить. Не копаться в мерзости переписки. Услышать живой голос. Сейчас. Он скажет... что? Не знаю. Но скажет что-то. Реальное. В этом бреду. Телефон. Экран трещит под пальцами. Нашел контакт. Гавриил Крютов. Кнопка вызова. Зеленая трубочка. Дрожащий палец над ней. Как над спусковым крючком. Или над краем пропасти. «Опа!» – свистит ветер в ушах, но это не ветер. Это городской сквозняк с характером. «Звонит! Наш герой звонит! Дружбану! Тому самому, которому он два года ныл про свои сопли! Интересно, что он скажет? 'Гавр, я опять плачу, приди меня успокой'? Ахаха!» «Ставлю бутылку, что не возьмет трубку!» – булькает асфальт под ногами, все еще липкий от воображаемых слез. «Кто захочет говорить с таким унылым говном?» Заткнись! – ору я внутри. И тыкаю пальцем. Зеленая иконка. Вызов. Подношу трясущийся агрегат к уху. Долгие гудки. Ту-ту... Ту-ту... Ту-ту... Каждый гудок – удар молотком по виску. Ту-ту... Пчелы жужжат громче. Ту-ту... Фонарь мигает насмешливо. Ту-ту... Урна хихикает. Ту-ту... Тени ползут выше, к коленям, холодные, как могила. Ту-ту... Я стою посреди улицы, идиот с телефоном у уха, а люди – марионетки с каменными лицами – обходят меня стороной, бросая короткие, колючие взгляды. «Смотрите, звонит!» – шепчет чья-то дорогая кожаная сумка. «Наверное, мамочке. Плакаться.» «Или в скорую,» – фыркает модный кроссовок молодого типа. «Потому что щас блеванет.» Ту-ту... Ту-ту... Бесконечность. Пустота на том конце. Гавриил... не берет. Почему? Занят? Спит? Или... или видит входящий – «Велемир Туров» – и думает: «О, опять этот нытик. Хуй с ним, пусть помучается»? Как я думал о себе, читая переписку. «Бинго!» – орет рекламный щит с гигантским смайликом. Смайлик подмигивает мне, его нарисованная рука делает жест «лох». «Не взял! Кто ж захочет говорить с таким? Проще новую жизнь начать, чем твои сопли слушать!» Щелчок. Не гудки. Автоответчик. Голос. Гавриила? Да. Но... не настоящий. Записанный. Плоский. Далекий. Как из прошлой жизни. Чужой. «Ало. Гавриил. Оставь сообщение после писка. Или не оставляй. Как знаешь.» Коротко. Цинично? Или просто нейтрально? Не знаю. Знаю, что голос, который всегда был якорем, теперь звучит как голос робота. Холодным. Равнодушным. «Пищи, червяк!» – подначивает фонарь. «Оставь свою жалобную нытьё! Он потом послушает и поржёт!» Голос. Свой. Должен что-то сказать. Сейчас. Писк. «Гавриил... – голос. Мой голос. Виснет в воздухе. Хриплый. Сдавленный. Как у перепуганного ребенка. – Это я… Веля.» Пауза. Я слышу собственное хриплое дыхание в трубку. Ужасно. Жалко. Стыдно. «Я… я потерялся. – Лепечу. – Не помню… где мы встречаемся. Не помню… ничего. Перезвони… пожалуйста?» «Пожааалуйста!» – передразнивает урна, корчась от хохота. «Услышьте сиротку! Помогите бедняжке!» «Пожалуйста...» – повторяю я, уже шепотом, и вешаю трубку. Резко. Как будто она раскалена. Унижение. Горячее, липкое, как пот на спине. Унижение глубже, чем от переписки. Глубже, чем от витрин. Я только что показал всему миру, всему этому стебущемуся городу, свою полную, беспомощную жалкость. Вживую. В реальном времени. Тот нытик из сообщений – он здесь. Он – это я. Сейчас. И Гавриил это услышит. Или не услышит. И это еще хуже. Чувствую, как грязь стыда заливает меня с головой. Отворачиваюсь от потока людей, от насмешливых фонарей, упираюсь лбом во что-то холодное. Стекло. Витрина кафе. Большое, чистое. За ним – уютные столики, люди смеются, едят, пьют из красивых чашек. Мир нормальных людей. Которым не надо звонить с мольбой о помощи. И в этом стекле... Он. Не мое текущее, искаженное страхом и похмельем отражение. Нет. Оно статично. Как фотография. Как кадр из чужой жизни. Я. Но другой. Настоящий? Нет. Тот, кем я пытался казаться в своих напыщенных, хвастливых сообщениях. Тот «король сарказма», тот «гений», тот циник, что смеялся над «сисястыми дурами» и «стариками, ловящими мух». Он стоит там, за стеклом. Четкий. Ясный. Сытый. Ухоженный. В идеально сидящем дорогом пальто (не в моем помятом тряпье). Волосы уложены. Лицо – гладкое, довольное. И глаза... Холодные. Очень холодные. И усмешка. Циничная. Надменная. Он смотрит прямо на меня. На настоящего меня. Дрожащего, потного, в грязи, с тенями-щупальцами на ногах, прижатого лбом к стеклу. И в его взгляде – презрение. Чистое. Неразбавленное. Презрение к слабости. К жалкости. Ко мне. К этому дрожащему, потерянному, позорному существу по ту сторону стекла. Он – воплощение всех моих понтов, всей моей лживой бравады, всего того, за что я презирал себя в переписке. Он – маска. Красивая, холодная, жестокая маска, под которой всегда прятался тот самый плаксивый червяк. И теперь он смотрит на меня, на свое жалкое нутро, и презирает его. Так же, как я презирал. «Ну привет, говно,» – произносит его губы беззвучно, но я слышу. Ясно. В голове. Голос – мой, но холодный, как лед. «Посмотри на себя. Жалкая пародия. Ты думал, ты такой?» Он делает легкий жест рукой в дорогой перчатке, указывая на свой идеальный силуэт. «Я – такой. Успешный. Холодный. Сильный. А ты... ты – просто отброс, который я ношу внутри. И стыжусь.» «Оооо, двойничок!» – заливается урна. «Красавчик! Успешный бизнесмен! Не то что этот сопляк снаружи!» «Давай, настоящий Веля!» – орет фонарь. «Покажи этому нищеброду, кто тут главный!» «Убей его,» – шипит тень у моих ног, ползу к бедру. «Убей это жалкое отражение. Разбей стекло. Разбей его. Освободи нас.» Ненависть. Белая. Горячая. Как раскаленная сталь, вонзается в грудь. Не к себе-нытику. К нему. К этому двойнику. К этому воплощению лжи. К этому холодному, самодовольному ублюдку, который смотрит на меня сверху вниз. Он – корень всего! Он – причина! Он заставлял меня казаться тем, кем я не был! Он заставлял меня унижать других, чтобы скрыть свою слабость! Он заставлял меня ненавидеть себя за эту слабость! Он – фальшивая оболочка, под которой сгнивало настоящее, жалкое нутро! «Ты – никто,» – беззвучно шевелят губы его отражение, усмешка становится шире, циничнее. «Ты – мой позор. Мое грязное белье. Иди умри где-нибудь в канаве. Чтобы меня не позорить.» УБЕЙ. Мысль – не слово. Взрыв. Инстинкт. Чистая ярость. Рука с телефоном (еще не разбитым) сжимается в кулак. Сама. Мышцы напряглись, как тросы. Все тело – пружина. Цель – эта витрина. Это стекло. Это его самодовольная рожа за стеклом. Разбить! Разрезать! Уничтожить этот фальшивый образ! Стереть с лица земли этот символ моего вранья, моего самообмана, моей ничтожности! «Давай!» – ревут фонари, урны, асфальт, сливаясь в один кричащий хор. «Бей! Разбей его! Покажи этому ублюдку!» «Убей его!» – визжат тени, обвиваясь вокруг бедер, подталкивая меня вперед. Я отрываю лоб от холодного стекла. Отступаю на шаг. Готовлюсь к замаху. Весь мир сузился до этой витрины, до этого двойника-ублюдка, который смотрит на меня с ледяным презрением. Его усмешка – последняя капля. Последняя искра перед взрывом. Телефон в кулаке. Тяжелый. Твердый. Идеальный молот. Для этого стеклянного гроба, в котором замурован мой фальшивый двойник. Для этого символа всего, что я ненавижу в себе больше всего. Сейчас.