Его Царское Величество Дьявол

Альберу аккуратно, почти с благоговейной осторожностью, установил лежанку на переднее пассажирское сиденье, расправил мягкие бортики и проверил, достаточно ли удобно будет тому, кто сейчас, замернув в ожидании, сидел у него на руках. Потом, стараясь не делать резких движений, он пересадил Дьявола на приготовленное место — и с облегчением выдохнул, когда кот не стал вырываться, не попытался вцепиться когтями в обивку или исследовать салон с той настороженной паникой, которой Альберу втайне опасался. — Постарайся вести себя спокойно, хорошо? — произнёс он, наклоняясь к коту и заглядывая в его красно-карие глаза, в которых сейчас не читалось ни страха, ни беспокойства, только привычная, чуть отстранённая внимательность. — Мы просто доедем до офиса, это совсем недолго, там тебя никто не тронет, и вообще я буду рядом. Дьявол в ответ лишь коротко муркнул — глубоко, раскатисто, с той интонацией, которая за прошедшие дни успела стать для Альберу почти родной; в этом звуке не было ни согласия, ни протеста, скорее некое снисходительное принятие происходящего, словно кот говорил: «Хорошо, человек, я посмотрю, что из этого выйдет, но ответственность за последствия целиком и полностью на тебе». С минуту они просто смотрели друг на друга — Альберу, замерший в неловкой позе над пассажирским сиденьем, и Дьявол, неподвижно возлежавший на мягкой подушке с видом существа, которому по статусу положено не суетиться по пустякам. Потом Альберу выпрямился, обошёл машину, закинул в багажник объёмистые пакеты с кошачьим приданым — лежанкой на всякий случай, запасным лотком, кормом, игрушками и парой когтеточек, потому что он уже начал понимать, что предусмотреть всё невозможно, но попытаться стоит, — и наконец сел за руль. Пристегнувшись и заведя мотор, он снова протянул руку и осторожно погладил пушистый бок, просто чтобы убедиться, что кот всё ещё здесь, что ему комфортно и что его странный эксперимент с перевозкой живого существа на переднем сиденье не обернётся катастрофой. — Только не вздумай меня предавать, — тихо сказал он, и в голосе его неожиданно для него самого проскользнули нотки уязвимости, которую он привык прятать глубоко внутри, за многослойной бронёй дежурных улыбок и идеально выверенных интонаций. — Я, наверное, слишком сильно к тебе привык за эти дни, и если с тобой что-то случится, я не знаю, как буду с этим справляться. Кот не ответил — только уткнулся носом в подушку и свернулся ещё плотнее, словно давая понять, что никуда уходить не собирается, что этот человек теперь его, и все вопросы решатся сами собой, когда придёт время. Альберу выехал с паркинга и сразу же поймал себя на том, что ведёт машину с непривычной для себя осторожностью, словно везёт не просто кота, а нечто бесконечно хрупкое и драгоценное, что нельзя потревожить ни резким торможением, ни случайной ямой на дороге. Он пропускал пешеходов, которые и не думали переходить улицу, останавливался задолго до светофоров, объезжал неровности асфальта с таким тщанием, будто участвовал в соревнованиях по самому плавному вождению, и только спустя некоторое время осознал, что весь этот утренний автоматизм — не более чем отражение того нового чувства, которое поселилось в нём за последние дни. В салоне стояла удивительная тишина — не та гнетущая пустота, которую обычно хочется заполнить музыкой или хотя бы звуками новостей, а спокойная, почти уютная, наполненная ровным дыханием спящего кота и мягким шумом мотора. Альберу вдруг понял, что впервые за долгое время не испытывает привычного утреннего раздражения, не прокручивает в голове детали предстоящих встреч, не репетирует нужные интонации и не готовится к бесконечной игре, в которую превратилась его жизнь. Он просто ехал — смотрел на дорогу, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно незнакомое. Город за окном постепенно оживал — загорались витрины, появлялись первые прохожие, машины начинали двигаться чуть быстрее, но всё это происходило где-то на периферии сознания, потому что главным сейчас было то, что происходило в салоне: маленькое пушистое существо, доверчиво свернувшееся на пассажирском сиденье, дышало ровно и спокойно, и от одного этого зрелища на душе становилось легче, чем от любых достижений и побед. На светофоре, когда машина замерла в ожидании зелёного, Альберу повернул голову и встретился с полуприкрытыми глазами кота — Дьявол не спал, или только что проснулся, или вообще не собирался спать, а просто лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь покоем и теплом. В его взгляде не было ни вопроса, ни требования, ни того привычного королевского снисхождения, которое Альберу уже успел изучить; была только спокойная, почти человеческая внимательность, от которой почему-то защипало в груди. — Знаешь, — тихо произнёс Альберу, не отводя глаз от этого взгляда, — я совсем не ожидал, что утро понедельника может быть таким. Обычно я ненавижу этот день, ненавижу собираться в офис, ненавижу всех этих людей и весь этот бесконечный фарс, в котором мы все участвуем. А сегодня мне почему-то легче ехать на работу... Наверное, это ты на меня так действуешь. Альберу улыбнулся, перевёл взгляд на дорогу и плавно тронулся с места, когда зажёгся зелёный.

***

Они добрались без единого происшествия, словно сама судьба, насмотревшись на безумные выходные этого человека, наконец решила сжалиться и подарить ему хотя бы одно спокойное утро. Альберу припарковался у здания, которое даже спустя столько времени было трудно назвать по-настоящему «его» — огромный стеклянный фасад вздымался вверх на пять этажей, отражая серое утреннее небо, проплывающие мимо облака и ту самую пока ещё ограниченную, но уже начинавшую обретать очертания империю, которую он строил день за днём, вопреки всему и всем. Два этажа из пяти занимал его офис — не так много, если честно, если сравнивать с теми масштабами, о которых он когда-то мечтал в юности, когда верил, что сможет захватить мир одной лишь силой воли и упрямства. Не было здесь ни собственной парковки с выгравированными инициалами, ни бесконечных рядов подобострастных подчинённых, готовых исполнить любой каприз, ни той показной роскоши, которой окружили себя его отец и брат, словно боясь, что без неё их никто не заметит. Но работа шла. Медленно, трудно, с бесконечными препятствиями и подводными камнями, которые приходилось огибать или взрывать, но шла. Альберу старался. Он вкладывал в это дело всего себя без остатка, потому что другого пути у него просто не было — либо ты строишь что-то своё, либо становишься частью чужой игры, а в чужие игры он наигрался ещё в детстве, когда понял, что правила там пишут не для него. Выйдя из машины и вдохнув прохладный утренний воздух, Альберу открыл багажник и принялся собирать многочисленные пакеты с кошачьим имуществом, которое за выходные разрослось до масштабов небольшого домашнего зоопарка. Лоток, запасной лоток, две когтеточки разной конфигурации, пакеты с кормом, миски, игрушки, лежанка — всё это приходилось нести в руках, и он чувствовал себя немного нелепо, но в то же время в этой нелепости было что-то правильное, почти уютное. Закрыв машину, он подошёл к пассажирской дверце и замер на мгновение, собираясь с мыслями. Дьявол сидел на лежанке, всё в той же спокойной, почти медитативной позе, и смотрел на него сквозь стекло с тем выражением, которое Альберу уже научился читать как «ну и долго ты ещё будешь там копаться, я жду». — Я понимаю, что тебе может быть не по себе в новом месте, — тихо произнёс Альберу, открывая дверцу и наклоняясь к коту, чувствуя, как глупо звучат его слова, обращённые к животному, но не в силах остановиться, потому что молчание в такие моменты казалось ему ещё более странным. — Но нам нужно выйти, здесь совсем рядом, буквально несколько шагов, а потом будет лифт, а потом мой кабинет, там тихо и спокойно, и я буду рядом, хорошо? Только, пожалуйста, не убегай, ладно? Я понимаю, что надо было взять переноску, но я как-то не подумал, слишком всё быстро произошло, и вообще я никогда раньше не возил котов в офис, так что ты уж прости мою непредусмотрительность. Дьявол, разумеется, даже ухом не повёл в ответ на эту сбивчивую речь. Он лишь медленно, с безграничным достоинством, поднял на Альберу свои красно-карие глаза, в которых читалось такое снисходительное понимание всей ничтожности человеческих переживаний, что Альберу на мгновение почувствовал себя маленьким мальчиком, оправдывающимся перед строгим учителем за невыученный урок. А потом кот сделал нечто совершенно неожиданное — легко, одним грациозным движением, он перепрыгнул с лежанки прямо на плечи Альберу, ловко балансируя, пока не устроился поудобнее, обвив его шею пушистым хвостом, словно дорогим шёлковым шарфом, который носили аристократы в старых фильмах. От кота пахло чем-то тёплым и домашним, несмотря на все пережитые на улице испытания, и это ощущение близости живого существа, доверившегося тебе настолько, что позволяет нести себя неизвестно куда, наполнило Альберу странным, почти забытым чувством покоя. Он застыл на мгновение, ошеломлённый царской наглостью, этим абсолютным отсутствием страха перед новым местом, перед неизвестностью, перед всем тем, что обычно пугает обычных котов. Но внутри, где-то глубоко, разлилось тепло — оттого, что Дьявол выбрал именно так, а не иначе, оттого, что в этом жесте было столько доверия, сколько Альберу не получал, кажется, от людей за всю свою жизнь. — Вот и славно, — пробормотал он, осторожно погладив кота по голове, чувствуя под пальцами мягкую, тёплую шерсть, и та улыбка, которая появилась на его губах, была совершенно искренней, не имеющей ничего общего с той дежурной вежливостью, которую он обычно натягивал перед выходом в свет. Он поправил пакеты в руках, перехватил поудобнее тяжёлую ношу и, в последний раз взглянув на своё отражение в стекле машины — странная, но почему-то гармоничная картина: мужчина в дорогом костюме, с пакетами, полными кошачьих принадлежностей, и с котом на плече, взирающим на мир с высоты своего положения, — направился ко входу в здание. Каждый шаг отдавался в груди лёгким волнением, но не тем неприятным, от которого холодеют ладони, а скорее томительным предвкушением — как же отреагируют сотрудники, что скажет охрана, не вызовет ли появление кота лишних вопросов и пересудов. Впрочем, думал Альберу, подходя к стеклянным дверям, если кто-то посмеет хоть косо посмотреть на Дьявола, он пожалеет, что вообще родился на свет. Эта мысль пришла неожиданно и была настолько абсурдной, учитывая его обычную сдержанность и контроль над эмоциями, что Альберу даже усмехнулся про себя. Двери разъехались в стороны, впуская их внутрь, и лучи утреннего солнца, пробившиеся сквозь облака, упали на кота, высветив его шерсть тёплым бордовым отливом. Дьявол сидел на плече, как истинный правитель, впервые вступающий во владения своего верного вассала, и весь его вид говорил о том, что он намерен осмотреть эту территорию со всей тщательностью, чтобы потом решить, достойна ли она его присутствия. Альберу шагнул внутрь, чувствуя, как этот день, начавшийся так необычно, обещает стать чем-то совершенно иным, чем все предыдущие.

***

Они вошли в здание, и, конечно же, взгляды не заставили себя долго ждать — они собирались на них, как капли дождя на оконном стекле, стекаясь со всех сторон, чтобы получше рассмотреть это неожиданное явление. Некоторые из этих взглядов были просто удивлёнными, с оттенком лёгкого недоумения, словно люди спрашивали себя: «Что это за пушистый аксессуар появился у нашего обычно такого сдержанного начальника?», но были и другие, те, что задерживались чуть дольше положенного, скользили по коту, потом по Альберу, потом снова по коту, будто пытались разгадать сложную головоломку: является ли это появление новой странной причудой наследника, симптомом его давно ожидаемого нервного срыва или, может быть, каким-то новым трендом, который они, как всегда, прозевали и теперь судорожно пытаются осмыслить. В вестибюле царила привычная утренняя суета, офисная жизнь, которая течёт по своим законам независимо от того, что происходит в мире за стеклянными стенами: кто-то торопливо печатал на ходу, вжимаясь в экран телефона, кто-то говорил по гарнитуре, жестикулируя свободной рукой, кто-то допивал уже четвёртый кофе за утро и делал вид, что полностью контролирует ситуацию, хотя по глазам было видно, что контроль этот давно уже превратился в красивую иллюзию. Но в тот момент, когда Альберу с Дьяволом на плече появились в поле зрения, привычный ритм словно споткнулся о неожиданное препятствие — люди замедляли шаг, оборачивались, переглядывались между собой, и в воздухе повисала та особенная тишина, которая возникает, когда происходит что-то выбивающееся из привычного распорядка. Кот, разумеется, взирал на всё это с высоты своего положения с таким невозмутимым спокойствием, с таким абсолютным равнодушием к чужому любопытству, словно вся эта суета была не более чем муравьиной вознёй, не стоящей его королевского внимания. Он сидел на плече Альберу, как сидел бы на троне, — с идеальной осанкой и тем выражением морды, которые ясно давали понять: все эти люди для него всего лишь часть интерьера, не более значимая, чем напольное покрытие или офисные растения в кадках. Лифт встретил их привычным металлическим «динь» и тем особенным запахом, который бывает только в офисных лифтах — смесь кондиционированного воздуха, чужих духов и лёгкого привкуса пластика, из которого сделаны кнопки. Внутри уже стояли две сотрудницы из отдела аналитики — Альберу помнил их в лицо, хотя имена всплывали в памяти с трудом, потому что в его положении приходилось запоминать слишком много имён, и мозг давно уже включил режим экономии на тех, кто не входил в ближний круг. Девушки тут же выпрямились, поправили бейджики и поздоровались с ним с той почтительной вежливостью, которая полагалась по статусу, — но уже в следующую секунду их взгляды синхронно сместились чуть выше, туда, где на плече у начальника восседало нечто пушистое и совершенно не вписывающееся в корпоративный дресс-код. — Доброе утро, господин Кроссман, — произнесла первая, старательно пытаясь сохранить на лице выражение профессиональной серьёзности, но губы её предательски дрогнули в самом начале фразы, и она едва сдержала улыбку, которая так и рвалась наружу при виде этой неожиданной картины. — Какой милый котик, — выдохнула вторая, и глаза её буквально засияли тем особенным светом, который появляется у людей при виде чего-то по-настоящему умилительного, хотя она изо всех сил делала вид, что просто констатирует факт, а не пялится на кота последние десять секунд с выражением «я сейчас умру от этой неожиданной нежности». — Это мой кот, — спокойно ответил Альберу, и голос его звучал так ровно и буднично, словно он представлял не пушистое создание с демоническим именем, а всего лишь новую модель портфеля или ежедневника. — Его зовут Дьявол. Кот лениво, с безграничным достоинством, повернул голову в сторону девушек и посмотрел на них тем самым взглядом, полным такого высокомерного презрения, такого ледяного осознания собственного превосходства, что обе сотрудницы на мгновение притихли, словно школьницы перед строгой учительницей. Но уже через секунду это выражение сменилось чем-то совершенно иным — они переглянулись, и на лицах у обеих расцвели такие улыбки, какие не появлялись, наверное, даже при получении годовой премии. Пушистая морда вкупе с аристократической надменностью оказались тем сочетанием, перед которым невозможно было устоять. Лифт плавно пошёл вверх, и в кабине повисла та особенная тишина, которая бывает, когда люди очень хотят что-то сказать, но не решаются, нарушаемая только едва слышным мурлыканьем Дьявола, которое разносилось по замкнутому пространству, как отдалённый гул трансформатора, и эхом отдавалось в каждой клеточке этого маленького мирка. Альберу смотрел на мелькающие цифры этажей и краем сознания слышал внутренний голос, который с привычной ехидцей комментировал происходящее: «Ну вот, теперь ты не безжалостный наследник корпорации, внушающий трепет одним своим видом, а просто парень с милым котиком. Прекрасный ребрендинг, ничего не скажешь. Теперь на переговорах тебя будут воспринимать соответственно — как человека, который не способен принять серьёзное решение без одобрения своего пушистого советника». Он скосил взгляд на Дьявола — тот совершенно не выглядел обеспокоенным той ролью, которую ему предстояло сыграть в корпоративной жизни. Наоборот, он зевнул, широко и сладко, обнажив мелкие острые зубки, и снова уставился куда-то в пространство с видом существа, которому открыты все тайны мироздания, но делиться ими с окружающими оно не собирается. Двери лифта разъехались с тихим шипением, выпуская их на нужном этаже. Альберу шагнул в коридор первым, в походке его появилось то особенное достоинство, которое появляется у людей, несущих на плече не просто кота, а нечто гораздо более значительное — может быть, корону, может быть, символ новой жизни... Дьявол вёл себя соответственно своему имени — голова его непрерывно поворачивалась, уши двигались независимо друг от друга, ловя каждый звук, взгляд скользил по всему подряд, цеплялся за людей, за предметы, за открытые двери кабинетов, в его взгляде читалась та самая въедливая внимательность, с которой настоящий аудитор изучает отчётность перед проверкой. Он запоминал, анализировал, раскладывал по полочкам — и Альберу почему-то был совершенно уверен, что если кот когда-нибудь заговорит, его первыми словами будут замечания по поводу организации рабочего процесса и предложения по оптимизации. Проходя мимо сотрудников, Кроссман кивал, бросал короткие «доброе утро» и ловил краем глаза, как внимание людей перетекает с него на кота, как глаза округляются, как улыбки появляются и исчезают, сменяясь попытками сохранить серьёзность. Информация расползалась по офису быстрее, чем если бы он разослал циркуляр, — через несколько минут здесь уже все будут знать, что босс явился на работу с пушистым спутником. — Ты уже спишь и видишь, как у тебя здесь все будут ходить по струнке, да? — пробормотал он себе под нос, тихо, чтобы никто не услышал, в его голосе звучала усталость, но не было в ней ни капли злости или раздражения, только что-то тёплое и почти нежное, что он позволял себе только в такие вот моменты полного доверия. Дьявол медленно, с невыразимой грацией, повернул голову и посмотрел на него в упор. И в этом взгляде читалось всё — и подтверждение его слов, и лёгкая насмешка над человеческой наивностью, и обещание, что всё будет именно так, как он задумал, просто потому что он — это он. Альберу едва сдержал улыбку, которая так и рвалась наружу. Ну да, конечно, он должен был знать с самого первого дня, с того самого момента, как нашёл это маленькое истекающее кровью тельце в грязном переулке, — это не просто кот. Это будущий королевский правитель, существо, для которого весь этот офис, все эти люди, все эти бумаги и отчёты — всего лишь новая территория, которую предстоит изучить и подчинить. Сейчас он просто осматривается, примеривается к будущим владениям, ищет подходящее место для трона. — Надеюсь, ты хотя бы не начнёшь издавать указы, кому какой отчёт переслать, — добавил Альберу уже у самой двери своего кабинета. Кот фыркнул — коротко, выразительно, как фыркают существа, которым предлагают обсудить очевидные вещи. Нет, не сейчас — указы будут позже, когда разведка закончится и начнётся этап активных действий. Пока — только сбор информации, только анализ и планирование. Альберу толкнул дверь своего кабинета и на мгновение замер на пороге, окидывая взглядом привычное пространство, которое сегодня вдруг показалось ему чужим и новым, словно он видел его впервые. Большой стол, заваленный бумагами, стеллажи с папками, кожаное кресло, компьютер, несколько растений на подоконнике, которые поливала уборщица, потому что у него вечно не хватало на это времени. Он пересёк кабинет медленно, с особенной торжественностью, которая возникает в важные моменты, и, подойдя к столу, осторожно, почти с благоговением, снял кота с плеча и посадил его прямо в центр рабочей поверхности, между двумя внушительными стопками документов, которые громоздились там, как башни корпоративного апокалипсиса. Дьявол сел на стол с таким видом, будто только что взошёл на престол и теперь принимает власть над новым королевством. Бумаги вокруг него казались подданными, замершими в почтительном поклоне, стопки папок — верными стражами, готовыми выполнить любой приказ, а монитор компьютера — окном в мир, который отныне принадлежит только ему. Альберу сделал шаг назад, словно отступая, чтобы дать этой картине заиграть полным светом, и замер, глядя на своего маленького пушистого правителя, который только что начал свой первый рабочий день в корпорации. И что за сцена открылась перед ним, когда он наконец позволил себе остановиться и просто посмотреть. Широкий, залитый светом кабинет, который он обустраивал с таким тщанием, который должен был стать символом его независимости и состоятельности, сейчас выглядел совершенно иначе — не как рабочее пространство серьёзного человека, а как тронный зал, ожидающий своего правителя. Панорамные окна щедро пропускали утреннее солнце, и лучи его мягко струились по столу, превращая обычную деловую мебель в некое подобие пьедестала, на котором должно было восседать нечто особенное. И оно восседало. Посреди всего этого безупречного хаоса — среди стопок бумаг, папок с контрактами, ежедневников и ручек — в царственном молчании сидел Дьявол. Бордовый комок меха смотрел на мир с таким выражением морды, с таким безграничным чувством собственного достоинства, что ни за что нельзя было бы поверить, будто всего несколько дней назад это существо истекало кровью в грязном переулке под моргающей лампой. Он сидел неподвижно, как изваяние, даже не мурчал — видимо, не царское это дело, издавать лишние звуки без необходимости. Глаза его были полуприкрыты, но сквозь ресницы поблёскивал красноватый огонёк, который Альберу уже научился распознавать как признак напряжённой мыслительной деятельности. Хвост медленно, с невыразимой грацией, покачивался из стороны в сторону, словно маятник, отмеряющий время до начала великих свершений — кот явно строил планы по завоеванию этого офиса, по подчинению всех этих людей, по установлению единоличной власти над территорией, которая только что стала его новыми владениями. "Он ведёт себя так, будто всё это уже принадлежит ему по праву рождения", — подумал Альберу, опуская взгляд на бумаги, которые лежали перед ним на столе, и чувствуя, как эта мысль вызывает не раздражение, а что-то совсем иное, какое-то тёплое и почти умилённое чувство. Альберу мог только надеятся на то, что он не начнёт драть диван и разбрасывать эти бумаги по всему кабинету, потому что тогда ему придётся выбирать между сохранностью документов и сохранностью его доверия, и Альберу почему-то подозревал, что выбор будет не в пользу документов. И всё же, если отбросить все практические соображения, сцена действительно была потрясающей. Она выглядела так, словно какой-то гениальный режиссёр выстроил идеальный кадр для дорогой рекламы — что-то настолько абсурдное и одновременно гармоничное, что невозможно было отвести взгляд. Альберу с трудом отвёл взгляд от этой абсурдно монархической сцены — в конце концов, сколько можно выдерживать этот взгляд, полный такого ледяного превосходства, такого явного послания «я здесь хозяин, а ты, смертный, всего лишь мой верный подданный, который пока что полезен». Он подошёл к окну, на ходу прихватив лежанку, которую принёс с собой, и аккуратно поставил её на пол возле панорамных стёкол, там, где солнечные лучи падали особенно щедро, создавая тёплое пятно на полу. Это было идеальное место — мягкое, уютное, располагающее к размышлениям о судьбах мира или хотя бы к наблюдению за голубями, которые имели наглость приземлиться на подоконник, предварительно не спросив разрешения у нового правителя этого этажа. Рядом, под тщательно выверенным углом, он установил когтеточку — не столько потому, что коту непременно нужно было точить когти именно в этом месте, сколько из наивной надежды, что наличие специально отведённого для этого предмета убережёт от разрушительных атак отчёты, договоры и дорогостоящую офисную мебель, которая стоила столько, что лучше было не вспоминать точную цифру. Профилактика лучше ремонта — этот принцип работал везде, даже в отношениях с пушистым диктатором. — Надо будет построить тебе домик, — пробормотал Альберу себе под нос, окидывая взглядом угол у стены, где можно было бы разместить нечто особенное. Он уже видел это мысленным взором — нечто вроде миниатюрного коттеджа в углу его офиса, с мягкими подушками, с маленькими полочками, может быть, даже с крошечным ковриком у входа. Всё это только для того, чтобы царь был доволен и чтобы его кабинет не превращался в поле битвы между пушистым анархистом, вознамерившимся установить свои порядки, и отчаянной попыткой продолжать вести бизнес в этих новых условиях. Мысль была абсурдной, если подумать о ней со стороны. Он, Альберу Кроссман, наследник, один из тех, кого в деловых кругах называют «будущим корпорации», человек, который должен думать о стратегиях развития, о слияниях и поглощениях, о конкурентах и партнёрах, — сейчас стоял посреди своего кабинета и прикидывал, как лучше разместить игровую зону для кота между шкафом с контрактами и проектором для презентаций. Гениально. Просто гениально. Но он поймал себя на другой мысли, гораздо более важной, которая пришла как-то незаметно и устроилась где-то в груди, согревая изнутри, — он поймал себя на том, что впервые за долгое время ему не хочется сбежать с работы. Не хочется придумывать причины, чтобы уйти пораньше, не хочется считать минуты до того момента, когда можно будет закрыть дверь кабинета и оказаться наконец в безопасности своего одиночества. Альберу в задумчивости обвёл взглядом пространство, словно расставлял шахматные фигуры на доске перед важной партией. Лоток, миски, лежанка, когтеточка — всё это нужно было разместить так, чтобы коту было удобно, но при этом чтобы рабочий процесс не превратился в постоянное преодоление препятствий. Он не мог позволить, чтобы кот справлял нужду прямо посреди кабинета — это было бы уже слишком даже для его обновлённого мировоззрения. Но и ставить лоток слишком далеко тоже не имело смысла — Дьявол должен был знать, где находится его туалет, и иметь к нему беспрепятственный доступ. Проблема была ещё и в том, что если кот решит, что бумаги на столе — отличная замена наполнителю, то без серьёзной катастрофы не обойдётся. А документы там были такие, что восстановить их стоило бы нескольких месяцев работы и километров нервных волокон. И вот, глядя на всю эту обстановку, Альберу в очередной раз почувствовал, как его профессиональная личность, что годами выстраивалась, оттачивалась, закалялась в бесконечных битвах — встречается с совершенно другой реальностью. Реальностью, где главной проблемой было не то, как переиграть конкурентов или убедить партнёров, а то, куда поставить миску для корма, чтобы коту было удобно есть и при этом стратегически важные бумаги остались в целости. "Неужели это и есть мой новый день?" — подумал он, и мысль эта была не горькой, не раздражённой, а скорее удивлённой, с оттенком тёплого чувства, которое не отпускало его с самого утра. — Где-то я свернул не на ту дорогу, или, наоборот, наконец-то вышел на правильную?" В конце концов, после недолгих размышлений, он принял решение. Лоток можно было разместить в углу за большим шкафом — там его не было видно сразу при входе в кабинет, но кот при желании легко мог до него добраться. Миски он поставил на маленький столик у окна, рядом с лежанкой, так, чтобы Дьявол мог спокойно принимать пищу, глядя на панораму города, на проплывающие облака и на суету внизу, чувствуя себя при этом истинным правителем, обозревающим свои владения. — Пожалуй, это идеальный уголок для маленького диктатора, — произнёс он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к коту, потому что привычка разговаривать с Дьяволом уже успела въесться в плоть и кровь, и теперь молчание в его присутствии казалось неестественным. Он быстро расставил всё по местам, проверил, удобно ли лежит подушка в лежанке, достаточно ли мягкий свет падает на миски, не слишком ли далеко стоит лоток, и наконец выпрямился, окидывая результаты своих трудов удовлетворённым взглядом. Потом повернулся к коту. Дьявол сидел на столе всё в той же позе, но теперь глаза его были открыты полностью, и во взгляде читалось нечто новое — любопытство, смешанное с лёгким одобрением. Казалось, он следил за каждым движением Альберу, за каждой расставленной вещью, и теперь оценивал проделанную работу со всей строгостью, на которую был способен. — Ну что, — сказал Альберу, пожимая плечами и чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка, — будем надеяться, что твоё царство будет в безопасности, пока ты будешь править балом. По крайней мере, я сделал всё, что мог, чтобы тебе здесь было комфортно. Остальное зависит только от тебя. Кот медленно, с безграничным достоинством, моргнул. Альберу усмехнулся, покачал головой и направился к своему рабочему креслу, готовясь к новому дню.

***

Неделя пролетела совершенно незаметно, Альберу, как обычно, утопал в документах, которые громоздились на его столе высокими стопками, угрожая вот-вот обрушиться и поглотить его с головой, но теперь в этом привычном хаосе появилось нечто новое — между подписями на бесконечных листах и сверкой графиков он то и дело поднимал глаза и смотрел на Дьявола, который, вальяжно раскинувшись, занимал всё больше и больше пространства на его рабочем столе. Поначалу кот довольствовался лежанкой у окна, которую Альберу с такой тщательностью обустроил в первый день, — мягкое место с видом на город, тёплые солнечные лучи, падающие ровно в нужные часы, казалось бы, что ещё нужно для кошачьего счастья. Но Дьявол, конечно же, быстро смекнул, что настоящая власть сосредоточена не у окна, а там, где принимаются решения, где подписываются контракты, где лежат эти бесконечные бумаги. И как только на столе образовывался хотя бы небольшой свободный участок — между стопкой входящих документов и грудой отчётов — кот немедленно перемещался туда, объявляя эту территорию своей без права обжалования. Теперь это был не рабочий стол главы офиса, а, по сути, королевский трон для хвостатого диктатора, который милостиво позволял человеку заниматься своими делами, но только в той мере, в какой это не мешало его величеству отдыхать. Дьявол с невероятно серьёзным выражением морды, с тем сосредоточенным взглядом, который появляется у существ, занятых важнейшей государственной деятельностью, периодически устраивал показательные атаки на канцелярские принадлежности, разбросанные по столу. Ручки летели на пол с такой грацией, с таким достоинством, будто это был не акт вредительства, а тщательно выверенный художественный жест, призванный напомнить человеку о бренности всего материального. Ластики исчезали в неизвестном направлении, чтобы через несколько часов обнаружиться в самом неожиданном месте — например, в корзине для бумаг или под креслом. А степлер, который Альберу особенно любил за его надёжность и удобство, однажды просто исчез, и все попытки найти его ни к чему не привели — скорее всего, он тоже пал жертвой пушистого саботажника и был либо надёжно спрятан в каком-то тайнике, либо сброшен в мусоропровод, когда никто не видел. Альберу оставалось только молча вздыхать, время от времени наклоняться, поднимать очередную жертву с пола и продолжать работать, делая вид, что ситуация полностью под контролем, хотя на самом деле контролировать здесь можно было разве что собственное дыхание. Его секретарь, молодая женщина с идеально ровной осанкой и безупречными манерами, приносила документы и кофе с таким выражением лица, с каким входят в храм во время службы — благоговейно, почти священнодействуя, и при этом ни на секунду не спуская глаз с Дьявола, который, казалось, воспринимал это поклонение как нечто само собой разумеющееся. Кот, надо сказать, уже успел стать местной знаменитостью, причём такой, какой не был ни один сотрудник за всю историю существования офиса. По коридорам ходили легенды, обраставшие всё новыми подробностями с каждым днём. Говорили, что он может гипнотизировать людей одним лишь взглядом, что именно он решает, кто получит повышение, а кому придётся искать новую работу, что он понимает человеческую речь и даже умеет читать, потому что однажды видели, как он внимательно смотрел на разложенные на столе документы, словно изучал отчётность. Некоторые особо предприимчивые сотрудники даже пытались подкупить его лакомствами — втайне, конечно, чтобы никто не увидел, как взрослые люди задабривают кота в надежде снискать его благосклонность и, возможно, через него повлиять на решения начальника. Альберу, который всю жизнь привык быть в центре внимания, который боролся за каждую секунду чужого уважения и признания, вдруг с удивлением обнаружил, что его слава была вытеснена, затмена, почти уничтожена появлением одного-единственного кота. Люди, которые раньше смотрели на него с уважением или заискивающей почтительностью, теперь смотрели сквозь него, туда, где на столе или на подоконнике возлежало пушистое бордовое создание, и взгляды эти были совершенно иными — в них не было ни страха, ни расчёта, только чистое, почти детское умиление и восхищение. Встречи, отчёты, бесконечные бумаги, редкие часы, проведённые дома, — теперь всё это проходило под чутким и пристальным наблюдением одного высокопушистого монарха, который, казалось, присутствовал везде одновременно. Кот с поистине императорским достоинством сопровождал Альберу повсюду, словно личный советник, наделённый особыми полномочиями и правом выносить вердикты одним лишь движением уха или хвоста. И, если честно, смотрелся он куда внушительнее, чем сам владелец бизнеса — в его взгляде была та естественная властность, которая не нуждается в подтверждении статусом или деньгами, которая идёт изнутри и чувствуется на интуитивном уровне каждым, кто оказывается рядом. Куда бы ни направлялся Кроссман — в офис, на совещание, на деловой ужин в ресторане, куда после долгих переговоров удалось договориться о возможности прийти с котом, — Дьявол шёл с ним. Точнее, позволял себя нести, величественно восседая на руках или на плече, взирая на окружающих с высоты своего положения. Хотя порой, когда они входили в офис, он мог и пройтись самостоятельно, величаво шествуя впереди, и тогда работники расступались перед ним с таким благоговением, словно перед ними шёл не кот, а само воплощение корпоративного божества, сошедшее с небес, чтобы лично проконтролировать порядок. Но была одна деталь, которая повторялась с удивительным постоянством. Стоило им выйти на улицу, за пределы стерильной чистоты офиса, как Дьявол останавливался как вкопанный. Он поднимал голову, смотрел на Альберу своими красно-карими глазами, и во взгляде этом читался такой немой укор, такое искреннее недоумение, словно он спрашивал: «Ты серьёзно предлагаешь мне, существу моего уровня, касаться лапами этого грязного асфальта и пыльной земли, этого всего, по чему ходят обычные люди и бегают безродные собаки?» Альберу лишь тяжело вздыхал, понимая всю безнадёжность сопротивления, и покорно поднимал кота на руки. В конце концов, рассуждал он, для чего ещё нужен человек, если не для того, чтобы носить Его Мягкость везде, где его королевская шкурка может соприкоснуться с чем-то недостойным? Тем временем, пока Альберу погружался в свои бесконечные дела, пытаясь совмещать управление бизнесом с ролью личного ассистента при пушистом монархе, в корпоративном чате сотрудников произошло нечто, что вскоре стало важнее любых отчётов и производственных новостей. Там появились стикеры с Дьяволом — неофициальные, разумеется, созданные кем-то из отдела маркетинга в минуту вдохновения, но они мгновенно разлетелись по всем рабочим группам, вытесняя стандартные смайлики и официальные одобрения. Кто-то, видимо, обладая не только профессиональными навыками, но и незаурядной наблюдательностью, тайно фотографировал кота в самые выразительные моменты — когда он сидел на столе с видом древнего божества, когда лениво потягивался на подоконнике в лучах закатного солнца, когда смотрел на входящих с тем самым взглядом, от которого хотелось немедленно оправдываться за все свои грехи. Эти фотографии аккуратно обрабатывались, снабжались смешными фразами и превращались в стикеры, которыми обменивался теперь весь офис, от уборщиц до топ-менеджеров. Сам Дьявол, как истинная топ звезда, которой даже не нужно притворяться, будто она не замечает внимания, казалось, чувствовал каждый раз, когда на него направляли объектив. Он замирал в самых выигрышных позах, наклонял голову под идеальным углом, придавал морде выражение лёгкой, чуть заметной полуулыбки, в которой читалось всё: превосходство, снисхождение к человеческой слабости и абсолютное понимание собственной значимости. Хвост его ложился ровно так, как нужно, чтобы композиция выглядела завершённой, и ни один профессиональный модельер не смог бы добиться от своей модели большего. У Альберу же в шкафу, среди строгих костюмов и идеально выглаженных рубашек, появилась отдельная коробка, с каждым днём наполнявшаяся всё новыми сокровищами — лентами всех цветов и фактур, какие только можно было найти в интернет-магазинах. Атласные, бархатные, шёлковые, с брошками и без, тонкие и широкие, однотонные и узорчатые — они лежали аккуратными рядами, ожидая своего часа. Каждое утро теперь начиналось не только с привычных ритуалов бритья и выбора костюма, но и с не менее важной церемонии — выбора аксессуара для сопровождающего. Альберу подходил к коробке, перебирал ленты, прикладывал их к кошачьей шее, прищуривался, оценивал, и только после долгих размышлений принимал окончательное решение. В конце концов, рассуждал он про себя, если уж суждено терпеть этого маленького хулигана во всех делах, если уж он стал неотъемлемой частью жизни, то пусть хотя бы выглядит стильно. Пусть весь офис, все партнёры, все, кто встречается на пути, видят не просто кота, а кота с безупречным вкусом, достойного своего положения. К ветеринару они сходили ещё в те благословенные, почти идиллические первые дни, когда Дьявол в основном спал, приходил в себя после пережитого и ещё не успел развернуть свою бурную деятельность по разрушению всего, до чего могли дотянуться лапы. Врач, немолодой уже мужчина с внимательными глазами и спокойными, уверенными движениями, тщательно осмотрел пациента, прощупал все раны, заглянул в глаза, послушал дыхание и наконец вынес вердикт: с котом всё будет хорошо, раны заживают отлично, зелья сделали своё дело, и теперь нужно только наблюдаться, приходить на плановые осмотры раз в пару недель и наслаждаться обществом этого, как он выразился, «очень характерного экземпляра». Альберу тогда выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли тяжелейший груз. Он был счастлив, по-настоящему счастлив, впервые за долгое время, и позволил себе эту маленькую радость — радость от того, что его маленький найдёныш будет жить. Ах, какой же он был наивный в тот момент. И вот настало утро воскресенья. Пять часов утра. Самое тёмное, самое тихое время, когда город ещё спит, когда даже самые ранние птицы только начинают пробуждаться, когда человек должен видеть седьмой сон и набираться сил перед новой неделей. Альберу проснулся от звука, который идеально подходил для саундтрека к фильму ужасов средней руки, — грохот, треск, а затем последовавшее за этим победное, почти торжествующее мяуканье, в котором слышались нотки такой гордости, будто его обладатель только что совершил подвиг, достойный войти в историю. Он подскочил с кровати так резко, словно сработала катапульта, и замер, пытаясь сообразить, что происходит и в какую сторону бежать. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались, но глаза уже фиксировали картину, которая разворачивалась перед ним. Картина эта достойна была кисти художника-сюрреалиста или, на худой конец, постановщика дешёвых ужастиков. Тяжёлые портьеры, которые он заказывал у лучших дизайнеров и которые стоили столько, что лучше было не вспоминать точную цифру, валялись на полу бесформенной грудой ткани. Карниз, массивный, надёжный, крепившийся к стене с особым тщанием, теперь торчал под немыслимым углом, напоминая подстреленную антенну или сломанное крыло гигантской птицы. По всей комнате, словно конфетти после грандиозного праздника, были разбросаны мелкие предметы — книги, ручки, какие-то бумажки, происхождение которых Альберу даже не мог сразу вспомнить. А над всем этим хаосом, этим торжеством разрушения, на самом верху шкафа, куда, казалось, невозможно было забраться без специального снаряжения, сидел виновник торжества. Сияющий, довольный, с хвостом, распушённым так, что он казался в два раза больше обычного, с глазами, в которых горел огонь, который бывает только у существ, только что совершивших нечто грандиозное и теперь наслаждающихся результатом. Оказывается, пока хозяин мирно спал и видел, вероятно, какие-то спокойные сны, его кот решил, что настало идеальное время для того, чтобы устроить забег века по шторам. Судя по следам, которые Альберу теперь различал на ткани, Дьявол методично, с инженерной точностью, взбирался на самый верх, потом спрыгивал вниз, цепляясь когтями за материю, потом снова взбирался, и так по кругу, раз за разом, пока многострадальная ткань, рассчитанная на то, чтобы висеть и радовать глаз, но никак не выдерживать атаки двадцати когтей, наконец не сдалась и не рухнула вместе с карнизом, увлекая за собой всё, что попадалось на пути. — Ты... ты серьёзно? — прохрипел Альберу, и голос его, сорванный спросонья и отчаянный, прозвучал так жалко, так беспомощно, что даже стены, казалось, содрогнулись от сочувствия. — Ты реально это сделал? В пять утра? В воскресенье? Кот, не испытывая ни малейших угрызений совести, с достоинством, достойным императора, принимающего капитуляцию побеждённого государства, зевнул — широко, сладко, показав все свои острые зубы. Потом медленно, с невыразимой грацией, спустился по какой-то невидимой траектории с высоты шкафа, прошёл по груде ткани, даже не взглянув на неё, запрыгнул на подоконник и уставился в окно, где за горизонтом только начинал разгораться рассвет. Ветеринар, конечно, был абсолютно прав. Кот был здоров. Более чем здоров. Здоров, активен, полон сил и, как выяснилось в это воскресное утро, являлся абсолютным, ничем не сдерживаемым анархистом, для которого не существовало никаких правил, запретов и границ. Альберу откинул волосы на другой бок — привычным жестом, который успел стать почти театральным в своём изяществе за годы оттачивания перед зеркалом, — и подошёл к подоконнику. Дьявол в этот момент вылизывал лапу, и во всей его позе читалось такое безграничное самодовольство, такая уверенность в собственной правоте, будто он только что не рухнувшие шторы организовал, а спас галактику от неминуемой гибели. — Боже, — пробормотал Альберу, осторожно беря кота в руки и внимательно осматривая его со всех сторон. — С тобой же всё в порядке, да? Ты ничего себе не повредил в своём сумасшедшем забеге? Кот позволил себя осмотреть — великодушно, снисходительно, как позволяют подданным проверять, не нуждается ли король в медицинской помощи после очередного успешного военного похода. Он был цел, невредим, и, кажется, даже доволен собой ещё больше, чем обычно. — Ну и зачем ты это сделал? — спросил Альберу уже мягче, скорее риторически, потому что ответа он, конечно же, не ожидал. Голос его звучал устало, но в этой усталости не было злости, только какое-то обречённое принятие неизбежного. И правильно, что не ожидал — кот лишь мяукнул коротко, выразительно, с интонацией, в которой без труда читалось: «Сам виноват. Нечего было вешать эти тряпки на моём пути. Я прокладывал новые маршруты, исследовал территорию, а они мешали. Сами виноваты, сами и расхлёбывайте». Потом он ловко, с поразительной для его, казалось бы, королевской лени грацией, вывернулся из рук Альберу, спрыгнул на пол и, прежде чем хозяин успел среагировать, рванул прочь — в ту сторону комнаты, где стояли коробки, которые Альберу так и не удосужился разобрать с момента последней доставки кошачьего приданого. Из коробки, в которую он нырнул, немедленно послышался шорох, деловитое ворчание и звуки активной деятельности — Дьявол, судя по всему, устраивал там свою новую резиденцию, свой личный штаб, из которого будет руководить дальнейшими операциями по подрыву домашнего порядка и шантажу чувств владельца. Надо же где-то разрабатывать стратегию следующих разрушительных акций, где-то отдыхать после успешно проведённых операций. Альберу только вздохнул, окинул взглядом разгром, учинённый в его спальне, задержался глазами на жалких останках когда-то прекрасных штор и пробормотал, обращаясь то ли к себе, то ли к исчезнувшему в коробке коту, то ли к небесам, которые послали ему это испытание: — Конечно. Воскресное утро, пять часов — идеальное время для государственного переворота. Что может быть лучше? Он постоял ещё немного, слушая, как из коробки доносится сосредоточенное сопение и шорох, потом покачал головой и направился на кухню ставить чайник.

***

С лёгкой руки Альберу — а если быть совсем честным, то скорее с его мученического вздоха неуклюжей координации движений, которая бывает только у людей, разбуженных в пять утра и ещё не до конца осознающих реальность, — Дьявол был накормлен курицей, которая хранилась в холодильнике на всякий экстренный случай, напоен свежей водой из специально купленной для него мисочки и даже сопровождён до лотка, где справил свои утренние дела с невозмутимым достоинством, с каким императоры, наверное, посещают тронный зал. А после всего этого, когда Альберу на мгновение отвернулся, чтобы проморгаться и понять, в какой стороне находится спальня, кот бесследно исчез. — Наверное, уже окончательно освоился, — пробормотал Кроссман, зевнув так широко и сладко, что на секунду сам почувствовал себя если не котом, то по крайней мере существом, имеющим полное право залезть под одеяло и не вылезать оттуда как минимум до обеда, — и теперь нашёл себе самый неприступный, самый недоступный угол во всей квартире, чтобы досматривать там свои кошачьи сны и набираться сил перед новыми подвигами. Он постоял посреди комнаты, прислушиваясь к тишине, которая после утреннего переполоха казалась неестественной, но из углов не доносилось ни шороха, ни вздоха, ни даже намёка на кошачье присутствие. Дьявол растворился в пространстве так же бесшумно, как и появлялся обычно, оставляя после себя лишь лёгкое чувство недоумения и желание проверить все шкафы, все коробки, все укромные местечки, где могла бы поместиться пушистая морда. Но сил на это не было. Альберу махнул рукой — мол, будь что будет, если захочет, сам найдётся, когда проголодается или соскучится, — и направился решать насущные проблемы, которые требовали вмешательства человека, более-менее сохранившего способность мыслить рационально. Он вызвал мастера. Тот пришёл удивительно быстро, будто только и ждал звонка, чтобы отправиться на помощь к страждущему, окинул взглядом место трагедии — рухнувший карниз, бесформенную груду ткани, которая ещё вчера была гордостью интерьера, и торчащие из стены остатки креплений, — молча кивнул, достал инструменты и принялся за работу. Через полчаса всё было готово: карниз висел на своём месте, надёжно закреплённый новыми, усиленными креплениями, шторы, хоть и помятые после падения, снова закрывали окно, создавая в спальне тот полумрак, который так необходим для нормального сна. Мастер, закончив работу, быстро, даже как-то подозрительно быстро, собрал свои вещи и ретировался восвояси, словно чувствовал в этой квартире нечто такое, от чего хотелось держаться подальше — какую-то царственную, давящую атмосферу, в которой обычному человеку было неуютно. Альберу остался один на один с побеждёнными, но восстановленными шторами, с остатками своего потревоженного сна и с здравым смыслом, который с каждым днём, проведённым рядом с Дьяволом, таял на глазах. Он побрёл на кухню, налил себе воды, сделал глоток и только тогда поднял глаза на календарь, висевший на стене, на котором он отмечал важные встречи, дедлайны и прочие обязательные вещи. Календарь ехидно, почти издевательски, демонстрировал дату: второе марта. Второе марта, долбаное воскресенье. День, который по всем законам природы и человеческого общежития должен был быть выходным, тихим, спокойным, предназначенным для того, чтобы валяться в постели до полудня, читать книги, пить кофе и ничего не делать. Альберу всмотрелся в эти цифры так, будто они были личным оскорблением, будто календарь специально выбрал именно этот день, чтобы напомнить ему, как сильно может измениться жизнь за какую-то неделю. — Потрясающе, — пробормотал он с той интонацией, с какой люди обычно констатируют факты, с которыми невозможно спорить, которые остаётся только принять и жить дальше, — просто потрясающе. Я сегодня не планировал существовать в этом мире хотя бы до обеда. Я планировал спать. Я мечтал об этом сне всю рабочую неделю. А теперь... Он не договорил. Потому что договаривать было нечего. Реальность уже сложилась так, как сложилась, и менять её было поздно. С затаённой скорбью по утраченному сну, с тоской, которая бывает только у людей, разбуженных ни свет ни заря и осознающих, что обратно в объятия Морфея им уже не вернуться, он направился обратно в спальню. По пути осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, заглядывал за каждую мебель — вдруг Дьявол решил устроить свою лежку где-нибудь в самом неожиданном месте, за креслом или под диваном. Но кот, конечно же, не находился. Он исчез так основательно, будто его и не было вовсе, будто всё это утро, все эти разрушения, вся эта суматоха ему просто приснились. Внутренний голос, который за последние дни научился неплохо разбираться в кошачьей психологии, настойчиво шептал: если Дьявол спит — а он, скорее всего, именно спит, утомлённый своими подвигами, — будить его нельзя ни в коем случае. Это уже не просто домашний питомец, которого можно потревожить ради собственного успокоения. Альберу послушался внутреннего голоса. Он забрался в кровать, натянул одеяло до самого подбородка, устроился поудобнее, закрыл глаза и выдохнул. В комнате было тихо. Шторы, хоть и помятые, надёжно закрывали окно, не пропуская утренний свет. Где-то далеко, за стенами квартиры, начинал просыпаться город, но сюда, в эту маленькую крепость, его звуки почти не проникали. — Хоть пару часов, — прошептал Альберу в тишину, обращаясь то ли к себе, то ли к неведомым силам, которые могли бы сжалиться над ним и подарить ему немного покоя. — Хоть пару часов сна до следующей катастрофы. Это всё, о чём я прошу. Всего лишь два часа. Или хотя бы один. Пожалуйста.

***

Быть может, он и правда накаркал эту катастрофу собственными мыслями, или вселенная, у которой, видимо, имелось на него особые планы, просто решила в очередной раз напомнить, что покой ему только снится. А может быть, где-то там, в неведомых высших сферах, кто-то очень могущественный посмотрел на его жалкую попытку выспаться и усмехнулся: «А не пора ли бедному Кроссману устроить ещё один сюрприз? Кажется, он слишком расслабился». Потому что спустя какое-то время, которое невозможно было измерить часами или минутами, Альберу проснулся. Не от грохота, не от мяуканья, не от очередной катастрофы, которую мог бы устроить его пушистый сожитель. Он проснулся от чёткого, физического ощущения чего-то, чего в его кровати быть не должно. Что-то большое. Тёплое. Необычно мягкое и подозрительно уютное прижималось к нему сбоку, занимая половину постели, которая всегда оставалась пустой, которую он давно уже привык не замечать. Это что-то дышало — прерывисто, горячо, прямо в его ключицу, и дыхание это было совершенно не кошачьим, слишком глубоким, слишком человеческим. А ещё это что-то обладало длинными, шёлковистыми, невероятно мягкими волосами, в которые рука Альберу, повинуясь какому-то инстинкту, сама собой запуталась, словно искала в них опору и утешение. Он, ещё не до конца проснувшись, ещё плавая в тех сладких остатках сна, откуда его только что выдернули, провёл пальцами по спине этого существа — по горячей, почти обжигающей коже, по выступающим позвонкам, по тонкой, хрупкой линии позвоночника. Прикрыл глаза и даже на секунду позволил себе блаженно выдохнуть, потому что что бы это ни было, что бы ни вторглось в его личное пространство, оно обнимало. По-настоящему, по-человечески, прижималось и обнимало, и это было настолько приятно, настолько правильно, что мозг на мгновение отключил все системы оповещения об опасности. Но. Прошло всего несколько секунд — может быть, три, может быть, пять, — прежде чем осознание вонзилось в него, как раскалённая игла входит в ткань, прожигая её насквозь и оставляя после себя дымящийся след. Это. Не. Кот. Глаза Альберу распахнулись с такой скоростью, с таким ужасом, что могли бы выиграть любой конкурс на самое быстрое пробуждение в истории человечества. Он замер, превратившись в одну сплошную мышцу, готовую либо к бегству, либо к атаке. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, мысли заметались в панике, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь в пыль. Он отчаянно, почти молитвенно надеялся, что то самое что-то, прижимающееся к нему, вдруг окажется чем-то объяснимым. Новой разновидностью кошачьей магии, о которой он просто не знал. Галлюцинацией от недосыпа. Сном, который вот-вот растает, стоит только моргнуть посильнее. Он медленно, с бесконечной осторожностью человека, разминирующего бомбу, отстранился на несколько сантиметров, чтобы увидеть лицо того, кто лежал рядом. И его разум — бедный, измученный, недоспавший, перегруженный событиями последних дней разум — замер где-то между двумя состояниями: «что за чёрт здесь происходит?» и «можно я просто лягу обратно, закрою глаза и сделаю вид, что ничего этого не было, а когда проснусь снова, всё будет нормально?». На его собственной кровати, под его собственным одеялом, на его подушке, совершенно несанкционированно, без приглашения и вообще без каких-либо объяснений, лежал, блять, мужчина. У него были длинные, густые, невероятного алого цвета волосы, которые расплывались по подушке, как пролитое дорогое вино, как закатное пламя, как что-то такое яркое и неестественное, что в природе просто не должно было существовать. Кожа его была бледна до болезненности — такой бледной бывает бумага, такой бледной бывает луна в безоблачную ночь, такой бледной бывает смерть, если бы её можно было увидеть. Худощавое тело, угадывающееся под одеялом, выглядело так, будто порыв ветра мог бы унести его, как сухой лист, как пушинку, как нечто невесомое и почти бесплотное. Он казался хрупким. Альберу застыл, не в силах пошевелиться и отвести взгляд, не в силах даже дышать нормально. Разум его, отказываясь принимать реальность, лихорадочно прокручивал тысячу версий происходящего, от более-менее правдоподобных до совершенно безумных. Может быть, он сошёл с ума, и это просто плод его воображения, финальная точка в затянувшемся нервном срыве. Может быть, он всё ещё спит, и это просто очень странный, очень детальный сон, который вот-вот закончится. Может быть, кто-то подбросил ему в квартиру этого человека, пока он спал, и теперь нужно звонить в полицию и объяснять, почему в его постели оказался незнакомец. Но ни одна из этих версий не могла объяснить главного — почему этот незнакомец прижимался к нему во сне с таким доверием, с такой беззащитностью, словно так и должно было быть. Словно они знали друг друга тысячу лет. Словно это было самым естественным в мире. И тогда Альберу сделал то, что в любой другой ситуации, при любых других обстоятельствах, счёл бы верхом абсурда, — он протянул руку и осторожно, почти невесомо, дотронулся до лба незнакомца, чтобы проверить, не галлюцинация ли это, не мираж ли, не обман зрения. И тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Потому что мужчина горел, в прямом смысле этого слова. Кожа его была такой горячей, словно внутри него полыхал костёр, словно он сам был живым пламенем, принявшим человеческое обличье. Температура зашкаливала так, что градусник, наверное, лопнул бы от одного прикосновения. — Да что за... — выдохнул Альберу, его голос прозвучал хрипло, сдавленно, почти испуганно. Он рывком сбросил с себя одеяло, вскочил с кровати и замер посреди комнаты, не зная, что делать, куда бежать, за что хвататься. Он не понимал, зачем это делает. Не осознавал, что движет им в этот момент. Он даже не удосужился спросить себя: почему, чёрт возьми, на моей кровати лежит какой-то полуголый незнакомец с температурой, как у доменной печи? Где логика? Где здравый смысл? Где инстинкт самосохранения? Нет. Альберу действовал как загипнотизированный человек, которым управляет что-то более сильное, чем разум. Словно организм сам, без участия сознания, включил режим экстренного спасения, режим «рядом кто-то в беде, и мы обязаны помочь». Он бросился в ванную, судорожно распахнул шкафчик, принялся выбрасывать оттуда всё подряд — какие-то флаконы, коробочки, тюбики, — не видя ничего, не соображая, лихорадочно шаря руками в поисках аптечки. Градусник, жаропонижающее, компрессы, лёд, хоть что-нибудь, что могло бы сбить этот адский жар, который мог убить человека за несколько часов. А в голове, сквозь панику и хаос, пробивалась одна-единственная мысль, настолько абсурдная, настолько безумная, что он сам испугался её появления: «Если это мой кот, я официально увольняюсь из реальности. Пишу заявление и ухожу в монастырь. В гималайские горы. На необитаемый остров. Куда угодно, лишь бы подальше от всего этого чёртового безумия». Он застыл посреди ванной, с аптечкой в одной руке и градусником в другой, глядя в никуда широко раскрытыми глазами. Мысли рассыпались в голове, как плохо сбитая пена, — ни одной внятной, ни одной цельной, только тревожный, нарастающий гул в ушах и бешеный пульс, стучащий где-то в горле, мешающий дышать. Что, чёрт возьми, ему вообще пришло в голову? В каком месте реальности он решил, что бежать к голому незнакомцу с градусником и жаропонижающим — это логичное, рациональное, адекватное поведение для взрослого мужчины? Но ноги уже сами несли его обратно в спальню, к постели, где на подушке, среди алых волос, лежало странное, горячечное, хрупкое создание, излучавшее жар, словно в нём поселилось само солнце, словно оно само было солнцем, упавшим с неба и теперь догорающим на его кровати. И тогда мысль, та самая безумная, абсурдная, невозможная мысль, вернулась снова, зазвучала громче, настойчивее: «А что, если это реально мой кот? Что, если все эти дни, все эти странности, все эти взгляды, полные такого человеческого понимания, — всё это было не просто так? Что, если я подобрал на улице не обычного кота, а нечто иное, нечто, о чём пишут в фэнтези?» Он замер на пороге спальни, прижимая аптечку к груди, как щит, как единственную защиту от этого безумия, и смотрел на незнакомца. Смотрел внимательно, пытаясь найти хоть какое-то сходство, хоть какую-то деталь, которая подтвердила бы или опровергла его догадку. Алый цвет волос — цвет шерсти Дьявола. Худоба, болезненная худоба — следы той жизни на улице, ран и голода. И эта хрупкость, беззащитность, доверчивое прижимание во сне — совсем как кот, который в первые дни всё время жался к нему, искал тепла и защиты. Какой вообще шанс того, что он подобрал не обычного кота, а существо, способное менять облик? Магическое, мифическое, возможно, крайне язвительное и с такими же королевскими замашками, как у Дьявола, — только теперь в человеческом теле, с человеческими привилегиями и, наверное, с тем же извращённым чувством юмора. — Нет, — пробормотал Альберу, ошарашенно потирая висок свободной рукой. — Нет, это уже за гранью. Это переходит все мыслимые и немыслимые границы. Сначала ты жрёшь с моего стола, потом устраиваешь погром со шторами, потом терроризируешь весь офис, а теперь — теперь ты человек. Лежишь в моей постели и болеешь. Что дальше? Начнёшь требовать зарплату? Потребуешь отдельный кабинет с видом на город? Захочешь долю в бизнесе? Но, несмотря на все эти мысли, несмотря на абсурдность происходящего, несмотря на то, что разум отказывался принимать реальность, Альберу снова подошёл к постели. Потому что, каким бы нестабильным, каким бы уставшим, каким бы выбитым из колеи он ни был, одно в нём оставалось неизменным — он не умел проходить мимо чужой беды. Особенно когда эта беда принадлежала тому, кого он уже однажды вытащил с обочины.