Его Царское Величество Дьявол

Это было нелепо. Настолько нелепо, что слово это казалось слишком слабым, слишком бледным для описания того, что происходило сейчас в его спальне. Это было абсурдно до такой степени, что мозг отказывался обрабатывать информацию, просто пропуская её мимо, как сквозь сито. Это было почти смешно — если бы не пугало до дрожи, до холодного пота на спине, до липкого ужаса, который появляется, когда реальность перестаёт подчиняться привычным законам. Прошла всего неделя с того момента, как Альберу, повинуясь какому-то странному порыву, подобрал в грязном переулке бордового кота с острым характером, цепким взглядом и глазами, в которых читалось столько боли и понимания, сколько не бывает у обычных животных. Тогда он даже имени ему не успел придумать — просто, глядя на этот гордый, независимый нрав, на этот взгляд, полный такого ледяного превосходства, назвал его в шутку Дьяволом. Имя приклеилось мгновенно, потому что слишком уж подходяще оно звучало, слишком точно отражало сущность этого маленького пушистого создания, которое с первого дня вело себя так, будто не оно попало в дом к человеку, а человек удостоился чести прислуживать ему. И вот теперь, воскресным утром, которое начиналось с разрушенных штор и закончилось полным крахом картины мира, Альберу сидел на краю своей собственной кровати и смотрел на нечто, что нельзя было объяснить никакой логикой, никакими научными теориями, никакими, даже самыми смелыми, предположениями. На его кровати лежал человек. Молодой, на вид лет двадцать — двадцать два, не больше, с кроваво-красными волосами, которые спадали до плеч густыми, чуть спутанными прядями, раскиданными по подушке в живописном беспорядке. Лицо его было бледным до синевы, до прозрачности, до степени болезненности, когда кажется, что сквозь кожу можно разглядеть вены. Тонкие, почти аристократические пальцы сжимали край одеяла в бессознательном жесте защиты. Тело, скрытое под тканью, угадывалось как худое, почти истощённое, лишённое мышечной массы, которая бывает у нормальных здоровых людей. И — как ни странно, как ни абсурдно, как ни невозможно это было принять — на голове незнакомца, среди алых волос, отчётливо виднелись кошачьи уши. Точно такого же цвета, как шерсть Дьявола. Они подрагивали во сне, реагируя на звуки, ловили каждое движение в комнате, даже когда сам человек был без сознания. А из-под одеяла, нарушая все мыслимые законы анатомии, лениво выбивал редкий, неровный ритм длинный, пушистый хвост — такой же бордовый, такой же знакомый, такой же невозможный. Жар у незнакомца не спадал. Альберу успел сбегать в аптеку, которая работала круглосуточно, скупить там всё, что могло помочь при высокой температуре, вернуться, разложить лекарства на тумбочке, поставить рядом бутылку с водой и даже заставить себя сделать несколько глотков кофе — и всё это время он старательно, отчаянно пытался не думать. Не задаваться вопросами. Не анализировать. Просто действовать, как на автопилоте, потому что стоило остановиться и задуматься — и разум просто отказывался функционировать дальше. Но вопросы всё равно были. Они лезли в голову, как назойливые мухи, жужжали, мешали и требовали ответов, которых у него не было. Как это вообще возможно? Почему именно он? Что ему теперь делать с этим существом, которое ещё вчера было котом, а сегодня лежит в его постели в человеческом обличье, сжигаемое жаром? И самое главное — что, чёрт возьми, произошло? Почему это случилось именно сейчас, именно с ним, именно таким невероятным образом? Альберу провёл ладонью по лицу, пытаясь успокоиться, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над ситуацией. Тело казалось ватным, чужим, не слушающимся. Мозг — перегретым, как старый процессор, на который пытаются загрузить слишком много данных. Кофе не помог. Ни первая чашка, которую он выпил залпом, стоя у кухонного стола и глядя в одну точку. Ни вторая, которую он почти не заметил, потому что мысли были заняты другим. Даже холодный душ, под который он встал, надеясь, что вода приведёт его в чувство, — даже он не помог избавиться от навязчивого ощущения, что кто-то сыграл с ним жестокую, невероятно изощрённую шутку. Что вся его жизнь вдруг превратилась в сюрреалистический роман, в фэнтезийный сериал, в нечто настолько далёкое от реальности, что хотелось просто лечь и не вставать, пока это не закончится. Он ведь не просто кота домой притащил. Он пригрел на груди тайну — буквально. Прижал к сердцу существо, которое оказалось чем-то совершенно иным, чем казалось на первый взгляд. И теперь, глядя на спящего, на его уши, хвост, на его бледное, измученное жаром лицо, он понимал, что тайна эта может оказаться чем угодно. Спящим чудом, которое разбудить — значит навлечь на себя неведомые последствия. Потенциальной угрозой, о которой пишут в страшных сказках, чтобы дети не подбирали на улице незнакомых существ. Или... или просто кем-то, кто, по-своему отвечал на заботу, которую получил. И тогда Альберу вспомнил, как Дьявол вёл себя всю эту неделю. Как спал рядом, прижимаясь тёплым боком, как будто искал защиты и сам же её давал. Как следил за ним своими красно-карими глазами, не пропуская ни одного движения, ни одного вздоха. Как раз за разом, когда Альберу застревал в своих мыслях, засиживался за работой допоздна, забывал поесть или поспать, — кот приходил, тёрся о ноги, мяукал, запрыгивал на колени, на стол, на клавиатуру, вынуждая отвлечься, выдохнуть, вспомнить о том, что он вообще-то живой человек, а не функция по зарабатыванию денег. Как мурлыкал, когда Альберу становилось особенно плохо, когда ночные кошмары возвращались, когда одиночество сжимало горло ледяной рукой. Как позволял себя гладить, прижиматься, зарываться лицом в тёплую шерсть и просто молчать, чувствуя, что рядом есть кто-то живой, кто-то, кому не нужны его улыбки и отчёты. Может быть, это и было его «спасибо». Может быть, всё это время кот не просто принимал заботу, но и отдавал что-то взамен — тепло, тишину, присутствие, которых Альберу был лишён так долго, что успел забыть, каково это — быть не одному. — Если ты действительно мой Дьявол, — произнёс Альберу вслух, обращаясь к спящему, и голос его звучал хрипло, устало, но в его усталости не было злости, только какое-то обречённое принятие, — тогда мне, наверное, срочно нужно пересмотреть все свои жизненные решения за последние годы. Потому что я явно где-то свернул не туда, раз моя реальность теперь выглядит вот так. Он потёр шею, массируя затекшие мышцы, вздохнул глубоко и снова посмотрел на спящего. На самом деле всё было куда сложнее, чем он хотел бы себе признаться. Гораздо сложнее, чем позволяли ему его привычные механизмы защиты, которые сейчас работали на пределе, пытаясь оградить сознание от полного краха. Альберу совсем не так уж просто принял тот факт, что его кот внезапно оказался не просто котом, а — как теперь выяснялось с неопровержимой очевидностью — существом, способным менять обличье. Он не принял этот факт вообще. Он просто временно отключил ту часть мозга, которая отвечала за критическое осмысление реальности, и действовал на инстинктах, на рефлексах, на «надо помочь», которое включается у людей в экстренных ситуациях. Логика где-то сдалась, выбросила белый флаг и ушла в бессрочный отпуск. Мораль, которая должна была бы возмущаться, требовать объяснений, паниковать, — мораль просто уснула, приглушённая шоком. А инстинкты, самые базовые, самые примитивные, сказали ему чётко и ясно: «Ты уже впутался в это. Ты уже принял его в свою жизнь. Так что не дёргайся теперь. Просто делай, что должно». Он сидел рядом на краю кровати, глядя, как тот спит. Как тяжело, прерывисто дышит, как временами морщит лоб — то ли от жара, который пожирал его изнутри, то ли от снов, которые приходили к нему в его состоянии. Как уши его подрагивают, ловя каждый звук, даже когда сознание отключено. Как хвост время от времени вздрагивает, выдавая беспокойство, которое не могли скрыть никакие лекарства. Альберу понятия не имел, почему вообще до сих пор считает этого наглого, ушастого, совершенно невозможного засранца своим. Если бы он попытался объяснить это кому-то — себе самому, например, в минуту откровенности, — ни один разумный довод не пришёл бы ему в голову. Ни один логичный аргумент не выдержал бы проверку реальностью. Это было просто невозможно объяснить словами, которые существовали в человеческом языке. Разве что... разве что он просто взял ответственность. Когда-то, в тот вечер, когда шагнул в грязный переулок и увидел истекающее кровью маленькое тельце, он думал, что спасает обычного кота. Обычное животное, которому нужна помощь, которого можно выходить, вылечить, а потом, может быть, пристроить в хорошие руки или оставить себе, если уж совсем прикипит душой. Тогда он не знал, во что ввязывается. Не мог знать. Но потом, шаг за шагом, день за днём, это стало привычкой. Сначала — просто необходимость кормить и лечить. Потом — потребность проверять, дышит ли, всё ли в порядке. Потом — удовольствие от того, что рядом есть кто-то рядом. Это стало рутиной — приятной, успокаивающей, почти целебной рутиной, которая заполняла ту пустоту, что годами зияла в груди. И своеобразным покоем, которого он был лишён всю свою сознательную жизнь. И теперь — вот он. Почти человек. Настоящая загадка, которую невозможно разгадать, невозможно объяснить, невозможно вписать в привычную картину мира. Существо, сочетающее в себе черты зверя и человека, с ушами, которые подрагивают во сне, и хвостом, который выдаёт каждую эмоцию. И — это Альберу отмечал с какой-то странной, почти виноватой отстранённостью — до безобразия, до невозможности, до щемящей боли в груди красивый. Он всегда замечал красивые вещи. Людей, формы, линии, сочетания цветов. В этом не было ничего постыдного, ничего, за что стоило бы себя корить — он просто умел видеть эстетику, ценить её, наслаждаться ею. Но Дьявол, как он привык его называть за эти дни, вызывал совсем другие эмоции. Слишком много ощущений, слишком сложных для одного воскресного утра, слишком запутанных, чтобы распутать их сейчас, когда главное — это жар, дыхание и страх за чужую жизнь. Он моргнул, отводя взгляд от лица спящего, будто пойманный на чём-то неловком, запретном, чего не должен был замечать. В груди ворочалось что-то большое, неудобное, не желающее укладываться в привычные категории. Беспокойство, которое не проходило даже тогда, когда он убеждал себя, что сделал всё возможное. Непризнанная привязанность, которая росла с каждым днём, с каждым взглядом, с каждым мурлыканьем, с каждым тёплым боком, прижимающимся к нему во сне. Раздражение на самого себя за то, что позволил этому случиться. Тревога, холодными пальцами сжимающая горло при мысли о том, что может быть дальше. И, как обычно в его жизни, когда эмоции становились слишком сложными, — никакого внятного ответа. Только тишина, только вопросы без ответов, только странное, тягучее чувство, которое невозможно было игнорировать. — Ты, чёрт тебя дери, даже спишь как будто на спор, — пробормотал он, глядя на спящего, на эти подрагивающие уши, на чуть приоткрытые в тяжёлом дыхании губы, на бледное, измученное жаром лицо. — Слишком демонстративно. Ответом была только тишина, нарушаемая медленным, неровным, прерывистым дыханием, и редкие звуки с улицы, которые проникали сквозь закрытые окна, напоминая о том, что мир снаружи продолжает существовать, даже если здесь, в комнате, время словно остановилось. И Альберу остался сидеть рядом. Потому что уйти, отойти и безразлично отвернуться — это было слишком сложно. Потому что какая-то часть его, просто не позволяла оставить того, кто в беде. А другая часть, та, что успела привязаться, прикипеть, сродниться с этим существом, просто не могла представить, как можно сейчас быть где-то ещё. Дьявол резко перевернулся на другой бок, и Альберу тут же напрягся всем телом, словно его самого толкнули. Каждая мышца отозвалась на это движение чужой тревогой, нервной вспышкой, которая прошила всё тело от макушки до пят. Он застыл, наблюдая, боясь дышать, боясь шелохнуться, боясь пропустить хоть одну деталь. Молодой человек — или зверочеловек, или кот, или кто он там был на самом деле — начал дышать чаще, резче, сбивчивее. Дыхание его стало перерывистым, неровным, будто тело не могло договориться само с собой, раздираемое противоположными импульсами. То он пытался скинуть одеяло, сбрасывая его с какой-то отчаянной яростью, обнажая худые, бледные плечи и ключицы, выступающие под кожей, как крылья у птицы. То вдруг снова судорожно тянулся к ткани, чтобы укрыться плотнее, зарыться в тепло, спрятаться от озноба, который пробивал даже сквозь жар. Альберу ощутимо сжал пальцы, чуть не уронив термометр, который так и не решился использовать, боясь потревожить, боясь сделать больно, боясь всего сразу. Паника подступала к горлу липким, тошнотворным комом. Сердце в груди билось так громко, так отчаянно, что казалось, его стук слышен во всей комнате. Что делать? Чем помочь? Вызывать скорую? Но с первой же мыслью о скорой помощи пришла вторая — обжигающе трезвая, холодная, как лёд, отрезвляющая, как пощёчина. А как он это объяснит? Кем он представит зверочеловека, полулежащего на его кровати, полуобнажённого, с ушами и хвостом, которые невозможно спрятать, с бредом в глазах и следами старых перевязок на боках, которые теперь, в человеческом обличье, выглядели как странные, неровные шрамы? Он не просто нарушал закон — он практически втаптывал его в землю, разбивал вдребезги, уничтожал одним фактом своего существования в этой комнате. А ведь о таких, как этот парень, давно ходили слухи. Альберу слышал их краем уха, в кулуарах, в разговорах, которые замолкали при его приближении. Их ловили и продавали. И далеко не в лаборатории, не для исследований, как можно было бы надеяться, если искать хоть какое-то оправдание этому рынку. Рынок «экзотических» рабов был реален, отвратителен и процветал в тени, куда не добирался свет закона. И если об этом узнают... если кто-то, хоть один человек, узнает, что Альберу Кроссман — наследник Роан Корпорейшн, одно из самых публичных лиц в деловом мире — укрывает у себя не просто обычного кота, а зверочеловека, существо, за которое на чёрном рынке дадут состояние... последствия будут катастрофическими. Пресса сожрёт его живьём. Не просто уничтожит репутацию — сотрёт в порошок, развеет по ветру, сделает имя Кроссман синонимом скандала и позора. Конкуренты, которые только и ждут момента, чтобы вцепиться в глотку, — особенно брат, этот вечно улыбающийся, вечно правильный, вечно любимый сын, — возьмут этот скандал в оборот быстрее, чем он успеет сказать хоть слово в своё оправдание. Ни репутации, ни компании, ни будущего. Всё, что он строил годами, выживая, борясь, продираясь сквозь тернии, — всё рухнет в одно мгновение, как карточный домик под порывом ветра. А между тем тело на кровати снова судорожно вздрогнуло, выгнулось в болезненной дуге, и из горла вырвался тихий, жалобный звук — не то стон, не то всхлип, не то мурлыканье, искажённое человеческой гортанью. — Не сейчас, — прошептал Альберу, вставая с кресла, в котором просидел, сам не заметив сколько времени, и опускаясь ближе к Дьяволу на колени рядом с кроватью. — Только не сейчас. Пожалуйста. Его ладонь сомкнулась на чужом плече — горячем, обжигающем, словно тот плавился изнутри, словно под кожей у него полыхал огонь, который не могли погасить никакие лекарства. Кожа была сухой, шершавой от жара, и под пальцами отчётливо чувствовалось, как бьётся пульс — слишком частый. Шаг в любом направлении теперь был как по лезвию ножа, протянутого над пропастью. Любое решение могло стать фатальным. Любая ошибка — непоправимой. Ресницы дрогнули — едва заметно, почти неуловимо, но Альберу, который последние минуты не сводил глаз с этого бледного лица, не мог этого пропустить. Он замер мгновенно, превратившись в одно большое напряжённое внимание, будто весь воздух в комнате вдруг застыл вместе с ним, замер, затаился, боясь спугнуть хрупкий момент, когда беспамятство начнёт отступать. Сердце громко, тяжело ухнуло где-то в груди, отдаваясь пульсом в висках, и Альберу понял, что совершенно не знает, что делать дальше. Где стоять, чтобы не напугать. Как дышать, чтобы не выдать своего волнения. Что говорить, если вообще нужно что-то говорить. Ему вдруг отчаянно захотелось спрятаться за ближайшую стену, стать невидимым, раствориться в воздухе или хотя бы на секунду получить чёткую, ясную инструкцию: что, чёрт возьми, теперь делать, когда твой кот, который был просто котом, открывает глаза и смотрит на тебя человеческим взглядом? И вот — взгляд. Красно-карие глаза, знакомые до последней искорки, до последнего оттенка, но теперь — в обрамлении человеческого лица, с длинными ресницами и тонкими бровями, — смотрели прямо на него. Они были не совсем ясными, затуманенными остаточным жаром, следами лихорадки, которая всё ещё пожирала это тело изнутри, но в них уже просыпалась знакомая острота и глубина, которая так поразила Альберу в первую же ночь, когда он нашёл кота в переулке. Альберу сглотнул, чувствуя, как капля пота медленно скатывается по виску, оставляя на коже холодный, щекочущий след. Горло пересохло так, что слова застревали где-то на полпути, не в силах пробиться наружу. Парень на кровати чуть нахмурился, собирая морщинки на переносице, — это движение было таким знакомым, таким кошачьим, что у Альберу на мгновение перехватило дыхание. Губы его приоткрылись — на миг, на короткий судорожный вдох, — но вместо слов, которых, наверное, никто и не ждал, из горла вырвался кашель. Глухой, тяжёлый, хриплый, раздирающий, от которого всё тело сотряслось мелкой дрожью. Альберу подался вперёд мгновенно, на одних инстинктах, даже не успев подумать, правильно ли это, и поддержал его за плечи, помогая приподняться, чтобы кашель не душил, чтобы можно было дышать. Руки его, обычно такие уверенные, когда дело касалось документов и переговоров, сейчас действовали осторожно, почти невесомо, боясь причинить боль этому хрупкому, горячему телу. — Осторожно, — выдохнул он, и голос его, против воли, стал тише, мягче, почти ласковым — тем голосом, каким говорят с испуганными детьми или ранеными зверьми, которым нужно доверие. — Не напрягайся, не надо, дыши медленнее. Он потянулся к тумбочке, где заранее, ещё в те минуты, когда метался по квартиве в поисках лекарств, поставил стакан с водой, и, по-прежнему придерживая Дьявола за спину, аккуратно поднёс его к приоткрытым губам. Следил, чтобы не пролилось, чтобы вода не попала не в то горло, чтобы хватило воздуха, чтобы тот не захлебнулся. Потом, когда кашель понемногу утих, а дыхание стало чуть ровнее, он автоматическим, почти неосознанным движением подтянул одеяло выше, прикрывая обнажённые плечи, которые успели остыть, пока он метался, — словно защищая тело от холода, от всего мира, от всего, что могло причинить боль. И только после этого позволил себе выдохнуть. Медленно, сдавленно, чувствуя, как напряжение последних минут понемногу отпускает мышцы. Он всё ещё не знал, что чувствует. В голове был полный хаос, смесь из страха, нежности, растерянности и какого-то странного, почти благоговейного трепета перед тем, что происходило прямо сейчас. Глаза напротив — красно-карие, будто раскалённый янтарь в лунной тени, будто дорогое вино, которое рассматривают на свет, — смотрели прямо в душу. В них больше не было острой кошачьей настороженности, которая читалась в первое мгновение пробуждения, но появилось что-то другое. Что-то, что Альберу не мог прочитать до конца, но что заставляло сердце биться быстрее. В этом взгляде таилась неуверенность — непривычная, незнакомая для существа, которое всего несколько часов назад было котом и смотрело на мир с королевским превосходством. Настороженность — но не враждебная, а скорее вопросительная, будто Дьявол, даже придя в сознание, даже видя перед собой знакомое лицо, не мог до конца решить: он здесь в безопасности или уже попал в новую беду, страшнее прежней? Альберу не знал, как реагировать. Не то чтобы в инструкциях по выживанию для молодого наследника был прописан хоть один пункт на случай, если твой подобранный на улице кот внезапно оказывается привлекательным зверочеловеком. Пауза повисла в комнате густая, вязкая, как патока, заполнив собой всё пространство, вытеснив воздух, сделав каждый вздох тяжелее обычного. Тишина звенела в ушах — было слышно только два неровных дыхания — одно испуганное, прерывистое, второе затаённое. И тут тело на кровати снова дёрнулось. — Эй... — начал было Альберу, протягивая руку, пытаясь успокоить, предупредить, но не успел. Дьявол вдруг сжался, как тугая пружина, которую резко отпустили, и захныкал — тихо, сдавленно, почти беззвучно, так, что этот звук скорее угадывался, чем слышался. Каждый всхлип, каждый выдох стоил ему, видимо, огромных усилий, вырывался из груди вместе с болью и страхом. Всё его тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, а затем он свернулся в клубок, который Альберу видел сотни раз за эту неделю, и зарылся под одеяло, будто надеясь скрыться там от всего сразу — от боли, от холода, от жара, от самого себя, от состояния, в котором оказался. Альберу подскочил, теряя последние остатки самообладания. Разум его метался между тысячей вариантов действий, ни один из которых не казался правильным, ни один не давал гарантии, что следующее движение не сделает только хуже. — Эм... — он обернулся, глупо, беспомощно, будто в комнате, кроме них двоих, был кто-то ещё, способный подсказать, дать ответ, объяснить, как быть в этой невозможной ситуации. — Извините... Может, мне вызвать скорую? Голос его прозвучал жалко, растерянно, обращаясь в пустоту, и ответа, конечно, не последовало. Только тяжёлое, прерывистое дыхание из-под одеяла и страшная, неконтролируемая дрожь, от которой содрогалось всё тело. Альберу, почти забыв, как дышать, медленно, осторожно опустился на край кровати. Не был уверен, что это хорошая идея, что его присутствие сейчас нужно, что он не сделает хуже, но стоять столбом и просто наблюдать, как человек — кот — Дьявол — сжимается в дрожащий комок под одеялом, казалось ещё более неправильным. Ещё более жестоким. Осторожно, почти неуверенно, он протянул руку и провёл ладонью по дрожащей спине сквозь ткань одеяла. И — как по команде, как будто это прикосновение обладало магической силой, — тело под его рукой резко застыло. Дрожь не прекратилась, но стала другой — менее отчаянной, более сосредоточенной, будто Дьявол прислушивался к теплу, пытаясь понять, можно ли ему доверять. А потом, спустя секунду, которая растянулась в вечность, из-под одеяла показалась голова. Растрёпанная, с торчащими в разные стороны бордовыми ушами, с мокрыми от слёз или пота щеками, с растрепавшимися волосами, прилипшими ко лбу. Красно-карие глаза смотрели снизу вверх — и в них было столько всего сразу, что Альберу утонул бы в этом взгляде, если бы не держался из последних сил за реальность. Зрачки были расширены настолько, что почти перекрывали радужку, делая глаза почти чёрными, бездонными. Испуг? Лихорадка? Недоверие? Прежде чем Альберу успел осмыслить происходящее, прежде чем смог решить, что делать дальше, тонкие, бледные, дрожащие руки потянулись вверх, нащупали его, обвили корпус. Лёгкая голова осторожно, почти невесомо, легла ему на колени, прижимаясь щекой к ткани домашних штанов, ища тепло. Альберу застыл. Его руки зависли в воздухе, не зная, куда деться, как не спугнуть, как не разрушить хрупкий, невероятный момент доверия. Воздух вокруг них стал плотным, почти осязаемым, и каждое движение могло разбить эту тишину вдребезги. Уж простите, не каждый день в жизни случается такое, чтобы мозг окончательно и бесповоротно капитулировал перед реальностью. Он медленно опустил одну руку на тёплую, влажную от лихорадки голову, осторожно провёл пальцами между спутанных прядей, расправляя их, приглаживая, успокаивая. Вторая рука легла на спину — так осторожно, почти невесомо, будто он боялся надавить слишком сильно и разрушить этот хрупкий момент, разбить его вдребезги, как дорогую вазу, упавшую с полки. Он продолжал гладить — размеренно, медленно, почти механически, в отчаянной попытке успокоить не только дрожащее тело на своих коленях, но и самого себя, потому что внутри него всё кричало, всё металось, всё требовало действий, которых он не знал и не умел совершать. Альберу мысленно констатировал, что сходит с ума. Ну, а как иначе назвать ситуацию, в которой ты сидишь на краю собственной кровати, а у тебя на коленях — зверочеловек, который ещё сегодня утром был обычным котом, разве что с королевскими замашками и слишком умным взглядом? Он тяжело вздохнул, чувствуя, как этот вздох поднимается откуда-то из самой глубины, из тех уголков души, где уже давно поселилась усталость от бесконечных неожиданностей. Впрочем, с удивлением для себя самого он понял, что уже ничему не удивляется. Ни ушам, которые вздрагивали под его пальцами, реагируя на каждое движение. Ни хвосту, который выскользнул из-под одеяла и теперь лениво обвивал его запястье, будто искал контакта, будто не мог без этого прикосновения. Ни этим глазам, что так по-человечески, так пронзительно смотрели на него всего несколько минут назад. Ни тому, как легко, как естественно он принял всё это — будто всю жизнь только и ждал, что в его доме появится такое существо. Его нервы были натянуты до предела, до звона, до той тонкой грани, за которой обычно следует либо срыв, либо полное онемение. Всё в этой ситуации нервировало: неопределённость, потому что он понятия не имел, что будет дальше; опасность, потому что любой неверный шаг мог привести к катастрофе; скрытые смыслы, потому что за каждым движением, за каждым вздохом этого существа могло стоять что-то, чего он не понимал и, возможно, никогда не поймёт. И всё же... он не мог оттолкнуть его. Не мог даже представить, что встанет сейчас, сбросит эти тонкие руки, обвивающие его, и уйдёт, оставив дрожащего, горячечного, испуганного зверочеловека одного на огромной кровати. Не мог, потому что что-то внутри, гораздо более сильное, чем всякая логика, всякий страх, всякий инстинкт самосохранения, кричало: останься. Он нужен тебе. Ты нужен ему. Конечно, где-то в глубине души, в тех тёмных закоулках, где обитал холодный расчёт и привычка выживать любой ценой, шевельнулась тревожная мысль. А что, если это ловушка? Что, если всё это — от первой встречи в переулке до сегодняшнего превращения — было тщательно спланированным спектаклем, искусной постановкой, рассчитанной на то, чтобы втереться в доверие? Что, если за ним послали шпиона — актёра высочайшего класса, способного принять любое обличье, чтобы выведать секреты, вскрыть слабые места, уничтожить изнутри всё, что он так долго строил? Альберу сжал челюсть так, что зубы скрипнули, и на мгновение в глазах его мелькнул тот самый холодный, стальной блеск, который заставлял подчинённых опускать глаза, а конкурентов — нервничать. Но потом он отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи, отогнал её прочь, потому что она была невыносима. Слишком уж естественно выглядела та рана в переулке — настоящая, глубокая, смертельно опасная, если бы не его вмешательство. Слишком настоящими были те судороги боли, когда он перевязывал кота в первые дни, когда маленькое тельце выгибалось дугой, а из горла вырывались такие жалобные звуки, что сердце разрывалось на части. Слишком искренним было это бессознательное мурлыканье, когда Дьявол в забытьи прижимался к его руке, ища тепла и защиты, словно знал, словно чувствовал, что этот человек не обидит. Ни один актёр, ни один шпион, ни один, даже самый искусный, обманщик не смог бы сыграть это настолько убедительно. Если это и игра, то слишком жестокая, слишком изощрённая, слишком бесчеловечная — даже для того мира, в котором он жил. Оборачиваясь назад, прокручивая в памяти события последних дней, Альберу вдруг поймал себя на странном, почти болезненном вопросе. Что бы он сделал, если бы тогда, в ту самую ночь, в переулке, Дьявол предстал перед ним не котом, а человеком — с ушами, с хвостом, с его наглым, пронзительным взглядом, полным боли и отчаяния? Смог бы он спокойно пройти мимо, сделать вид, что не заметил, оставить умирать в грязи и крови, смешанной с дождевой водой? А если бы узнал о его природе раньше, в первые дни, когда тот был ещё слаб и беспомощен, когда каждое движение давалось ему с трудом, — смог бы выкинуть его на улицу, отказаться от ответственности, предать это доверчивое, привязавшееся к нему существо? Ответ всплыл из глубин сознания слишком быстро, слишком отчётливо, чтобы успеть его заглушить, чтобы спрятать под слоем самооправданий. Да. Смог бы. Без колебаний и без капли сожалений. А может быть, даже убил бы — хладнокровно, расчётливо, без лишних эмоций. Как угрозу. Как источник потенциальных проблем. Как возможного шпиона или просто как существо, само существование которого могло разрушить его жизнь, его карьеру и будущее. Он бы сжал зубы, отвёл взгляд и сделал то, что счёл бы «необходимым» в той ситуации. Холодно, рационально, не позволяя себе чувствовать. Именно так его учили, именно так он выживал все эти годы в мире, где слабость наказуема, а жалость — непозволительная роскошь, которую не могут себе позволить те, кто хочет сохранить голову на плечах. Но сможет ли он сделать это сейчас? Сейчас, когда эта наглая, ушастая, до невозможности красивая морда с ворчливым характером и завораживающими глазами уже девятый день обитает в его доме, заполняя собой ту пустоту, о которой он старался не думать все эти годы. Когда он видел, как тот изо всех сил прятал боль за высокомерной гримасой, не желая показывать слабость даже перед тем, кто его спас. Когда тот, ещё будучи котом, бессознательно прижимался ближе во сне, тыкаясь мокрым носом в его ладонь, как будто доверял, как будто знал, что этот человек не причинит вреда. Когда этот маленький демон начал потихоньку, незаметно, день за днём заполнять собой те пустые участки его жизни, которые всегда зияли холодной, леденящей пустотой. Альберу нахмурился, чувствуя, как брови сходятся на переносице, как на лбу залегает глубокая морщина. Нет. Мысль о том, чтобы избавиться от него, теперь вызывала не просто отвращение — почти физическую тошноту, спазм в горле, холодный липкий пот на спине. Как будто он собирался предать кого-то очень близкого, кого-то, кто стал частью его самого, частью его крови, его дыхания, его мыслей. — Девять чёртовых дней, — пробормотал он одними губами, глядя на тихо дышащее существо на своей кровати, на эти острые, подрагивающие во сне уши, на растрёпанные алые волосы, разметавшиеся по подушке, на худую спину, мерно вздымающуюся под его ладонью. — Девять дней — и я уже не знаю, как без тебя жить. Девять дней — срок ничтожный, пустяковый и даже смешной. Неделя с небольшим хвостиком — за это время даже цветы, поставленные в вазу, не успевают завянуть, не говоря уже о том, чтобы привязаться к кому-то настолько сильно, чтобы представить свою жизнь без кого-то пустой и бессмысленной. Это абсурд, это противоречит всякой логике и всякому здравому смыслу. Но Альберу всё равно чувствовал это. Всеми фибрами души, каждой клеточкой тела, каждым нервным окончанием, каждым ударом сердца, которое билось сейчас в унисон с дыханием того, кто лежал на его коленях. Проблема была не в днях — проблема была в том, как это все началось. Он сам впустил его. Сам шагнул в тот грязный переулок, сам наклонился над истекающим кровью тельцем, сам принёс в дом, сам положил на подушку. Сам накормил, согрел, выходил, вылечил, не пожалев ни времени, ни сил, ни самых дорогих лекарств. И — самое главное — сам раскрылся. Не перед человеком — перед котом. Перед маленьким пушистым комочком, который не мог ни понять его слов, ни осудить за слабость, ни предать доверие. Или, по крайней мере, так казалось в те моменты откровенности, когда он позволял себе быть собой. Он говорил с ним, когда не мог говорить ни с кем другим. В машине, когда думал, что кот спит, а тот просто лежал с прикрытыми глазами и слушал. Ночью, когда не мог уснуть и жаловался на жизнь тихому, мурлыкающему существу, свернувшемуся рядом на подушке. Признавался в мыслях, которые прятал ото всех — от отца, от брата, от коллег, от случайных любовниц, от всего мира. Показывал слабость, страх, уязвимость — ту самую сторону себя, которую всегда тщательно прятал за маской «Солнца корпорации», за идеальной улыбкой, за безупречными манерами, за броней, которую носил годами. А теперь выяснилось, что кот слышал — понимал, смотрел, запоминал. И это знание сводило с ума, разрывало на части, заставляло сердце биться где-то в горле, перекрывая дыхание. Потому что теперь, оглядываясь назад, он понимал: каждое его слово, каждый взгляд, брошенный на кота, каждое проявление нежности, каждое признание в слабости, каждое «не предавай меня», сказанное в пустоту — всё это было не просто случайным проявлением привязанности к питомцу. Это было открытие души другому существу. И это делало всё в тысячу раз больнее и на много сложнее. — Ты же просто должен был быть котом, — прошептал Альберу, почти беззвучно, так, что слова растаяли в воздухе, не долетев даже до собственных ушей. — Я не подписывался на всё это. И теперь Альберу чувствовал то, что старался не замечать всё это время, — ужас и беспомощность, смешанные в одину липкую, тошнотворную кашу, от которой хотелось выть в голос. Страх был липким, проникающим под кожу, в самые кости, в самую суть его существа. Он всё ещё помнил тот день, когда, сидя в машине, с трудом справляясь с дыханием и сломанным голосом, почти умолял своего кота — тогда ещё просто молчаливого, бордового зверя, даже не подозревая, что тот его понимает, — не предавать его. Глупо? Возможно. Нелепо? Конечно. Но это было искренне. До дрожи, до слёз, до той последней степени откровенности, когда уже нечего скрывать, когда маска падает и остаётся только голый, беззащитный человек. Слишком искренне для того, кто никогда и никому не открывался. И вот теперь ирония, жестокая, ледяная, впивалась в сердце тысячами игл, заставляя задыхаться от несправедливости происходящего. Он вспоминал своё детство. Холодные стены огромного дома, где за дорогими шторами, за антикварной мебелью, за угодливыми улыбками прислуги скрывалась такая жестокость, которую не могли смягчить ни фамилия, ни деньги, ни положение в обществе. Он вспоминал, как мечтал о щенке — маленьком, преданном только ему, который будет ждать его с прогулок, лизать руки и никогда, никогда не предаст. Или хотя бы о попугайчике, который будет радовать своим пением и не требовать ничего, кроме еды и капли внимания. Как долго, как отчаянно выпрашивал у матери позволения завести себе хоть кого-то, кого он мог бы любить по-настоящему — той чистой, детской любовью, на которую способны только маленькие дети, ещё не испорченные этим миром. Но мать смотрела на него с той особенной жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю, и говорила ровным, не терпящим возражений голосом: «Нет, Альберу. Ни в коем случае. Ты не понимаешь, чем это может закончиться». Он не понимал. Тогда — нет. Был слишком мал, слишком наивен, слишком верил в то, что мир может быть добрым, если очень постараться. Сейчас... сейчас понимал слишком хорошо. До тошноты, до головокружения, до холодного пота на спине. Теперь он знал, что произойдёт с тем, кого он посмеет назвать «своим». Его младшие братья — те, кто с самого детства мерились не умом или достижениями, а уровнем жестокости и изощрённости пыток, — просто убили бы это существо. Не из ненависти к щенку или коту. Не потому, что оно было им чем-то опасно. А чтобы причинить ему боль. Чтобы выбить из равновесия, отобрать ещё одну опору, доказать своё превосходство в вечной, бесконечной, изматывающей игре за власть. Сейчас Альберу взрослый. Достаточно влиятельный, чтобы заставить считаться с собой. У него есть сила, есть ресурсы, есть люди, готовые выполнить любой приказ. Он мог бы защитить своего питомца от кого угодно — от пуль наёмников, от происков конкурентов, от продажных политиков, от всего этого гнилого, прогнившего насквозь мира. Но как защитить, когда пистолет держит тот, кого ты защищаешь? Когда этот «кот» смотрит на тебя человеческими глазами — слишком умными, слишком читающими, слишком понимающими, — и ты не знаешь, не можешь знать наверняка: он укрылся рядом с тобой, потому что хочет остаться, потому что ты стал для него чем-то большим, чем просто случайный спаситель, или потому что ты нужен ему как удобное укрытие, как временная безопасность, как средство для достижения каких-то своих, неведомых тебе целей? Альберу вдруг, с болезненной отчётливостью, захотелось вернуться в ту машину, в тот момент откровенности, когда он, сам не зная зачем, говорил коту те страшные, обнажающие, до ужаса честные слова. Захотелось вернуться и не просить. Не впускать и ничего не говорить. Остаться в своей скорлупе, в своей защитной броне, в своём одиночестве, которое хоть и было холодным и безрадостным, но зато безопасным и предсказуемым. Но он уже сказал и открылся — уже показал всё, что можно было показать. И теперь... теперь остаётся только ждать. Ждать, когда этот странный, невероятный, пугающий и одновременно такой родной, такой близкий, такой необходимый человек придёт в себя окончательно, поднимет на него свои красно-карие глаза и сделает выбор. Выстрелит он в самое сердце Альберу — или всё же останется.

***

Быть может, он действительно сходит с ума. Альберу поймал себя на этой мысли уже в который раз за последние несколько часов, и, что самое пугающее, она больше не вызывала в нём прежнего отторжения. Она просто была — констатация факта, сухая и беспристрастная, как запись в медицинской карте. Иначе как ещё объяснить весь этот цирк, развернувшийся у него в квартире? Весь этот балаган, который начался с безобидного, казалось бы, решения подобрать бездомного кота, а теперь превратился в нечто настолько абсурдное, что даже его богатое воображение отказывалось рисовать адекватные сценарии? Дьявол — а как иначе его ещё называть, если он вёл себя как настоящий одержимец? — был поистине непредсказуем. Настроение его менялось с такой скоростью, что Альберу чувствовал себя то ли родителем трудного подростка, который проходит через все мыслимые и немыслимые кризисы одновременно, то ли жертвой самых изощрённых эмоциональных американских горок, с которых нет возможности сойти до окончания сеанса. То ушастый наглец прижимался к нему всем телом, ткнувшись горячим лбом куда-то в плечо, дышал ровно и мирно, словно Альберу был единственным безопасным островком в бушующем океане его лихорадочного сознания. В такие моменты рука сама тянулась погладить эти спутанные алые волосы, успокоить, защитить, сделать так, чтобы этот кошмар поскорее закончился. А в следующий момент — шипел сквозь сон, скалил мелкие острые клыки, будто видел кошмары. Тело его выгибалось, пальцы скребли простыни, оставляя длинные царапины, и Альберу приходилось сидеть рядом, боясь прикоснуться, боясь разбудить, боясь сделать только хуже. Несколько раз Дьявол просыпался совершенно внезапно, рывком, будто от толчка изнутри. Он вскакивал, ещё не до конца понимая, где находится и что происходит, сбрасывал с кровати всё, что попадалось под руку — подушки, одеяло, книгу, которую Альберу забыл на тумбочке, пульт от телевизора, — и устраивал бешеный круг почёта по комнате, натыкаясь на мебель, путаясь в собственных лапах, врезаясь в стены. А потом, так же внезапно, рухнув обратно на подушку, мог на прощание царапнуть Альберу по плечу. Не сильно, скорее символически, но с таким выражением на морде, будто говорил: «Это тебе за то, что смеешь существовать, пока я мучаюсь». Альберу в такие моменты лежал, не в силах пошевелиться, смотрел в потолок и пытался понять, как в его организованной, выверенной, относительно стабильной жизни могла появиться эта катастрофа в обличье демонического кота . Как его дни, расписанные по минутам, превратились в сплошную импровизацию, где главным режиссёром выступало существо, которое даже в бреду умудрялось сохранять королевские замашки. Особенно его поразило то утреннее происшествие со шторами, с которого, собственно, и начался этот бесконечный день. Альберу, конечно, слышал о том, что кошки любят возиться с тканью, затачивать когти, играть, прятаться. Но он совершенно не был готов к тому, чтобы обнаружить полуоторванные, беспомощно свисающие с карниза шторы, которые обвивали Дьявола, как плащ какого-то драматичного злодея из дешёвого фильма. И тот, заметьте, ещё и фыркнул, когда Альберу застыл в дверях, — фыркнул с таким выражением, будто это он, Альберу, своим появлением нарушил некий важный ритуал. — Что это было? — выдохнул он тогда, глядя на это бордовое недоразумение, гордо восседающее в груде дорогой ткани. Ответом ему было лишь надменное, медленное мигание и развалившееся на полу существо, которому, очевидно, всё происходящее казалось абсолютно нормальным, естественным и даже где-то заслуженным. Альберу тогда сел прямо на пол, прямо посреди хаоса, потёр лицо ладонями и прошептал в пустоту: — Я точно схожу с ума. И хуже всего было то, что ему это даже начинало нравиться. Эта мысль приходила не сразу, пробиралась в сознание украдкой, но с каждым разом становилась всё отчётливее. И ведь если бы у него был обычный кот — ну, знаете, что гоняется за солнечными зайчиками, с остервенением рвёт туалетную бумагу и орёт под дверью ванной, требуя открыть немедленно, — всё это ещё можно было бы как-то объяснить. Логично, в пределах нормы, с поправкой на кошачью природу. Нагадил в тапки? Ну, кот. Сдёрнул шторы? Кот. Разбил любимую кружку? Опять же кот, что с него взять. Но вот как, скажите на милость, объяснить то, что всё это устроил не просто кот, а чёртов зверочеловек? С интеллектом, возможно, не уступающим человеческому, с эмоциями, с полным и абсолютным пониманием происходящего. Слишком уж полным пониманием, если честно. И с таким же полным, абсолютным, ничем не прикрытым пренебрежением к последствиям своих действий. Альберу перевёл взгляд на причину всех своих беспокойств, на объект непрерывного анализа, который беспокойно ворочался сейчас в своей получеловеческой форме на кровати, то сжимаясь в комок, то распрямляясь, то издавая тихие, жалобные звуки. Это была, наверное, уже шестая или седьмая трансформация за день. Сначала кот, потом человек, потом снова кот, и снова человек, и так по кругу. И всё это на фоне непрекращающейся лихорадки, сбивчивого, прерывистого дыхания, резких, болезненных рывков в теле, будто бы Дьявола лихорадило не только физически, но и на каком-то другом, более глубоком уровне, куда у Альберу не было доступа. На часах было половина второго ночи — или уже утра, если быть совсем точным. Альберу сидел в кресле, в одной руке зажав чашку с давно остывшим чаем, в другой — пульсометр, который он так и не осмелился надеть на Дьявола. Потому что как, объясните, измерить пульс тому, кто в любую секунду может внезапно, без предупреждения, обернуться в когтистое, шипящее, абсолютно неконтактное недовольство? Он уже почти принял решение: на работу он завтра, точнее уже сегодня, не идёт. Слишком мало сна, слишком много тревог, слишком много всего, что требовало его присутствия здесь. И он всё ещё не знал, что делать с Дьяволом дальше. Что действительно беспокоило его — не сами шторы, которые можно заказать новые, не ночные пробежки, от которых просыпались соседи снизу, и даже не поломанный пульт от телевизора, который непонятно каким образом оказался в унитазе, — а именно поведение Дьявола. Эта неестественная, пугающая беспокойность. Внезапные, ничем не объяснимые скачки температуры, от которых тело становилось то ледяным, то обжигающим. Вспышки агрессии, сменяющиеся полной апатией. Бесконтрольная смена облика, словно организм не мог выбрать, в каком состоянии ему легче переносить болезнь. Это не походило на обычные капризы выздоравливающего кота. Не походило на следы недавней травмы, которая, судя по всему, зажила уже почти полностью. Это явно было что-то другое. Он сжал пальцы на кружке сильнее, до побелевших костяшек, чувствуя, как она врезается в кожу, отвлекая от мыслей, которые становились всё темнее и тревожнее. Альберу затаил дыхание. Дьявол проснулся. И выглядел он... странно. Очень странно. В его взгляде не было и намёка на ту осмысленность, которая появлялась в редкие минуты просветления между приступами лихорадки. Вместо неё там была хищная, первобытная настороженность, животный инстинкт, от которого по спине Альберу пробежал неприятный, колючий холодок. Свет, просачивающийся из коридора, едва касался острых черт лица, но глаза... глаза буквально светились в полумраке, отражая тусклый свет, как у кошки, застигнутой врасплох в тёмной комнате. Вертикальные зрачки то расширялись, почти закрывая радужку, то сужались до тонких щёлочек, как у хищника, выбирающего момент для решающего броска. Красноволосый поднялся с кровати — плавно, текуче, как дикий зверь, пробуждающийся после долгой спячки. Сначала опёрся на руки, встав на четвереньки, затем выгнулся в спине длинным, грациозным движением, скользнув вперёд так, будто его тянул какой-то неведомый инстинкт. Он не отрывал взгляда от Альберу. Футболка, чужая, явно великоватая, которую Альберу накинул на него в спешке, сползла с одного плеча, открывая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Штаны, тоже не его размера, висели на острых бёдрах так, будто держались исключительно на доброй воле ткани и, как успел отметить мозг Альберу, на полном, абсолютном шоке, в котором пребывал он сам. Он сглотнул. В горле пересохло так, что слова застревали где-то на полпути. Вот именно по этой причине он и надел на Дьявола свою одежду. Точнее — накинул впопыхах, почти не глядя, когда температура у того прыгнула под сорок, и он перестал контролировать смену форм, мечась по кровати то в кошачьем, то в человеческом обличье. Да, может быть, это был не лучший наряд, не самый подходящий, смешной даже. Но лучше уж хоть что-то, чем совсем ничего. Особенно когда это «ничего» внезапно оказывается вот таким — искусительно великолепным, опасно красивым телом, которое сейчас, в полумраке спальни, выглядело как живое искушение, как воплощение всех запретных мыслей, которые Альберу старательно гнал от себя последние несколько часов. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, — чтобы не выдать волнения, чтобы не показать, как сильно эта картина действует на него, несмотря на всю абсурдность ситуации. — Ты... в порядке? — выдавил он наконец, и голос его прозвучал хрипло, сдавленно, почти испуганно. Он не отводил взгляда, но и старался не смотреть слишком пристально, не задерживаться на тех деталях, на которых задерживаться не стоило. Дьявол замер у самого края кровати, выпрямился во весь рост и медленно, очень медленно, наклонил голову набок — тем самым кошачьим движением, которое Альберу видел сотни раз за эту неделю. Потом он зевнул. Длинный, тягучий, абсолютно кошачий зевок, во время которого стали видны острые, хищные клыки, блеснувшие в полумраке. И снова посмотрел прямо в глаза — немигающим взглядом, от которого хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, шагнуть навстречу. Альберу нервно выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это... нормально. Всё нормально. Ты просто... животное. — Он осёкся на полуслове, понимая, как это прозвучало. — Нет, я не это имел в виду. Ты... ты временно животное. Вернее, не в том смысле... в смысле, у тебя инстинкты... мать твою, я не знаю, как это объяснить. Дьявол вдруг резко, без всякого предупреждения, развернулся и лёг обратно, с силой потянув на себя одеяло. Завернулся в него, как в кокон, спрятавшись от всего мира, оставив снаружи только одно острое ухо и самый кончик пушистого хвоста, который тут же начал подрагивать, выдавая, что его обладатель вовсе не спит. Альберу закрыл лицо рукой и застыл так на несколько долгих секунд. — Я схожу с ума, — прошептал он в ладони. — Добро пожаловать в палату номер шесть, господин Кроссман. Он тяжело откинулся на спинку кресла, позволяя себе на пару мгновений прикрыть глаза. Всё происходящее напоминало какой-то затянувшийся, бесконечный бред: сон, густо наколотый на чёртовы галлюцинации. Он — вменяемый взрослый человек, успешный бизнесмен, наследник корпорации, человек, который годами воюет с собственными братьями за место под солнцем, который держал в руках контракты на немалые деньги и разрушал репутации одним лишь холодным взглядом, — сейчас с совершенно серьёзным, сосредоточенным лицом сидел в полутемной спальне и волновался... за кого? За кота-полудемона, чья температура колебалась так же непредсказуемо, как курс валют в кризис, а поведение и вовсе напоминало то подростковую истерику, то животную, первобытную агрессию. Звучит логично — вполне по-человечески. Иди теперь, объясни это психиатру, Альберу. Посиди на кушетке, расскажи про кота, который оказался зверочеловеком, про шторы, про пульт в унитазе, про то, как ты боишься прикоснуться к нему, потому что он может зашипеть, но ещё больше боишься, что он перестанет дышать. Из коридора послышался лёгкий скрип, который обещал потрепать ему нервы, затем — мягкий, осторожный шорох, какой бывает, когда кто-то очень старается двигаться бесшумно, но всё равно выдаёт себя каждым движением. Почти как в фильмах ужасов перед финальным скримером, когда зритель уже знает, что сейчас произойдёт что-то ужасное, но всё равно вздрагивает. Альберу распахнул глаза. — Только не снова, — пробормотал он устало, с какой-то обречённой интонацией человека, который уже смирился со своей участью. — Пожалуйста, только не снова. Он резко поднялся, и кресло возмущённо застонало под ним, будто разделяя общее недоумение от происходящего. Взгляд метнулся к полу, к проёму в коридор, где в свете ночника успел мелькнуть — не иначе как нарочно, специально, для пущего эффекта! — пушистый хвост. Этот эффектный, наглый, провокационный хвост, который словно дразнил: «Догони меня, если сможешь, смертный». — Великолепно, — скривился Альберу, чувствуя, как внутри закипает знакомая уже смесь отчаяния, злости и умиления. — Осталось только, чтобы ты заодно научился открывать входную дверь и сбегать в ночь, как драматическая героиня из дешёвого сериала. Бросил бы прощальную записку, разбил бы моё сердце... хотя какое там сердце, у меня уже давно одна сплошная язва. Он поспешил в коридор, на ходу закатывая рукава — больше в моральном, чем в буквальном смысле, потому что драться было не с кем, а вот успокаивать приходилось себя постоянно. За углом его ожидала сцена, достойная отдельной постановки в каком-нибудь экспериментальном театре: Дьявол — точнее, неведомая гремучая смесь человека, жара и невероятного упрямства — стоял на четвереньках посреди коридора, заметно шатаясь, и, судя по направлению взгляда, решительно двигался в сторону кухни. Вероятно, чтобы устроить там очередную катастрофу, в этот раз — пищевую. — Прекрасно, — ядовито бросил Альберу, приближаясь. — Ты решил умереть на коврике у плиты? Как драматично, как изысканно. Прямо сцена из оперы. Не хватает только оркестра и аплодисментов. Но уже в следующую секунду он отбросил весь этот защитный сарказм и подскочил к Дьяволу, потому что шутки шутками, а тот снова дрожал — мелко, неконтролируемо, всем телом. Подхватив его за плечи, Альберу сразу же почувствовал, насколько тот горячий. Не «немного жар», не «температура выше нормы» — нет. Он буквально пылал, как сковородка, забытая на включённой конфорке. Альберу инстинктивно хотел отдёрнуть руку, но вместо этого только сильнее сжал зубы и притянул Дьявола ближе. — Идиот, — пробормотал он себе под нос, почти ласково, чувствуя, как это слово теряет всякую ругательную окраску, превращаясь в нечто совсем иное. — Какой же ты упрямый, невозможный идиот. Ну куда ты прёшься? Куда, спрашивается? Он подхватил Дьявола под руку, почти таща его на себе, потому что ноги того явно отказывались слушаться. — Пошли. Нет, серьёзно, пошли. Сейчас ты не хищник, затаившийся в тени, а горячая картошка, которую я должен дотащить до микроволновки... то есть до кровати. И не вздумай со мной спорить, потому что я всё равно не пойму твоего кошачьего языка, а сил на переводы у меня уже нет. Дьявол абсолютно не сопротивлялся. Напротив, будто бы обмяк, ослаб, рухнув на Альберу всем телом, при этом каким-то невероятным образом совершенно не теряя достоинства. Даже в состоянии полуобморока, даже когда его практически волокли по коридору, этот тип умудрялся выглядеть как драматичный принц, изгнанный из собственного дворца и теперь страдающий на руках у верного слуги. Альберу чертыхнулся, перехватывая его поудобнее и таща обратно в спальню. — Прекрасно, — сказал он уже громче, обращаясь то ли к Дьяволу, то ли к пустоте, то ли к небесам, которые послали ему это испытание. — Надеюсь, когда ты окончательно выздоровеешь, ты объяснишь мне, на кой чёрт ты полз на кухню в таком состоянии. Хотя, подозреваю, ответ будет в духе: «А потому что могу». Он дотащил Дьявола до кровати, аккуратно, насколько это было возможно в его состоянии, уложил на подушку, поправил сбившееся одеяло, укутал со всех сторон, чтобы не замёрз и не раскрылся. Потом устало опустился на край кровати, снова прикрывая глаза, чувствуя, как тяжесть этого бесконечного дня давит на плечи. И будьте так добры — выпишите ему премию, хотя бы воображаемую...

***

Дьявол смотрел на него лениво. Полуоткрытые глаза, лишённые какого-либо выражения, были чем-то гораздо более пугающим, чем откровенная злость или даже агрессия. В них не читалось ни раздражения, ни осознания происходящего, ни даже хищной настороженности, которая появлялась у него в моменты особенно сильных приступов. Серьёзно, в такие моменты у Альберу начинало сжиматься всё — и сердце, которое, казалось, вот-вот остановится от страха, и, простите за физиологичность, место, которое сжималось до размеров атома в ожидании неизбежной катастрофы. Он даже дышать старался реже и тише, задерживал воздух в лёгких, как будто каждое его движение, каждый лишний звук могли спровоцировать очередной безумный всплеск, неконтролируемой энергии. И — по закону подлости, который, видимо, стал главным законом его жизни с момента появления Дьявола, — он не ошибся. Красноволосый внезапно выгнулся всем телом, будто его ударило разрядом тока, пропущенным через позвоночник. Гибкое, неестественно пластичное тело выгнулось дугой, запрокидывая голову, и из горла его вырвалось такое шипение, каким шипят только очень злые, загнанные в угол кошки... или одержимые демоны из дешёвых фильмов ужасов. Возможно, думал Альберу в те доли секунды, пока его мозг ещё пытался обрабатывать информацию, он совмещал оба варианта одновременно — для пущего эффекта, и для гарантированного инфаркта у того, кто имел неосторожность оказаться рядом. — Да чтоб тебя...! — только и успел выдохнуть Альберу, прежде чем мощный, неожиданный толчок опрокинул его на спину, припечатывая к кровати с силой, которую невозможно было ожидать от этого истощённого, измученного лихорадкой тела. — О боже, что ты вообще делаешь?! — сдавленно выдохнул он, зажмурившись на мгновение от неожиданности, а когда снова открыл глаза — прямо над ним, в опасной близости, вспыхнули красно-карие глаза, теперь уже не пустые, а горящие каким-то странным, нечитаемым огнём. И тут... он почувствовал. Что-то твёрдое и упругое. Совершенно невообразимо неуместное в этой ситуации, в этом контексте, вообще в этой вселенной. И находилось это нечто подозрительно точно — прямо у него на животе, прижимаясь сквозь тонкую ткань домашних штанов с настойчивостью, которая не оставляла пространства для интерпретаций. Мозг, который, казалось, уже прошёл все стадии принятия неизбежного и готовился к полной капитуляции, сработал с запозданием, но с той же беспощадной, неумолимой точностью, с какой острый нож соскальзывает с масла, разрезая его идеально ровными слоями: Это не лишняя кость. Это определённо не кость, не складка одежды и не плод больного воображения. Это... это... — Т... ты издеваешься? — прохрипел Альберу, застыв в максимально неловкой, невозможной позе, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь, чёрт возьми, даже моргнуть, потому что любое движение могло быть истолковано превратно. — Нет, подожди. Что это значит?! Что это вообще значит?! Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты вообще соображаешь?! Конечно, в этот самый момент, когда паника достигла апогея, а мозг лихорадочно перебирал варианты действий, он вспомнил. Вспомнил, как в спешке, в панике, когда температура у Дьявола прыгнула под сорок, а тот метался по кровати, не контролируя смену облика, он натягивал на него одежду. Быстро, почти на автомате, стараясь не смотреть, не задерживаться взглядом, не думать о том, что именно он прикрывает этими тряпками. — Я просто хотел заботиться о тебе, — пробормотал он, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, в которых плескалось трагическое, почти шекспировское неверие в справедливость мироздания. — Я просто хотел помочь. Я не подписывался на такое... развитие событий. Ни морально, ни физически, ни в каких других плоскостях. Он чувствовал, как постепенно сгорает изнутри. Нет, не от вожделения — упаси боже, не в этой ситуации, и не при таких обстоятельствах. И не от отвращения, потому что отвращения не было, и это, наверное, было самым страшным. Он сгорал от чистейшей, концентрированной, абсолютной паники, которая парализует волю, отключает мышцы и заставляет сердце биться где-то в районе горла, перекрывая доступ кислорода. Дьявол продолжал лежать сверху, даже не думая двигаться. Дышал медленно, глубоко, с тем особенным, вибрирующим звуком, который бывает у котов, когда они особенно довольны жизнью. И — хуже всего, страшнее любой агрессии, любого шипения, любого проявления дикости — абсолютно спокойно. Без следа стыда, смущения или даже лёгкого намёка на понимание, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Будто его поведение было чем-то вполне нормальным, естественным, само собой разумеющимся. Будто он просто кот, который улёгся на хозяина погреться. А не катастрофа в обличии модели нижнего белья, с демонически-искусительной внешностью и полным отсутствием тормозов. — Ладно, — выдохнул наконец Альберу, предпринимая тщетную, обречённую на провал попытку отодвинуть голову Дьявола с собственного плеча, сдвинуть его хотя бы на пару сантиметров, восстановить хоть какую-то видимость дистанции. — Ладно. Я всё понял. Это просто сон. Самый дурацкий, нелепый, абсурдный сон в моей жизни... В ответ на эту прочувствованную, полную трагизма речь Дьявол... тихо замурлыкал. Низко, раскатисто, с приятной вибрирующей глубиной, от которой у Альберу всегда внутри разливалось тепло. Только сейчас это тепло смешивалось с таким количеством других, совершенно противоположных эмоций, что организм окончательно перестал понимать, как на всё это реагировать. Альберу шумно, судорожно выдохнул, чувствуя, как от этого выдоха вибрирует всё тело, и уткнулся взглядом в потолок. — Ты не помогаешь, — прошептал он обречённо. — Совершенно не помогаешь.