Его Царское Величество Дьявол

Звук печатной машинки, словно старомодный метроном, отбивает размеренный ритм будничного утра. Пишущая ручка неторопливо скребёт по бумаге, а где-то рядом — с почти торжественной значимостью — щёлкает аппарат для печати документов. Для пущей гармонии в симфонии канцелярской жизни вмешивается хруст печенья, и вся эта оркестровка звучит в кабинете Альберу Кроссмана. Да, именно так теперь выглядит его «обычное утро» — если, конечно, обычным можно назвать существование, где кофе уже не бодрит, а календарь скорее напоминает приговор, чем помощника. После того как вечная бессонница и марафоны переработок слегка ослабили хватку, жизнь, к удивлению самого Альберу, пошла в гору: дышать стало легче, и даже стены кабинета перестали давить на виски. Впрочем, не стоит обольщаться — трудоголизм его по-прежнему никуда не делся. Он был и остаётся столь же неискоренимым, как пятно от чернил на белой рубашке. Вот только теперь у него было ощущение, будто он проходит курс реабилитации от тяжёлого алкоголизма. Терапевт, конечно, достался ему сомнительный: с наглым нравом, и со склонностью грызть печенье так громко, что в тишине офиса звук отдавался как выстрел. Именно этот «профессионал» расположился на диване, временами косился на пациента и делал вид, что его присутствие — величайшая услуга человечеству. И что самое раздражающее: «терапевт» действительно действовал. Порой на нервы, порой на сердце. Иногда на то и другое одновременно. Тишь да гладь. Слишком подозрительная тишина, слишком сладкая гладь, будто кто-то нарочно решил устроить ему передышку. Альберу всё ждал, что сейчас за дверью ворвётся хаос: конкуренты, журналисты, братья, да хоть налоговая инспекция. Но нет. Вместо этого — равномерный скрип ручки, шелест бумаг и чёртов хруст печенья на фоне. И именно это нервировало сильнее всего. Было острое ощущение подвоха. Слишком ровно, слишком спокойно. Жизнь Альберу Кроссмана никогда не отличалась идиллией, так что подобная тишь наводила только на мысль: где-то, за кулисами, мир готовит очередной сюрприз, и это ему явно не понравится. Он решительно отложил ручку, щёлкнул клавишей, сохранив последние документы, и открыл новости. Надо же быть в курсе происходящего, держать руку на пульсе, знать врагов в лицо. Без этого в его мире не выживают. Экран мигнул, обновился, и выдал ему свежую, пахнущую кровью журналистскую стряпню. И вот тут Альберу почувствовал, как в животе всё неприятно сжалось. Первая же страница, первое же заглавие. Такое впечатление, будто сама Вселенная решила ткнуть его носом: «Скучно живёшь, Кроссман? Держи!» Он моргнул, перечитал ещё раз. Потом ещё. Нет, ему не показалось. Глаза быстро бегали по заглавию статьи: «Кто этот огненный незнакомец? Наследника Роан Корпорейшн заметили в компании загадочного рыжеволосого красавца» Альберу в неверии перечитывал строчки, каждая из которых отдавалась в голове эхом: «На прошлой неделе светская хроника буквально взорвалась: в объективы папарацци попал Альберу Кроссман, сияющее «Солнце» корпорации Роан, в обществе нового спутника. Загадочный рыжеволосый молодой человек, появившийся рядом с наследником, вызвал шквал вопросов. Кто он? Новый телохранитель? Дальний родственник? Или.. нечто большее? Источники утверждают, что таинственный красавец был замечен не только рядом с Кроссманом, но и входящим в его резиденцию поздно вечером. На опубликованных снимках их жесты и взгляды кажутся слишком интимными, чтобы речь шла лишь о «деловых партнёрах». Статья выглядела как дешевая попытка сыграть на любопытстве толпы, но то, с каким азартом журналисты раздували огонь из искры, заставляло задуматься. Альберу скривился: до этого момента внимание прессы никогда не простиралось так далеко в его личное пространство. Да, эти прожорливые акулы пера всегда умели чуять кровь и без стеснения лезли туда, куда их никто не звал. Но чтобы сплетни подобного уровня обсуждались на первых полосах? Это уже было прецедентом. И отнюдь не приятным. Как обернуть это в свою пользу? – именно этот вопрос крутился в голове Альберу. Он прекрасно понимал: новость уже превратилась в жирный кусок мяса, брошенный в мутную воду, и стая прожорливых пираньих вот-вот начнёт делить добычу. Если срочно не выдумать хоть какую-то стратегию, волна чужих аппетитов способна задеть и Кейла, а уж это было бы крайне нежелательно. Кейл, что не парадоксально, уловил нервозность Альберу быстрее, чем тот сам успел осознать её. С тем спокойствием, каким обычно обладают только люди либо абсолютно уверенные в себе, либо окончательно лишённые чувства самосохранения, он изящно поднялся со своего насиженного места. Легко, будто выполняя старую привычную партию в танце, он обошёл стол, и, не спеша, но с почти издевательской грацией, склонился позади Альберу. Теперь его взгляд лениво скользил по строчкам статьи, которую Альберу едва успел дочитать. Кейл внешне сохранял полное спокойствие, вот только внутри его бился какой-то странный, почти тошнотворный приступ паники, густо замешанный на липкой тревоге. Она, словно заботливая, но абсолютно безжалостная ткачиха, обматывала его всё туже и туже, сплетая кокон, из которого не выбраться ни умом, ни силой воли. И ради чего он столько лет жил в тени? Ради того, чтобы в какой-то нелепый, абсолютно случайный момент его щёлкнули бок о бок с каким-то известным типом? Ха! Великолепно. Просто аплодисменты стоя. Вся его мифическая осторожность рухнула в одночасье. Он расслабился в уютном болотце своего воображаемого комфорта, и, конечно же, именно там его и настигла кара судьбы. Какая выдающаяся способность к выживанию, Кейл. Браво. Если продолжишь в том же духе — сам себя сдашь с потрохами, даже без лишних усилий со стороны врагов. В голове мгновенно пролетели обрывки фраз из его прошлого:

***

— ..Хватайте его! — ..У него исключительный ген.. — ..А что вы хотели от сына эксперимента номер 02? — ..Ставьте капельницу! — ..Он умирает! — ..Адреналин, срочно..! Пиииииииииииип..

***

Он очнулся уже через секунду, хотя эта секунда показалась вечностью, растянувшейся до бесконечности. Воспоминания умели догонять его в самые неподходящие моменты — стоило только позволить себе расслабиться или, не дай бог, почувствовать облегчение, как прошлое с удовольствием вгрызалось в сознание. Его преследование началось вовсе не из-за личных ошибок или грехов — всему виной было его происхождение. Родство с матерью, которая была такой же, как он, стало приговором. С того самого момента на него открыли охоту, и выбора у него, по сути, никогда не было. А что мог сделать ребёнок, которого отец предпочёл не замечать? Конечно же, ничего. Точнее — ничего полезного. И именно это оказалось на руку тому, кто в конце концов забрал его из дома. Дома, где единственными, кто хоть как-то заботился о нём, были два верных слуги. И где, спрашивается, справедливость? После всего пережитого ада, после тех чудовищных опытов, через которые его прогнали, стоило ли ждать, что судьба хотя бы немного усложнит охотникам задачу? Но нет, найти его оказалось до обидного просто. Мысль о побеге пронзила его мгновенно. Логика подсказывала: шансов на защиту со стороны Альберу — примерно столько же, сколько у свечки в ураган. Тот вряд ли станет рисковать ради него. Скорее, наоборот, воспользуется первым удобным моментом, чтобы избавиться от источника проблем. Быстро, чисто и без лишних осложнений, самое лёгкое решение. Сквозь вязкий гул в ушах, будто он находился под водой, Кейл уловил голос Альберу: — Срочно нужно выпустить опровержение.. Да, обязательно! Связаться с главным редактором.. или, чёрт побери, просто выкупить акции этого позорного издания! Слова сыпались из него торопливо и хаотично, как карты из плохо перетасованной колоды. Каждое новое «гениальное» решение тут же перечёркивало предыдущее, но Альберу упрямо продолжал тарахтеть, заполняя пространство паническим потоком идей. Казалось, он готов был засыпать ситуацию словами, как ребёнок пытается засыпать яму песком — не понимая, что она только шире становится. Оставив товарища благополучно захлёбываться в собственной тревоге, Кейл медленно покинул свое место рядом с Альберу. В этом движении не было ни капли поспешности, скорее демонстративная расслабленность, будто он только что проснулся после дневного сна и не видел никакой причины торопиться. На его лице читалось спокойствие человека, который не просто наблюдает, но уже вынес диагноз. Взгляд — холодный и чуть ироничный, руки — неспешные, жесты — аккуратные, даже ленивые. Всё вместе придавало ему вид врача, привыкшего иметь дело с особо нервными пациентами. С теми, кто на каждом приёме уверяет, что «умирает прямо сейчас», но в итоге отделывается таблеткой от головы и парой советов «дышите глубже». Для Кейла паника Альберу выглядела примерно так же. Беспорядочный шум, лишённый практического смысла. Пустой фон, на который не стоило даже обращать внимания. Он знал: стоит лишь подождать, чуть направить этот поток в сторону — и Альберу иссякнет сам, выдохнется, как мыльный пузырь, лопнувший о край стакана. Всё, что останется после этой истерики, — лёгкое раздражение и горьковатый привкус бессилия. Кейл позволил себе слабую усмешку. Ситуация была абсурдной, и единственное, что ему действительно доставляло удовольствие в данный момент, — наблюдать за тем, как чужая паника рушится под собственным весом. Он заставил себя выровнять дыхание и взять эмоции под контроль. Паника не решала ничего — в лучшем случае мешала думать, в худшем подталкивала к глупым решениям. А вдруг его и правда не смогут просто так забрать? В конце концов, он уже засветился в офисе — факт, который сложно вычеркнуть. Возможно, стоит прибавить веса собственной персоне. Стать незаменимым настолько, чтобы даже Альберу, со всеми его нервами и склонностью избавляться от проблем, пришлось защищать его. Да, это будет немного подло. Манипуляции, игры на чужой выгоде — всё это звучало некрасиво, но когда на кону стоит твоя жизнь, понятия «красиво» и «правильно» уходят на второй план. Ради выживания он был готов на всё. Хотя, если посмотреть под другим углом.. это ведь даже не манипуляция, правда? Это всего лишь тяжёлый труд: работа в офисе, умение сглаживать острые углы и избавлять Альберу от лишних забот. Просто грамотный расчёт. Ну а если без Кейла жизнь станет казаться Альберу невыносимо тяжёлой — что ж, это уже не вина Кейла, а скорее естественный ход событий. Он неспешно приготовил чай, и аромат горячего напитка мягко поплыл по комнате, не столько умиротворяя, сколько иронично подчеркивая контраст: в то время как один уже мысленно вел переговоры с редакторами и скупал акции, другой занимался, ни много ни мало, чайной церемонией. Вернувшись, Кейл молча сунул чашку в руки Альберу. Тот, словно щёлкнул внутренний выключатель, моментально прекратил бессвязное бормотание. Кейл уселся прямо на стол перед ним, дерзко сокращая дистанцию, и слегка подтолкнул чашку ближе к его лицу, как заботливый терапевт. Альберу, ещё секунду назад готовый развязать информационную войну со всем миром, машинально пригубил чай. Вид у него был такой, будто спасительный напиток не только согрел горло, но и на время парализовал лавину панических идей. Кейл медленно взъерошил светлые волосы Альберу, затем лениво зачесал их в сторону, чтобы они не падали на глаза и не мешали рассмотреть мир во всей его мнимой катастрофичности. Жест был интимным, но при этом до невозможности небрежным. — Дешёвая работа, — произнёс он спокойно, будто речь шла не о чужой репутации, и собственной безопастности, а о неудачном эскизе в школьной тетради. — Фотографии зернистые, выводы не подкреплены вообще ничем. Расслабься, Альберу. Слова прозвучали мягко, почти убаюкивающе, и в то же время издевательски — как будто Кейл только что смахнул со стола целую гору чужих страхов, оставив от них лёгкую пыль. Альберу схватился за виски, его пальцы побелели от напряжения, словно он пытался выдавить из собственной головы хоть каплю здравого смысла. — Я сейчас же позвоню главному редактору! — выпалил он, срываясь на крик. — Он уберёт статью, если хоть немного дорожит своим изданием! — Скучно, — протянул Кейл, развалившись на диване так вольготно, будто происходящее его совершенно не касалось. — Лучше скажи, что я твой личный экстрасенс. Предсказываю падение курса акций конкурентов. Куда полезнее, чем орать в трубку. — Это не шутки! — взорвался Альберу, подскочив, будто его ткнули иголкой. — Мне нужно выпустить официальное опровержение! Созвать пресс-конференцию! — Ужасная идея, — отмахнулся Кейл. — Ты же их терпеть не можешь. Помнишь? Потом сидишь в туалетах и хмуришься, как будто все присутствующие украли твой последний пончик. — Он хитро прищурился. — Гораздо лучше будет опровергнуть всё молчанием. Очень выразительным молчанием. Кейл сделал театральную паузу и лениво добавил: — Или.. мы можем подтвердить их догадки. Скажем, что мы тайно обручены. Представь, сколько умилительных соплей выльется в газетах. Этого хватит, чтобы переключить их внимание на долго.. —Хватит! — Альберу встал так резко, что кулак у него едва не разбил стол. — Я.. я скуплю весь тираж. Все экземпляры. Кейл едва заметно улыбнулся, словно услышал милую, но бесполезную детскую капризу. — Пустая трата денег, — сухо произнёс он. — На эти средства можно купить столько печенья, что мы сможем выложить им дорогу прямо до входа в редакцию. Это будет куда более эффектно и, что важнее, на долго запомнится. Альберу замялся, взгляд его стал тревожно дрожать. — А если моя семья найдёт тебя и начнёт докучать? — голос прозвучал уже тише, с ноткой испуга, которую старались заглушить деловой тон и пригоршня денег. Кейл посмотрел на него так, будто перед ним стоял не бизнесмен с ресурсами, а мальчик, застигнутый врасплох собственным волнением. В его лице читалось одно короткое: «Не мог ли придумать что-нибудь пооригинальнее?» — Кейл, — продолжил Альберу, отчаянно хватаясь за последнюю соломинку, — давай договоримся так: если кому-нибудь понадобится сказать пару слов — просто игнорируй. Хорошо? Кейл разглядел в этом предложении потуги к контролю и тихо рассмеялся. — Игнорировать? — протянул он, растягивая слово. — Слишком скучно. Нет, гораздо интереснее поступить иначе. Представь: я выхожу к папарацци и намекаю, что я внебрачный сын твоего отца. Представляешь, какой скандал? Какая эскапада в утренних столбцах! Это отвлечёт их гораздо дольше, чем любой опровержительный памфлет. Да и развлечения — на миллион. Во потеха то будет! Альберу на секунду побледнел, затем — не то от удивления, не то от дурной радости — его губы растянулись в напряжённой улыбке. Идея была цинична, мелко подлая, но, без сомнения, никто не смог бы позволить себе о таком даже подумать, если ты не такой же двинутый, как Кейл. Кейл много посерьезнел, грациозно встал с дивана и подошёл к столу, приблизившись к Альберу настолько, что тот невольно отшатнулся — не от угрозы, а от беспокойного, почти хирургического спокойствия на его лице. — Слушай меня внимательно, — сказал Кейл мягко, но в голосе звучала колкость, словно тонкое лезвие. — Твой «солнечный» мозг хочет держать всё под контролем. Понимаешь? Это невозможно. Особенно когда речь о сплетнях. Чем больше ты суетишься, тем аппетитнее ты для них. Он ткнул пальцем в экран с той самой статьёй, и его жест был точен, как у преподавателя, указывающего на ошибку в зачёте. — Самое мощное оружие против таких вот.. — он слегка поморщился, выбирая слово с презрением, — Это равнодушие. Они живут реакцией: истерики, опровержения, угрозы — всё это их топливо. Не давай им топлива. Альбер посмотрел на него с презрением, которое быстро скрыло волнение. — И что, просто сидеть и ничего не делать? — недоверчиво спросил он. Кейл не спешил отвечать; он позволил паузе сделать свою работу, как мастер сценической паузы. Наконец он сказал, тихо и убедительно: — Не «ничего». Преобразовать твою реакцию в управляемый ресурс. Тихая стратегия гораздо разрушительнее паники: пусть журналисты придумывают заголовки и хомуты для своих публичных войн, а мы будем чинно и последовательно лишать их материала. По мере того как их шорты будут искриться от пустых идей — твоя репутация останется целой, а их внимание — иссякнет. Он сделал шаг назад, выпуская ситуацию из рук так же легко, как выпускает пар. — Но это не значит, что нам вообще ничего не надо делать, — Кейл обворожмтельно улыбнулся, — Можно потихоньку подъедать репутацию твоих чудесных братьев.

***

План был составлен, и Альберу выглядел удовлетворённым. А вот Кейла грызла тревога, от которой не было спасения. Что ему теперь делать? Мысль о том, что его уже могли вычислить по этой статье, не отпускала. Он и вправду слишком расслабился.. Но ведь в этом городе наверняка немало рыжеволосых бродяг и выскочек, не так ли? Случайность могла сыграть ему на руку — и всё же чувство опасности не желало отступать. Особенно тяжело было признать очевидное: он сам подставился. Ходил без всякой маскировки, открыто, сверкая своей яркой макушкой рядом со старшим Кроссманом, словно бросал вызов судьбе. Теперь же каждая деталь того снимка казалась предательством, а собственная беспечность — смертельной ошибкой. В качестве оправдания он мог бы сказать лишь одно: невозможно наскоро, из подручных средств, соорудить что-то по-настоящему надёжное и хоть сколько-нибудь адекватное. Любая маскировка, сделанная наспех, выглядела бы жалкой пародией, а не спасением. К тому же, что бы он объяснил это Альберу? Кейл и без того держался на тонкой грани — его положение шатко, словно карточный домик на сквозняке. За душой у него не было ничего, кроме самого себя, и этот факт тяготил сильнее любых угроз извне. Но, похоже, Альберу это заботило меньше всего. Для него всё происходящее выглядело почти очевидным и закономерным. Разве мог он ожидать большего от человека, которого буквально вытащил с помойки, едва живого? Что вообще способен предложить Кейл, кроме самого себя? "Безопасность", — вдруг промелькнула мысль, резкая и отчётливая, словно удар молнии. Он никогда не считал себя благородным человеком — и не стремился им быть. Но неблагодарность тоже была ему чужда. Кейл слишком ясно понимал: последнее, чего он хотел бы, — это втянуть Кроссмана в собственные проблемы, заставить того платить за его ошибки или расплачиваться за его прошлое. Итак, решение было принято. Кейл поможет Альберу удержаться на ногах, а затем их пути разойдутся, словно корабли в ночном море. Он найдёт способ выжить дальше. Обязан. Нужно будет уйти как можно дальше, исчезнуть из поля зрения и, наконец, построить хоть какой-то собственный доход, чтобы потом ему не пришлось ничего делать. Пока же оставалось одно работать и копить. Зарплата всё же капает, а основные расходы по-прежнему ложатся на плечи Кроссмана. Он позволил себе расслабиться и, наконец, прикрыл глаза. Усталость навалилась тяжёлым грузом, будто сама жизнь требовала хотя бы короткой передышки. Кейлу не хотелось покидать Альберу — в глубине души он знал, что привязался. Но так будет лучше для всех. Он ещё успеет попрощаться, сказать пару слов, которые, возможно, ничего не изменят, но хотя бы оставят после него след. А потом.. потом он просто исчезнет из жизни Альберу, растворится в будущем, где, возможно, ему суждено будет умереть — но хотя бы не втянет в это других.

***

Гром гремит, перекликаясь с яростным шумом проливного дождя, будто сама природа решила сыграть симфонию из хаоса и величия. За широким окном, скрытым от бури лишь тонкой преградой стекла, сидит одинокая фигура. Мужчина, погрузившийся в свои мысли, почти не двигается: его взгляд прикован к темным небесам, прорезанным вспышками молний. В руке он сжимает старое, уже слегка потускневшее от времени, но бесконечно дорогое сердцу фотографическое изображение. Пальцы крепко держат этот хрупкий кусочек прошлого, словно боясь, что стоит ослабить хватку — и память растворится, как дождевые капли на холодном стекле. Тишина внутри комнаты кажется обманчивой: её разрывают лишь раскаты грома и мерное биение сердца, отдающееся эхом в груди. Каждый удар молнии словно подчеркивает его одиночество, превращая безмолвное созерцание в драму, наполненную тоской и воспоминаниями. Он медленно переводит взгляд с окна на фотографию. Острая, почти физическая боль вины снова пронзает его, но мужчина привычным усилием воли гасит это чувство, словно задвигает его в самый тёмный угол сознания. На столе рядом светится экран — открытая вкладка со свежей статьёй. Изображение на ней не внушало доверия: зернистое, смазанное, явно сделанное наспех кем-то из тени. И всё же, несмотря на убогое качество, взгляд цеплялся за фигуры на снимке. Слева — старший Кроссман, яркий, величевственный, выглядящий, словно лидер на которго можна положиться. Рядом — молодой человек, чьи волосы казались алыми, как только что пролитая кровь. Даже на этом нечётком фото они горели, словно живой огонь, бросая немой вызов всему вокруг. Взгляд мужчины неотрывно застыл на фигуре красноволосого человека.