Его Царское Величество Дьявол

Кейл стоял у барной стойки своего номера, отсекая взглядом бархатный полумрак. В руке он вертел пустой стакан, но пить ему уже не хотелось. Хотелось забыться. В тишине гостиничного номера гул собственных мыслей становился невыносимым. Он потянулся к стекляному пузырьку, лежавшему на столешнице из холодного мрамора. Две белые, безликие таблетки покатились на ладонь. Он поднес их ко рту, ощутив на языке горьковатую пыльцу, и запил большим глотком воды прямо из бутылки. Вода была прохладной, безвкусной, она не смывала горечь, а лишь растягивала ее по горлу. Бад уехал пару часов назад, оставив его в полном одиночестве. Номер, шикарный и бездушный, вдруг стал похож на клетку с мягкими стенками. Тишина здесь была особенной, гулкой и давящей, будто перед грозой. Кейл ощущал ее физически — где-то в районе солнечного сплетения. Он потянулся к пачке сигарет, резким движением выбил одну, зажал фильтр в губах и щелкнул зажигалкой. Пламя осветило на мгновение его напряженное лицо, отбросило на стену прыгающую тень. Он вышел на балкон. Ночной город лежал внизу, как рассыпанное ожерелье из холодных огней. Воздух был свежим и колючим. Кейл сделал первую затяжку, и едкий дым заполнил легкие. Он выпускал его медленно, тонкой струйкой, следя, как ее разрывает и уносивает ветер. И вот тогда, в этой тишине, под аккомпанемент далекого гуда мегаполиса, из глубины полезло то, чего он так старательно избегал.       Образ Альберу. Внутри, в самой груди, где-то под ребрами, тупо и навязчиво заныло. Это была не острая боль, а скорее старая, знакомая тяжесть, похожая на свинцовую гирю. Он даже не мог понять, жалеет ли он о том, что позволил себе привязаться, или же, вопреки всему, благодарен за те редкие, почти украденные у судьбы моменты близости. Привязанность — это слабость, а слабость в его мире стоила дорого, иногда жизни. Но разве можно было остаться равнодушным, когда другой человек, пусть ненадолго, становится точкой отсчета, тем, ради кого утром просыпаешься? Он провел рядом с кем-то так много времени, что забыл, каково это — быть по-настоящему одному. И теперь расплачивался за эту забывчивость. Кейл снова выдохнул, и на этот раз дым показался ему особенно противным, отдавая гарью и тоской. Он оторвал взгляд от города и поднял голову к небу. Небоскребы отбрасывали в высь зарево, и сквозь эту световую пелену пробивались лишь самые настойчивые, самые тусклые звезды. Они мерцали, холодные и безразличные, как чужие глаза. "Как ты там?" — пронеслось в голове. Мысль была тихой, почти беззвучной, но от этого не менее тревожной. Не создал ли Эдмунд ему проблем? Этот вопрос всегда висел фоном. Операция, если все прошло по плану, а она всегда проходила по плану у Кейла, должна была вскоре дать свои плоды. Совсем скоро, в новостных лентах, под вспышки камер и возмущенные голоса комментаторов, обнародуется вся гниль, что копилась годами. Мир узнает, что под началом этого человека, этого чудовища в дорогом костюме, годами существовала обширная, разветвленная сеть, паутина, опутавшая сотни жизней. Секс-рабство зверолюдей и не только, наркотики, отмывание денег — грязный клубок, который Кейл так старательно распутывал, чтобы в нужный момент дернуть за ниточку и обрушить все карточное здание. Конечно же, Вениона эта гроза тоже не обойдет стороной. Мысль об этом заставила его губы дрогнуть в подобии улыбки. Он устроил все с изящной жестокостью, ведь официально Венион сошел с ума. Его уже нашли в своем поместье, бормочущим несвязные слова, с глазами, полными нечеловеческого ужаса. Никто и никогда не узнает, что на самом деле с ним случилось. Никто не узнает о тех днях и ночах, которые Кейл провел в подвале, превратившемся в какофонию боли. Он не просто мучил его, он творил над ним искусство возмездия, методично, шаг за шагом, стирая его личность, его разум, его волю. А потом.. потом он его вылечил. Вернул к жизни, оставив на душе шрамы куда более страшные, чем любые физические отметины. Он вытащил его из тьмы безумия, чтобы тот навсегда остался в сумерках своего собственного страха. Это был его подарок для Альберу. Жестокий, уродливый, но по своему прекрасный. Кейл надеялся, что Альберу это оценит. Поймет ли он весь масштаб? Увидит ли за этой жестокостью ту самую, единственную нить привязанности, которую Кейл ни за что не позволил бы себе обнаружить иначе? Он тяжело вздохнул, и звук этот был грубым, рвущимся. Пора было думать о следующих шагах. Уйти в тень, переждать бурю, сменить лицо, как перчатки. В голове уже выстраивались схемы, прокладывались маршруты, оценивались риски. Но в самый разгар этого внутреннего планирования его тело внезапно окаменело. Он не услышал ни звука, не увидел движения в отражении стеклянной двери. Это было что-то иное — смутный инстинкт, шестое чувство, которое много раз спасало ему жизнь. Кожа на затылке заныла, по спине пробежал холодный игольчатый пот. Кто-то был здесь. Кто-то приближался сзади, с той самой двери в номер, которую он был уверен, что закрыл на замок. Он не подал виду. Не замер, не обернулся. Его поза осталась прежней — расслабленной, уставшей. Но каждый мускул в его теле напрягся, как струна. Дыхание стало ровным и поверхностным. Он был готов. И он не прогадал. Резкий, почти неслышный свих в воздухе. Он рванулся в сторону, инстинктивно, всем телом, отталкиваясь от перил балкона. Пушистый дротик, предназначенный для его шеи, просвистел в сантиметрах от него и бесшумно вонзился в раму окна. Кейл развернулся, приняв боевую стойку, его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно нашли фигуру в проеме двери. И его взгляд столкнулся с другим безумным. Два пятна кроваво-красного света, пылающие в полумраке, как угли. Фигура была одета во все черное, бесформенное, сливающееся с тенями. Тканевая маска скрывала нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь эти горящие глаза и бледную кожу лба. Из-под темного капюшона выбивались и торчали во все стороны золотистые пряди волос. И этого одного мгновения было достаточно, Кейл узнал его. Узнал того, кто стоял перед ним, дыша ненавистью в грубую маску. Человек в маске не сделал ни шага вперед. Он лишь насмешливо склонил голову набок, словно изучая редкое, опасное насекомое. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но Кейл видел, как напряжены его плечи, как готовы к броску мышцы ног. В этой расслабленности таилась смертоносная пружина. — Значит, чему-то я тебя все-таки научил, да? — прозвучал его голос. Он был грубым, прокуренным, и в нем плавала знакомая, омерзительная нота насмешки. Этот голос будил в памяти темные подвалы, боль унижения и вкус крови на губах. Кейл чувствовал, как по скулам бегут мелкие мурашки. Он не отвел взгляда от этих горящих точек, но внутри все сжалось в тугой, холодный комок. Адреналин ударил в виски, заставив сердце биться с бешеной частотой, но разум оставался кристально чистым и острым. — Я надеялся, ты сдох, — прошипел Кейл. Слова вырвались сами, пропитанные годами накопленной ненависти. Он не пытался их сдержать. Редика беззвучно рассмеялся. Это было похоже на шипение змеи. — Не поверишь, я тоже, — парировал он, и в его голосе сквозь насмешку пробивалась какая-то своя, извращенная усталость. — Но мой господин очень расстроился, когда ты сбежал. Он ведь так сильно любил тебя.. Кейл скривился, будто почувствовал в воздухе запах гнили. Отвращение, острое и физическое, подкатило к горлу. Слово «любил» в устах этого человека звучало как самое грязное ругательство, как плевок в душу. — Ты же знаешь, что если сейчас пойдешь со мной добровольно, то тебя не будут наказывать, да? — спросил Редика, и его голос внезапно стал сладким, увещевающим, как у няньки, уговаривающей капризного ребенка принять горькое лекарство. — Все может быть по-хорошему. Быстро и без лишних.. осложнений. Эта ложная забота была страшнее прямой угрозы. Кейл знал цену этим «хорошим» словам. Он помнил, как они звучали сквозь крики, сквозь звон цепей. — Я прекрасно разберусь без тебя, Редика, — снова прошипел Кейл, и на этот раз его голос обрел стальную твердость. Он медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, отступил на полшага, увеличивая дистанцию, ища более выгодную позицию. Перила балкона упирались ему в спину. Пути к отступлению не было, только вперед, сквозь этого человека. Редика повернул голову в другую сторону, будто разглядывая обстановку номера с видом искушенного критика. — А ты все так же груб, не правда ли? — произнес он с притворным сожалением. — Как жаль, что мне нельзя тебя сломать.. — Он замолчал, и его красные глаза затуманились, уходя в себя, в мир своих больных фантазий. — Я бы сначала засунул иглы тебе под ногти, упиваясь твоими криками.. А потом.. — его голос перешел на низкий, безумный шепот, который, однако, был прекрасно слышен в звенящей тишине. — А потом взял бы маленький молоточек, медицинский, такой аккуратный.. и начал бы простукивать каждый палец, каждый сустав, слушая, как трескается каждая косточка.. Потом бы перешел к зубам.. не вырывать, нет.. а медленно, по миллиметру, расшатывать их, пока нервы не начнут оголенными концами кричать от боли.. Он продолжал шептать, и Кейл слушал, стоя неподвижно, как статуя. Он не позволял страху отразиться на лице, но каждая клетка его тела сжималась в ожидании агонии. Он знал, что Редика не блефует. Он знал это с пугающей точностью. Внезапно шепот оборвался. Красные глаза снова сфокусировались на Кейле, вернувшись из путешествия в свой ад. — Но, я так понимаю, мое щедрое предложение получает отказ, верно? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала деловая, почти бюрократическая вежливость. Кейл медленно выдохнул. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх, складываясь в язвительную, оскаленную улыбку, в которой не было ни капли веселья. — Удивительно! — растянул он, вкладывая в слово всю свою ненависть и презрение. — Но ты прав. Редика рассмеялся — коротко, отрывисто, будто ждал именно такого ответа и получил его. Этот смех был последним четким звуком, который Кейл услышал перед тем, как мир погрузился в хаос. Пальцы Редики мелькнули в полумраке, и маленький, ничем не примечательный шарик покатился по полу, остановившись в паре метров между ними. Произошло это за долю секунды. Не было ни вспышки, ни хлопка — лишь резкое, почти мгновенное шипение, и комната начала стремительно заполняться дымом. Он был непроницаемым, густым, как черная вата, и холодным, обволакивающим кожу липкой прохладой. Инстинкт заставил Кейла задержать дыхание. Он рванулся в сторону, пытаясь выйти из эпицентра, но тень была уже рядом. Редика двигался в дыму, как акула в мутной воде, он видел сквозь него, он знал каждое движение своей жертвы. Первый удар пришелся в ребра — короткий, жесткий, выбивающий воздух. Кейл почувствовал, как по телу разливается горячая волна боли, и едва успел отклонить второй удар, направленный в висок. Рука с кастетом или чем-то подобным просвистела в сантиметрах от его кожи. Бой превратился в кошмарное подобие игры кошки мышки. Кейл отступал, полагаясь на слух и на смутные очертания тени в дыму. Он парировал, блокада его предплечья о костяшки Редики отдавалась глухим стуком. Он нанес ответный удар локтем в туман, где, как он предполагал, должна была быть голова, и почувствовал удовлетворяющий хруст — попал либо в челюсть, либо в ключицу. В ответ последовала серия быстрых, хлестких ударов по ногам, заставляющих его спотыкаться. Дым заполнял все. Он лез в глаза, щипая слизистую, превращая мир в расплывчатое месиво из серых и черных пятен. Легкие горели от нехватки кислорода. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая отчаянную, паническую дробь. Кейл пропустил скользящий удар по животу — несильный, но достаточно болезненный, чтобы он на мгновение согнулся, и в этот миг потерял концентрацию. Его тело, измученное гипоксией, сжалось в спазме, и он сделал короткий, судорожный, предательский вдох. Он не успел даже почувствовать вкус или запах, сначала ничего не произошло. Он продолжил двигаться, пытаясь поймать руку Редики для захвата, но его движения вдруг стали ватными, замедленными, будто он плыл сквозь густой мед. Он не знал, что именно было намешано в этом дыму — какой-то нервно-паралитический агент, сильнодействующий релаксант или нечто иное, — но эффект наступил мгновенно. Его начали одолевать сонливость. Не та приятная усталость, что накатывает после тяжелого дня, а тяжелая, неумолимая волна, сносящая все на своем пути. Мысли спутались, превратились в тягучее, липкое месиво. Он попытался сделать шаг, но его ноги вдруг стали чужими, непослушными колодами, не чувствующими пола. Он остановился, пошатнулся. Голова стала невыносимо тяжелой, будто черепную коробку заполнили свинцом. Веки налились свинцом, их было невозможно удержать. Он закачался, пытаясь поймать равновесие, но мир уплывал из-под его ног, расплывался в грязное пятно. Он перестал чувствовать не только ноги, но и руки, и тело. Осталось лишь далекое, приглушенное сознание, запертое в парализованной оболочке. Он начал падать. Но падение не было резким, не было ударом о холодный пол. Его мягко, почти нежно, подхватили на руки. Туман перед глазами сгущался, превращаясь в сплошную черную пелену. Где-то очень близко, прямо у самого уха, прозвучал голос Редики. Спокойный, удовлетворенный, даже ласковый. — Спокойной ночи, дорогой D-07. И это было последнее, что услышал Кейл, прежде чем тьма поглотила его полностью. Цифра, его старый, проклятый номер, прозвучала как финальный гвоздь в крышку гроба его свободы.

***

Кейл выплывал из пустоты медленно, словно сквозь толщу плотной, вязкой жидкости. Первым вернулось сознание — смутное, разрозненное. Потом — ощущение тела. Тяжелого, ватного, непослушного. Он попытался пошевелиться, инстинктивно, чтобы стряхнуть оцепенение, но не смог. Что-то сковывало его, плотное и неприятное. Он опустил взгляд, и сознание пронзила холодная игла паники. Его удерживали крепкие кожаные ремни. Широкие, туго затянутые на груди, на животе, на запястьях и лодыжках. Он был пристегнут к холодной, жесткой кушетке с металлическими поручнями. Стертый запах антисептика щекотал ноздри, пахло хлоркой и озоном. Стерильная, бездушная белизна потолка слепила глаза. Паника, острая и животная, ударила в виски. Он рванулся, дернув всеми мышцами сразу, пытаясь вырваться, сорвать эти оковы. Но ремни даже не дрогнули, лишь впились глубже в тело, напоминая о своем неоспоримом превосходстве. Это было бесполезно и абсолютно безнадежно. Дыхание его участилось, став поверхностным и прерывистым, сердце заколотилось где-то в горле, отчаянно и бешено. Он замер, пытаясь совладать с ужасом, с этой отчаяной жаждой вырваться на свободу. Это ничего не давало, только бесполезная трата сил. Только осознание полной своей уязвимости. Внезапно с легким шипящим звуком открылась дверь. В проеме возникла фигура в белом медицинском халате. Мужчина. Он вошел неспешно, с видом хозяина, уверенного в своем праве. Его лицо скрывала хирургическая маска, но она была надета небрежно, сползая с одного уха, будто ее натянули наспех или, наоборот, сняли, не убирая до конца. И тогда Кейл увидел его. Короткие, огненно-красные волосы, такие же, как у него самого. Глаза.. красно-карие, странного, мерцающего оттенка, как застывшая лава. Черты лица были до боли знакомыми, словно смотрел на свое собственное искаженное отражение в кривом зеркале. Но разрез глаз отличался, все это было слеплено иначе — телосложение крепче, плечи шире, а в чертах лица, в чуть более раскосом разрезе глаз, читалась явная, хоть и размытая, азиатская кровь, тогда как у Кейла преобладали европейские черты. Это был он, но не он. Уродливый двойник, пародия на самого себя. Мужчина приблизился почти бесшумно. Его шаги не издавали звука по кафельному полу. Он остановился у изголовья, и его взгляд, тяжелый и влажный, утонул в лице Кейла. — Кейл.. — прошептал он, и его голос был низким, бархатным, проникновенным. В нем звучала ложная, липкая нежность, от которой по коже побежали мурашки. — Мой милый Кейл.. Я так скучал по тебе.. Кейл почувствовал, как все внутри него сжимается в тугой, болезненный комок. Отвращение, острое и физическое, подкатило к горлу. — Как ты мог меня вот так покинуть? — продолжил мужчина, и в его тоне появилась театральная, ранимая нота. Его пальцы, холодные и сухие, коснулись щеки Кейла. Он погладил ее, медленно, почти ласково, движением, полным мнимой заботы. Это прикосновение было хуже любого удара. Оно было нарушением, осквернением. И самое ужасное — даже его имя было похожим, извращенной копией. Этого мужчину звали Кэйл. Та же мелодия, но спетая фальшивым, надтреснутым голосом. — Кейл.. — снова прошептал Кэйл, наклоняясь ближе. Его дыхание пахло мятным ополаскивателем, призванным скрыть истинный привкус. — Ты так напугал меня.. Его пальцы все еще скользили по коже Кейла, вызывая тошнотворный холод где-то глубоко внутри. — Ты ведь больше не покинешь меня вот так, правда? И в тот миг, когда последнее слово еще висело в воздухе, ласка оборвалась. Пальцы резко сомкнулись, превратившись в жесткие тиски. Кэйл грубо схватил Кейла за лицо, впиваясь пальцами в скулы, и с силой повернул его голову, заставляя смотреть прямо в эти красно-карие, горящие безумием глаза. Его голос, еще секунду назад шепчущий, взорвался, сорвался на крик, резкий и пронзительный, заполнивший всю стерильную палату. — ПРАВДА?! Кейл поморщился, но не от боли — тиски, сжимавшие его лицо, были неприятны, однако крик, этот внезапный, истеричный вопль, ударил по нервам куда сильнее. Он впился взглядом в безумные глаза своего двойника, в этот искаженный муляж самого себя, но губы его оставались сжатыми. Он не произнес ни слова. Молчание было его последним бастионом, единственным оружием, которое пока не могли отнять. Но Кэйла это не смутило. Напротив, отсутствие реакции, казалось, лишь разожгло в нем какую-то странную, извращенную нежность. Его пальцы разжались, ладонь снова легла на щеку Кейла, уже не сжимая, а поглаживая, будто он успокаивал непослушного ребенка. — Что ж.. — тихо произнес Кэйл, и его голос снова стал бархатным, проникновенным. — Раз уж ты вернулся, нам предстоит наверстать упущенное, не правда ли? Он говорил так, будто они расстались по обоюдному согласию и теперь воссоединились для приятной беседы. В его тоне не было ни злобы, ни даже упрека — лишь слащавая, удушающая забота. — Но ты не переживай, — продолжал он, и его глаза блеснули каким-то собственным, внутренним восторгом. — Пока тебя не было, я много думал и учился на своих ошибках. И придумал кое-что, что могло бы тебе понравиться еще больше. Кэйл сладко улыбнулся. Эта улыбка была самой отвратительной вещью, что Кейл видел за последнее время. Она не несла в себе радости или тепла — только холодный, расчетливый восторг садиста, который наконец-то получил в свои руки долгожданную игрушку. — А сейчас, — голос Кэйла вновь стал деловым, собранным, — раз уж ты отдохнул и пришел в себя.. нам пора работать. Он сделал легкий, почти небрежный жест рукой, не отрывая взгляда от Кейла. Из-за его спины, из тени, где они, казалось, ждали этого сигнала, материализовались две массивные фигуры. Амбалы в белых униформах, натянутых на бугры могучей мускулатуры. Их лица были пустыми, лишенными всякой мысли, просто исполняющими функцию. Они стояли, ожидая следующей команды, огромные и безликие, как гуманоиды. И в этот момент Кэйл, не сводя с Кейла своего пронзительного взгляда, поднял руки к лицу. Он аккуратно, с какой-то театральной торжественностью, поправил сползшую медицинскую маску, натянув ее плотно, так, что теперь скрылись и его губы, и нос. Остались только эти красно-карие глаза, горящие над белой тканью, как два угля в пепле. Он медленно отступил на шаг, растворяясь в пространстве комнаты, пока два санитара тяжелыми, мерными шагами приближались к кушетке. Их тени накрыли Кейла, отрезая последний обзор, последнюю связь с внешним миром. Он видел только их мощные торсы, их безразличные лица и где-то позади — два горящих точки, наблюдающие за процессом. Один из санитар щелкнул замком на ремне, сковывавшем его правую ногу. Холодный металл коснулся кожи. Они не говорили ни слова, просто делали свою работу. Предстояло забрать его на долгожданные эксперименты. И последнее, что видел Кейл, прежде чем его сознание снова попыталось спасительно уйти в туман, — это неподвижную фигуру Кэйла в дверном проеме, который наблюдал, как его творение уносят в лабораторию, где его ждало то, что, как он утверждал, должно было ему «понравиться».

***

Альберу сидел в своем кабинете, и привычная роскошь этого пространства вдруг стала ему враждебной. Глубокие кресла из мягчайшей кожи казались неудобными, полированная поверхность массивного стола отбрасывала холодные блики, а тихий шепот климат-системы напоминал о давящей тишине, что скопилась в его душе. Он не находил себе места. Он вставал, подходил к окну, смотрел на ночной город, раскинувшийся внизу, как карта его собственных владений и тревог, затем снова возвращался к столу, но не садился, а лишь опирался на него белыми от напряжения костяшками пальцев. Он не знал, что ему делать. Эта нерешительность была для него новым, отравляющим чувством. Альберу привык просчитывать ходы, как в шахматах, всегда иметь на руках козырь, всегда контролировать ситуацию. Но сейчас доска была перевернута, фигуры летели на пол, а главным противником внезапно стал его собственный отец. Он никогда не ожидал, что ему придется идти против отца. Между ними не было ни любви, ни ненависти — лишь холодное, негласное деловое соглашение, тонкая паутина взаимных обязательств и невмешательства. Отец никогда ему не мешал, но и не помогал. Таков был неписаный закон их семьи: каждый выживает сам, каждый строит свою империю, не оглядываясь на других. Отец не должен был помогать ни одному из своих сыновей, это считалось бы слабостью, пороком, который мог заразить всю династию. Но Альберу знал. Он знал, что отец тайно, через подставных лиц, через запутанные финансовые схемы, помогает Эдмунду. Младшему, самому недалекому и жестокому из братьев. Это было нечестно, это было вопиющим нарушением их же правил. Но кто мог призвать к ответу самого патриарха? Кого это волновало, кроме тех, кого эта несправедливость ранила? Верно ведь? В их мире справедливость была роскошью, которую никто не мог себе позволить. Он сжал виски, пытаясь выдавить из себя решение. Одиночество давило на него, и ему потребовался союзник. Кто-то, кому он мог доверять. Он потянулся к внутреннему телефону и набрал короткий номер. — Тётя.. мне нужно чтобы ты пришла прямо сейчас. Он не стал что-либо объяснять по связи, просто положил трубку. И наступило время тягучего, мучительного ожидания. Каждая секунда отдавалась в висках глухим стуком. Он мысленно возвращался к тому, что услышал несколько часов назад в туалете. Слова, которые перевернули все с ног на голову. Наконец дверь в кабинет открылась без стука — привилегия, которой пользовалась лишь она и Кейл, вошла Таша. Ее высокая, стройная фигура в элегантном костюме была воплощением собранности, но на лице, обычно бесстрастном, читалось легкое, встревоженное недоумение. — Что такое, племянник? К чему такая спешка? — спросила она, ее голос, обычно бархатный и спокойный, сейчас звучал натянуто. Альберу медленно вздохнул, словно готовясь к погружению на глубину. Он указал рукой на кресло напротив. — Садись, — его собственный голос прозвучал устало и глухо. — Я тебе все расскажу. И он начал медленно, тщательно подбирая слова, он изложил ей подслушанный разговор. Он говорил о холодном, расчетливом тоне отца, отдававшего приказы, о том, что именно было на флешке, что за Кейлом идет охота. Альберу замолчал. Воздух в кабинете застыл, став густым и тяжелым, как сироп. Таша сидела неподвижно, ее лицо постепенно теряло краски, становясь восковым. Ее пальцы, лежавшие на ручке кресла, сжались так, что костяшки побелели. Она не плакала, не кричала, её глаза, широко раскрытые, были устремлены в пустоту, в прошлое, где переписывалась история всей ее жизни, всей её потери. Она молча потянулась к стопке с коньяком, которую Альберу налил себе ранее, но так и не притронулся. Она подняла ее и залпом осушила. Алкоголь, казалось, не обжег ее горло, а просто исчез в той бездне горя и шока, что разверзлась внутри. Она тоже не ожидала такого поворота. Ее сестру, чью улыбку она до сих пор помнила, убил собственный муж. Ради чего? Ради власти? Ради гребаных эксперементов? И она, Таша, могла бы никогда не узнать об этом, прожить всю жизнь в сладком, отравленном неведении. Ее взгляд медленно сфокусировался на Альберу. Она видела, как тяжело ему сейчас. Не только от осознания предательства отца, но и от неизвестности, которая висела над ними второй тяжкой тучей. Они даже не знали, где сейчас находится Кейл. Схватили ли его люди отца уже, или ему удалось сбежать? Жив ли он вообще? Что происходит с ним в эту самую минуту? Эта неизвестность была хуже любой плохой вести. Она разъедала изнутри, парализуя волю. Они молча сидели, каждый погруженный в свою бездну. Мысли Альберу метались, как подстреленные птицы, ударяясь о стены недавно обретенного кошмара: лицо отца, холодное и непроницаемое, призрачный образ матери, которую он почти не помнил; искаженная маска боли на лице Кейла. Он ловил себя на том, что его пальцы бессознательно выстукивают по столешнице нервный ритм — шифр, которому он сам не мог подобрать значения. Взгляд Таши был устремлен в глубь комнаты, но видела она совсем иное: солнечную террасу из далекого прошлого, где ее сестра смеялась, запрокинув голову, и как этот смех был безжалостно оборван тишиной, длиною в годы. Коньяк оставил во рту горькое послевкусие, но внутренний холод он прогреть не смог. И в этой гнетущей тишине, будто нож, разрезающий напряженную ткань воздуха, зазвонил телефон Альберу. Монотонная, привычная мелодия прозвучала оглушительно громко. Оба вздрогнули, вырванные из мрачных раздумий. Альберу медленно, почти нехотя, перевел взгляд на устройство, лежавшее на столе. Экран светился холодным синим светом, и на нем, вместо ожидаемого имени, горели безликие цифры незнакомого номера. Они с тетей переглянулись. Кто это мог быть? Альберу сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. Его рука потянулась к телефону, движение было тяжелым, будто телефон весил несколько килограммов. Палец замер над кнопкой ответа. Еще одна секунда тишины, густой и звенящей, и он нажал, поднося трубку к уху. Он не произнес ни слова, лишь прислушался, весь превратившись в слух, пытаясь уловить в тишине на том конце провода хоть какую-нибудь зацепку — дыхание, отдаленный шум, все, что могло бы дать ответ. — Алло? это Альберу Кроссман?