Его Царское Величество Дьявол

Альберу прищурился, пытаясь сквозь статику напряжения и незнакомый голос уловить хоть крупицу правды. Голос на том конце был спокоен, даже устало-деловит, но в нем чувствовалась стальная пружина. — Да, это я, — наконец ответил Альберу, и его собственный голос прозвучал неестественно ровно. — А вы..? — Мое имя Бад Иллис, я друг Кейла, — последовал ответ, без колебаний. — И, ну, как бы.. насколько я понял, ты ищешь Кейла. Сердце Альберу на мгновение замерло, затаившись в ожидании. Может, этот человек знает, где он? Может, Кейл сбежал и сейчас прячется? Но следующая фраза выбила из-под ног всю опору. — Но его уже забрали. В этот момент все внутри Альберу похолодело. По спине пробежал ледяной пот, а в ушах зазвенела мертвенная тишина, сквозь которую едва пробивался собственный, предательски срывающийся голос. — Как.. забрали? Уже? — Он сам услышал, как в его тоне прорвалась отчаянная, детская растерянность. Он облизал внезапно пересохшие губы, пытаясь вернуть себе контроль. Разум лихорадочно соображал, это могла быть ловушка. Провокация отца, чтобы выманить его, заставить совершить ошибку. — Какие гарантии, что ты не обманываешь? — выдавил он, вкладывая в вопрос всю оставшуюся твердость. Бад на другом конце провода коротко фыркнул, будто услышал наивную шутку. — На самом деле, я думаю, что смог бы справиться и без тебя, — прозвучало почти что с усмешкой. Голос Бада был грубоватым, голосом человека, который привык иметь дело с суровой реальностью, а не с салонными интригами. — Но я не хочу сталкиваться с депрессией и истерикой Кейла, когда мы вернемся. Поэтому я хочу подключить тебя. Альберу замер. В этих словах было что-то настолько искреннее и приземленное, что это странным образом звучало правдивее любых клятв. И тогда Бад произнес то, что развеяло основные сомнения. — Мы сделали для тебя даже подарочек и устранили Вениона вместе с его подлянкой для тебя. — Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Ты же не думал, что Кейл работает сам? Ирония, вплетенная в последнюю фразу, была убийственной. — Я когда найду, где именно держат Кейла я тебе наберу. Надеюсь, ты будешь готов к тому моменту. Но, слушай.. дело это может быть по-настоящему опасным, поэтому я прошу — подумай хорошенько. И просто знай: ты всегда можешь отказаться. Альберу медленно опустил телефон когда послышались гудки. Он не сразу смог поднять взгляд на тётю, в ушах еще стоял спокойный, обезличенный голос Бада, а в груди бушевал хаос. — Какой шанс, что это не ловушка и правда? — тихо, но четко спросила Таша. Её глаза, еще недавно затуманенные шоком от новости о сестре, теперь были острыми и анализирующими. Альберу молчал. Он смотрел на узор полированного дерева своего стола, но видел совсем другое. Он видел лицо Кейла — не то, искаженное яростью или холодной решимостью, каким он часто его запоминал, а другое. Уставшее и уязвимое, с тенью улыбки в уголках губ, которая появлялась так редко и ценилась им на вес золота. Он так хотел снова увидеть его. Видеть его рядом, дышащим, живым. Иметь возможность протянуть руку и коснуться его, обнять, почувствовать под ладонью тепло его кожи и острые лопатки, и знать, пусть даже на одну секунду, что прямо сейчас он в безопасности. Что он здесь, рядом. Это желание было таким острым, таким физическим, что перевешивало все доводы рассудка. — Я не знаю, — наконец выдохнул он, поднимая на Ташу измученный взгляд. — Никаких гарантий нет и это может быть ловушка отца, или Эдмунда. Или кого-то третьего, о ком мы даже не подозреваем. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и нерешительность. — Но этот человек.. Бад.. Он знал про Вениона и помогал ему.. — Альберу замолкает, подбирая слова. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд снова устремился в окно, в ночь, которая скрывала неизвестность. — Если это правда, и его действительно забрали.. — голос Альберу дрогнул, и он снова сжал кулаки. — Если это правда, то у нас нет выбора. Кейла не станут держать как почетного гостя. Он перевел взгляд на Ташу, ища в ее глазах если не поддержки, то хотя бы понимания. — Я не могу отказаться даже если это ловушка. Шанс, что он там, что он нуждается в помощи.. он того стоит. Альберу вздохнул. В воздухе повисла тяжелая пауза. — Я пойду один, — сказал он, глядя в окно. — Но надеюсь, ты подстрахуешь. Таша хотела сказать, что это безумие, что он не справится в одиночку. Но она знала этого упрямца с детства — раз решил, хоть кол на голове теши, то бесполезно. — Ладно, — коротко кивнула она. — Сделаю, что смогу. Она развернулась и вышла, оставив его в тишине кабинета. Дверь закрылась с тихим щелчком.

***

Кейл кричал, пока хрип не скрипел у него в горле. Сначала он кричал от боли, потом — от ярости и бессилия, а теперь уже просто потому, что не мог остановиться. Тело жило своей отдельной, мучительной жизнью. В него ввели какую-то сывородку, всего несколько миллилитров мутной жидкости. Укол был почти безболезненным, игла скользнула в вену на сгибе локтя с профессиональной легкостью. И сначала — ничего. Прохладная волна, пробежавшая по руке. А потом.. Потом будто кто-то поджег его изнутри. Не просто огонь, а что-то едкое, разъедающее, что медленно и методично перемалывало каждую клеточку. Боль растекалась по венам, заполняла грудную клетку, сжимала горло. Он чувствовал, как дергаются мышцы на ногах, как сводит спину, как пальцы непроизвольно скручиваются в судороге. И сквозь этот хаотичный танец боли пришло другое ощущение — мерзкое, ползучее. Зуд под кожей на голове, вдоль позвоночника. Невыносимое давление, заставляющее кости менять форму. Он сжался, пытаясь сопротивляться, но его тело его не слушалось. С хрустом, который отдавался в его собственном черепе, из макушки вытянулись уши. Длинные, заостренные, покрытые рыжей шерсткой. Они нервно подрагивали, улавливая каждый звук, делая лязг хирургических инструментов на столике невыносимо громким. Потом копчик будто вывернули наизнанку — тяжелый, пушистый хвост беспомощно шлепнулся по холодной поверхности стола. Он лежал там и вся его жизнь, вся его выстроенная крепость из силы и контроля рухнула в одно мгновение. И он не мог это спрятать, не мог заставить их исчезнуть. Сквозь мутные от слез глаза он видел Кэйла. Тот не приближался, не трогал его. Он стоял, прислонившись к стойке с мониторами, его белый халат был безупречно чист, в руках — планшет. Он что-то писал, иногда останавливался, поднимал взгляд и наблюдал. Смотрел, как Кейл бьется в конвульсиях, как его тело выгибается в немыслимых позах, как с губ летят брызги слюны и крови — он, кажется, прикусил щеку. На лице Кэйла не было ни злобы, ни злорадства. Было любопытство. Холодное, научное, садистское любопытство коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр под микроскопом. Иногда его губы растягивались в тонкую, довольную улыбку, когда боль достигала нового пика, и он делал очередную пометку. Время перестало существовать. Не было ни вчера, ни завтра. Был только бесконечный, растянутый в вечность миг агонии. Он пытался сбежать от этого ощущения постоянной боли и беспомощности. Сначала силой воли, пытаясь заставить себя отключиться. Потом просто молил про себя хоть кого-то, чего-то, чтобы это прекратилось. Хотя-бы на секунду, хоть на один вдох без этой всепоглощающей жгучей волны. Но его не отпускало. Препарат, который вкололи ему до всего этого, действовал безотказно. Он не давал отключиться, не давал погрузиться в спасительный шок или забытье. Сознание оставалось кристально ясным, заточенным на прием боли. Он чувствовал всё. Каждый нервный импульс, каждый спазм, каждый стук собственного сердца, отдававшийся новой пульсацией в раскаленном мозгу. Он был заперт в этом аду, прикован к своему же страдающему телу, и единственным выходом казалась только смерть. Но и ее ему не давали. Кейл лежал, не в силах пошевелиться. Тело его было чужим, разбитым и тяжелым, будто набили свинцом. Дикая боль от сыворотки наконец отступила, сменившись глубокой, разъедающей ломотой во всех мышцах и суставах. Казалось, его долго трясло в гигантском барабане, а потом выбросило на холодный металл стола, как тряпку. Он лежал на спине, безвольно раскинув конечности, пристегнутые ремнями, и тихо, прерывисто дышал. Воздух обжигал гортань, разодранную криками. Его уши, длинные и рыжие, бессильно прижались к мокрым от пота волосам, а хвост лежал на ногах неподвижным, пушистым грузом. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. Внутри не осталось ничего, кроме густого, липкого отвращения к самому себе и тому, во что его превратили. Поле его зрения было затуманенным, но он увидел, как Кэйл с видом человека, закончившего рутинную работу, отложил планшет в сторону. Тот лениво пробежался глазами по своим записям, и тонкие губы его тронуло подобие улыбки. Потом он поднял взгляд и уставился на Кейла. И Кейл прочел в этих красно-карих, чуть раскосых глазах не просто научный интерес. Там плясали искорки настоящего, неподдельного восторга, от которого у Кейла внутри расползлось отвращение. Это был взгляд коллекционера, нашедшего уникальный экспонат, или садиста, добившегося от своей жертвы долгожданного беспомощного отказа от борьбы. Шаги Кэйла отдавались в гулкой тишине лаборатории громко и неспешно. Для Кейла каждый этот звук был как удар молотка по наковальне, на которой лежало его изможденное тело. Он инстинктивно попытался сжаться, отползти, но ремни держали его намертво. Он мог только смотреть, как тот приближается, и чувствовать, как по спине бегут ледяные мурашки. Он ужасно хотел есть — желудок сводило голодной судорогой. Он отчаянно хотел спать — веки слипались, словно их намазали клеем. И больше всего на свете ему хотелось в душ — смыть с себя липкую пленку пота, крови, рвоты и этого всепроникающего запаха страха. Но когда Кэйл остановился рядом и медленно, с театральной паузой, снял с лица хирургическую маску, Кейла передернуло от омерзения. Под маской скрывалось не злобное лицо мучителя, а мягкие, почти добрые черты, тронутые нежной, отеческой улыбкой. Эта маска человечности на лице Кэйла была в тысячу раз отвратительнее и страшнее откровенной злобы. — Ах, ты уже устал? — тихо проговорил Кэйл, и его голос звучал как бархат, как утешение. Он протянул руку и провел ладонью по волосам Кейла, его пальцы скользнули к основанию уха и принялись нежно теребить его. Кейл не смог сдержать судорожного вздрагивания — прикосновение было таким знакомым, таким кощунственно-ласковым. — Ты действительно очень силён волей. Какая же жалость, что ты всё ещё не можешь подчиниться.. — Кэйл вздохнул с наигранной печалью, но глаза его смеялись. — Но ничего, — его улыбка стала теплее, почти любящей, — я обожаю непокорных. С ними никогда не скучно. Их так интересно.. переламывать. Его рука продолжала лежать на голове Кейла, поглаживая, будто он успокаивал испуганного котёнка. А Кейл стискивал зубы до хруста, чувствуя, как ненависть поднимается по горлу едким, горьким комком. Внезапно дверь в лабораторию со скрипом открылась. Вошел один из санитаров, тот самый амбал с пустым лицом. Молча, глядя в пол, он протянул Кэйлу небольшую металлическую миску с бесформенной массой внутри, развернулся и вышел, не издав ни звука. — Вот видишь, — Кэйл повертел миску в руках, словно оценивая содержимое, а потом перевел свой пронзительный взгляд на Кейла, — твою еду уже принесли, хмм? Не скажешь по виду, но должно быть питательно. Он зачерпнул ложкой густую, сероватую субстанцию, похожую на овсянку, которую развели водой до состояния жидкой каши. От нее пахло чем-то пресным и больничным. Ложка, полная этой бурды, плавно приблизилась к лицу Кейла. — Ну же, открой ротик, аа.. — прошептал Кэйл с той же сладкой, ядовитой нежностью. — Тебе нужно подкреплять силы. Кейл смотрел на него. Смотрел сквозь пелену усталости и боли. Его взгляд был тяжелым, полным немой, животной злобы. Он ненавидел этого человека. Ненавидел каждую его черту, каждую интонацию, сам воздух, который тот вокруг себя создавал. Он ненавидел его лживую ласку и его безумные, слишком яркие глаза. И в этот самый миг, сквозь всю грязь, боль и унижение, в его сознании, словно луч света в темнице, вспыхнуло другое лицо. Суровые, правильные черты Альберу. Память о его сдержанной улыбке, о тепле его рук, о тишине, что была между ними полной и безопасной. И он понял, что ни о чем не жалеет. Ни о тех фотографиях, что связали их судьбы, ни об одной украденной минуте, проведенной вместе в той, другой, настоящей жизни. Он не жалел даже сейчас, потому что та боль, что он пережил ради Альберу, была его осознанным выбором. А эта, нынешняя, была просто насилием. Грязным и бессмысленным. Но ему так не хотелось оставаться здесь ещё хотя бы на секунду. Не хотелось снова становиться подопытным кроликом, чьи рыдания и конвульсии — всего лишь строчки в отчете. Не хотелось снова чувствовать эту всесокрушающую агонию, которая стирала его личность, оставляя лишь дрожащий комок плоти, готовый на все ради передышки. Он сжал губы в тугую белую ниточку, глядя на ложку с безвкусной массой. Кейл сглотнул комок в горле. Он даже не мог быть уверен, что там намешано. Возможно, эта безвкусная каша — просто еда. А может, в ней растворен очередной препарат, который медленно разъест его изнутри или снова заставит корчиться в мучительных судорогах. Мысль об этом заставляла желудок сжиматься. Но выбор был невелик. Если он сейчас не будет есть добровольно, его заставят. Придумают какой-нибудь прибор, вставят трубку или просто сломают челюсть. И будет намного, неизмеримо хуже. Унижение станет глубже, боль — острее. Он послушно, почти машинально, разжал губы. Они были сухими и потрескавшимися. Кэйл противно улыбнулся. Не торопясь, он поднес ложку к его рту, наблюдая, как тот покорно глотает безвкусную массу. В его глазах плескалось странное наслаждение — не только от самой власти, а от этой показной покорности, которую он с таким трудом выбил из своего упрямого подопечного. — Ам. Первая ложка есть, — прошептал Кэйл, и его улыбка стала еще шире, еще безумнее. Он зачерпнул следующую порцию. — Молодец. Очень хороший мальчик. Кейл чувствовал, как по телу разливается волна жгучей, беспомощной ярости. Ему хотелось вырваться, плюнуть этой кашей в ухмыляющееся лицо, вцепиться зубами в протянутую руку. Но он лишь стиснул зубы, глотая противную жижу. Ему нужно было терпеть, ещё неизвестно сколько. Возможно, до того самого момента, пока он не сойдет с ума окончательно или просто не умрет от истощения или боли. Эта мысль вызвала у него горькую, кривую улыбку, спрятанную глубоко внутри. На этот раз все было по-настоящему. На этот раз ему не сбежать. Все пути были отрезаны, все двери — заперты. Он был обречен остаться здесь, в этом отвратительном месте, с этим безумцем в белом халате. Поглощенный своими мрачными мыслями, Кейл даже не заметил, как взгляд Кэйла, все еще устремленный на него, изменился. Исчезло притворное умиление, исчезла и научная холодность. Осталось лишь чистое, ничем не разбавленное безумие, горящее в красно-карих глазах, как раскаленные угли. Он смотрел на Кейла не как на человека или даже подопытное животное. Он смотрел на него как на свою вещь. Самую ценную, самую выстраданную и самую любимую. И в этой любви не было ничего человеческого. — Ах, Кейл.. Мне было так грустно, когда ты покинул меня, — тихо проговорил Кэйл, когда последняя ложка каши была съедена. Его голос дрожал от искренней, казалось бы, печали. — Я так сильно люблю тебя, так сильно скучал по тебе.. Прости меня, что я не смог уберечь тебя тогда. Он смотрел на Кейла с таким надрывным горем в глазах, будто тот был его потерянным сыном, а не пленником, пристегнутым к столу для пыток. Эта игра в любящую жертву была отвратительнее любой прямой угрозы. Потом, резко, как будто кто-то щелкнул выключателем, его лицо озарила широкая, безумная улыбка. Он отставил пустую миску на ближайший столик с инструментами, и металлический лязг прозвучал оглушительно громко в тишине лаборатории. Без лишних слов Кэйл принялся отстегивать ремни один за другим. Сначала на запястьях, потом на груди, на лодыжках. Кожа под ними была красной и воспаленной. Свобода, к которой Кейл так отчаянно стремился, теперь пугала его. Его тело, разбитое и обессиленное, не слушалось. Когда последний ремень отщелкнулся, Кэйл без всяких усилий подхватил его на руки, как ребенка. Это было бы легкомысленно — отпускать пленника, да еще и брать его на руки, если бы не одно «но». Состояние Кейла. Он был настолько слаб, что даже при всем желании не смог бы не то что сбежать, а просто пошевелить пальцем без приказа. От этой тотальной, унизительной беспомощности у Кейла свело желудок, и его затошнило. Горькая слюна наполнила рот. Он ненавидел это. Ненавидел чувствовать себя настолько отвратительно, настолько незащищенно и обессиленно. Он был куклой, тряпкой, вещью. И в этот момент его сознание, ища спасения, выхватило из памяти совсем другой образ. Альберу. С ним ему не было страшно. Даже когда он был слаб, ранен, когда его собственная броня давала трещины. Руки Альберу никогда не вызывали дрожи. Они были сильными, но заботливыми. Его голос, обычно такой властный и холодный, мог стать тихим и взволнованным, когда он спрашивал: "С тобой все в порядке?" или "Как ты себя чувствуешь?". От этой мысли в глазах Кейла выступили предательские слезы. Он яростно моргнул, пытаясь их сдержать. Чем он заслужил все это? Разве он не мог просто остаться с Альберу? Жить той тихой, украденной у судьбы жизнью, которая казалась такой невозможной и такой желанной? Нет. Не мог. Холодная, как лезвие, реальность вонзилась в его мысли и отрезвили его. Если бы он не ушел, Кэйл нашел бы его. И навредил бы Альберу. Неизвестно, чем бы это кончилось — похищением, пытками, смертью.. Кейл хотел, чтобы Альберу всегда был в безопасности. И он сделал все, что мог, чтобы максимально эту безопасность обеспечить. Он знал, как устроен их мир. Он с детства усвоил уроки матери: доверять нельзя никому, привязанность — это слабость, а слабость убивает. Рядом с ним Альберу никогда не будет в безопасности, пока за Кейлом охотится Кэйл. Нравилось ли ему это? Конечно, нет. Кому бы это понравилось? Было невыносимо тяжело уходить тогда. И было невыносимо тяжело думать об этом сейчас, когда его касаются не заботливые руки Альберу, а пальцы Кэйла, которого он ненавидел всей душой. Ненавидел так сильно, что это чувство было единственным, что согревало его изнутри. Он лежал на руках у безумца, и в его голове рождались яростные, кровавые фантазии. Он бы так хотел перегрызть ему глотку. Или вонзить во что придется. Он бы, конечно, не отказался помучить Кэйла подольше, чтобы тот почувствовал хотя бы тень той агонии, что испытывал он. Но в тот миг, глядя в его безумно-счастливые глаза, Кейл понял, что его ненависть настолько велика и чиста, что он был бы великодушен. Он убил бы Кэйла быстро и менее болезненным способом. Просто чтобы быстрее стереть эту улыбку с его лица навсегда. В этот момент, когда он уже мысленно представлял, как именно будет убивать Кэйла — быстро, без лишнего шума, может, сломанной ручкой или осколком стекла, — они дошли до его кабинета. Кэйл, неся его на руках, перехватил его тело в одну руку, чтобы другой достать ключи. От этого резкого движения Кейл болезненно застонал. Казалось, каждое мышечное волокно кричало от протеста, каждый сустав напоминал о себе острой болью. Он бессильно свесил голову, не в силах даже ее поднять. Кэйл достал связку ключей — старательную, блестящую, с десятком почти одинаковых ключей. Он не спеша выбрал один, вставил его в замочную скважину и медленно, с двумя отчетливыми щелчками, прокрутил два раза. Звук замка, отпирающего и запирающего одновременно, отозвался в тишине пустого коридора зловещим эхом. Он вошел внутрь, все еще неся Кейла на руках, и толкнул дверь ногой, закрывая ее. За спиной у них прозвучал тот же механический щелчок — теперь они были заперты. Их встретила просторная, светлая комната с широким окном. В кабинете стоял массивный письменный стол, два глубоких кожаных кресла и в стороне — длинная кушетка, отгороженная от основной части комнаты высокой ширмой из темного дерева. Все было стерильно, дорого и абсолютно бездушно. Кабинет казался Кейлу некомфортным, чужим и опасным. Он инстинктивно съежился, пытаясь стать меньше, незаметнее. Кэйл прошел глубже в комнату и остановился у своего стола. Он посмотрел на Кейла, и на его губах заиграла загадочная, знающая улыбка. От этого взгляда по спине Кейла побежали ледяные мурашки. Ему стало до тошноты не по себе, сердце забилось где-то в горле, предчувствуя нечто ужасное. Не сводя с него глаз, Кэйл открыл верхний выдвижной ящик стола. Движение было плавным и отработанным. Он достал оттуда одну-единственную старую фотографию, которая лежала на самом верху папок, будто ждала своего часа. У Кейла внутри все похолодело. Воздух перестал поступать в легкие. Его снова затошнило, на этот раз от чистого, животного ужаса. На пожелтевшей от времени и может чего-то ещё, фотографии был изображен на вид вечно двадцатилетний Кэйл. Он выглядел почти так же — те же красно-карие глаза, та же безумная искорка в глубине взгляда. Он грубо, почти по-хозяйски, держал за плечо маленького, десятилетнего Кейла, заставляя того смотреть в объектив. На лице ребенка была попытка улыбки, кривая и неестественная, больше похожая на гримасу боли. У десятилетнего Кейла были поникшие, жалкие кошачьи уши. Его маленькие руки судорожно сжимали собственный хвост, лежавший у него на коленях. Шерсть на хвосте была негустой, редкой и тусклой. Он тогда линял. Постоянно. Из-за стресса, страха и бесконечного ощущения, что с ним что-то не так, из-за боли и ненависти к себе и ко всем вокруг. Его тогда не так давно забрали. Он все еще не отошел от смерти матери. Не отошел от молчаливого предательства отца, который после её смерти словно перестал его замечать на целый год. Целый год отец игнорировал его, не мог смотреть на него — потому что Кейл был вылитой копией его покойной жены. А потом, когда Кейлу исполнилось девять, отец вышел из запоя и привел в дом новую женщину с ребенком. И тогда Кейл почувствовал себя преданным окончательно. О нем заботился только старый дворецкий и его сын, но Кейл все равно чувствовал себя одиноким, никому не нужным и глубоко неправильным. А потом его похитили, и начались эти долбаные эксперименты. Эти уколы, которые заставляли его тело меняться, боль, которая стала его вторым языком, и Кэйл. Кэйл, который с самого начала смотрел на него не как на человека, а как на свою самую ценную собственность.       Его тошнило. Тошнило от Кэйла, от себя маленького и беспомощного, от отца предателя, от всей этой паутины воспоминаний, которые он надеялся похоронить навсегда. Дыхание перехватило, в висках застучало. Он чувствовал, как подступает знакомая, удушающая волна панической атаки, готовая накрыть его с головой и утащить обратно, в тот самый ужас, из которого он когда-то с таким трудом выбрался. Нет. Он не мог позволить себе быть таким беззащитным. Не здесь, не рядом с ним. Эта слабость была смертельно опасной. Ему нужно было скорее успокоиться, загнать подальше эту дрожь, перестать чувствовать, забыть. Хотя бы отсрочить паническую атаку, отложить ее на пять минут, на десять — лишь бы не дать Кэйлу удовольствия видеть его таким сломленным. Но Кэйл совсем не помогал. Наоборот. Он посадил Кейла на край стола, так что его босые ноги не касались пола. А потом обнял его за плечи, притянул к себе, заглядывая в глаза. Его взгляд был полон какой-то болезненной, удушающей любви, от которой Кейла физически тошнило. В горле встал ком, а пальцы сами собой сжались, и ему дико захотелось вцепиться этому человеку в лицо, расцарапать эти безумные, смотрящие на него с обожанием глаза. — Ах, Кейл.. — прошептал Кэйл, и его голос дрожал от натужной, искренней нежности. — Ты мне так дорог, так невероятно дорог.. Ты же меня больше не оставишь, правда? Он не ждал ответа. Он просто крепко, почти до хруста в костях, прижал Кейла к себе. Кейл уткнулся лицом в грудь его белого халата, пахнущего антисептиком и чем-то еще, сладковатым и приторным — его одеколоном. Кэйл глубоко вдохнул, уткнувшись носом в его шею, в его волосы, будто пытаясь впитать его запах, запомнить его. И Кейл замер. Он не чувствовал ничего, кроме леденящего ужаса, едкой ненависти и всепроникающей, тупой боли и отвращения, исходящей от каждого участка его измученного тела. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Куском мяса, который обнимают и нюхают, как странный трофей. И в этот момент, сквозь всю эту грязь и отчаяние, его мысли рванулись к единственному светлому и тихому месту, которое у него осталось. К Альберу. Он так сильно хотел к нему. Так отчаянно хотел домой — не в какое-то конкретное место, а туда, где его руки, его голос, его спокойное присутствие. Он скучал по нему с такой силой, что это было похоже на физическую боль, острее любой сыворотки. По тому, как Альберу молча слушал, как его губы изредка касались его виска, по тому, как в его присутствии можно было просто быть. Не сильным, не слабым, не монстром, не жертвой.. Это воспоминание было одновременно спасением и пыткой. Оно показывало, что могло бы быть, и подчеркивало весь ужас того, что есть. Он чувствовал огромную, всепоглощающую слабость. Она накатывала тяжелыми, вязкими волнами, смывая остатки воли, притупляя остроту ненависти и страх. Его мышцы, еще недавно напряженные в немом протесте, постепенно ослабевали, переставая слушаться. Веки налились свинцом, и моргать стало невыносимо тяжело. И странным образом, Кейл чувствовал не страх, а огромное всепоглощающее облегчение. Его сознание начинало уплывать — куда-то в тихие, темные воды, где не было ни Кэйла, ни боли, ни этого удушливого ощущения плена. Границы реальности расплывались, звуки доносились как сквозь толщу воды. Он больше не чувствовал мерзкого прикосновения ткани халата о свою кожу, не слышал навязчивого шёпота Кэйла в ухо. Он не чувствовал безопасности. Где-то в глубине, на дне утопающего разума, тлела искорка понимания, что расслабляться здесь смертельно опасно. Но ему было уже все равно. Инстинкт самосохранения сдался под натиском полного истощения. Ему так хотелось убежать. И сон был единственным доступным побегом. Побегом от самого себя, от своего тела, от кошмара наяву. Это был не отдых, а капитуляция. Бегство в никуда, лишь бы не оставаться здесь и сейчас. Его голова бессильно склонилась на плечо Кэйла. Дыхание стало глубоким и редким. Последнее, что он смутно осознал, — это довольный, тихий вздох над самым своим ухом и крепкие руки, которые наконец-то перестали казаться такими ужасными, потому что он больше не мог их чувствовать. Он просто уплывал, сбегая в беспамятство, как тонущий человек, который перестает бороться и позволяет течению унести себя прочь. Он так хочет к Альберу..