A Time for Us

Томас не знал, как долго длилось это мгновение — секунды, минуты, вечность. Вильгельм был так близко, что воздух между ними казался пропитанным чем-то неуловимо сладким и опасным. Его губы всё ещё дрожали от прикосновения, а сердце отбивало ритм, несвойственный ему прежде. Граф смотрел на него с выражением, в котором переплетались тысячи эмоций — растерянность, любопытство, но главное — тихое, почти неуловимое признание. — Это безумие… — тихо прошептал Томас, едва заметно качая головой. Вильгельм не ответил. Только его пальцы, всё ещё сомкнутые на запястье Трюмпера, чуть дрогнули, словно граф боролся с собственными мыслями. Томас хотел отступить, хотел забыть этот момент, но не мог. — Не уходи. — Голос графа был тихим, но в нём звучало не приказ, а просьба. Вильгельм медленно разжал пальцы, но его взгляд оставался цепким, напряжённым. Томас сглотнул, ощущая, как воздух между ними сгущается, наполняясь чем-то новым, неизбежным. Вильгельм едва слышно выдохнул, но этот звук был не облегчением, а мучительным осознанием. — Ты глупец, Томас, — его голос был хриплым, полным тревоги. — Если нас увидят... Если тебя узнают... тебя убьют. Пальцы графа снова сомкнулись на запястье Трюмпера, уже не столько удерживая, сколько словно стремясь убедить, напомнить о страшной реальности, которая, возможно, вот-вот настигнет их. Вильгельм слышал, как за тонкими каменными стенами кто-то проходил мимо, слышал чужие шаги, разговоры — и каждый звук отдавался в его груди холодным страхом. Но Томас только усмехнулся. Его темные глаза, полные чего-то безрассудно-яркого, смотрели прямо в душу графа. Затем он медленно поднял руку, кончиками пальцев коснулся напряжённой щеки Вильгельма и, наклонившись ближе, горячо прошептал: — И пусть убьют. Пусть знают: с этого момента врагу вся жизнь моя дана. Слова прозвучали так, будто это уже было решено. Без капли сомнения, без страха. Вильгельм сжал зубы, чувствуя, как всё внутри него протестует, хочет кричать, хочет убедить Томаса бежать, скрыться... но тот стоял перед ним, непреклонный. Вильгельм сжал кулаки, чувствуя, как тревога сжимает его грудь. Томас говорил так, будто смерть была всего лишь тенью, не стоящей его внимания. Будто ему всё равно, кто узнает, кто осудит, кто попытается отнять у него эту мимолётную смелость. — Ты... — Вильгельм запнулся, сам не зная, что хотел сказать. Весь мир вокруг него казался зыбким, ненадёжным, будто они стояли не здесь, а на краю чего-то неизведанного. Томас сделал ещё один шаг, совсем сократив расстояние между ними. — Я не боюсь, — шёпотом сказал он, глядя в глаза графу. — А ты боишься? Вильгельм закрыл глаза на мгновение. Боялся ли он? Страшился ли того, что их могут увидеть, что кто-то узнает, что ему придётся отвечать за это? Да. Но ещё больше он боялся того, что если сейчас отступит, если скажет Томасу уйти и больше не возвращаться — он потеряет что-то куда более важное. Вильгельм глубоко вдохнул и, прежде чем разум успел его остановить, схватил Томаса за ворот рубашки, притянув ближе. — Ты глупец, — повторил он, но теперь в его голосе не было холодного осуждения. Только усталое, тягучее принятие. Томас чувствовал, как тепло Вильгельма ещё держится на его запястьях — призрачное, почти неслышимое, но всё же реальное. Граф не спешил, когда поднял маску, словно боялся спугнуть хрупкий момент между ними. Его пальцы осторожно коснулись краёв тёмного шелка, задержались, будто запоминая — кожу, дыхание, близость. Вильгельм бережно завязывал ленты, движения его были мягкими, медленными, как будто он вплетал в этот простой жест что-то большее. Томас следил за ним, за тем, как тени свечей дрожат на лице графа, как в глубине его взгляда вспыхивает неуверенность, сомнение… и что-то совсем другое. Что-то, о чём вслух говорить невозможно. — Так лучше, — тихо сказал граф, пальцами поправляя складку на маске. Его голос звучал спокойно, но в нём таилась та осторожность, что приходит лишь тогда, когда знаешь — любое слово может изменить всё. Томас медленно выдохнул. Он знал, что граф защищает его этим жестом. Но отчего-то эта защита чувствовалась… интимной. Вильгельм отступил, ненадолго задержав взгляд на Трюмпере, а затем подошёл к краю балкона. Ночной город раскинулся перед ним, затаив дыхание в мерцающих огоньках. Ароматы вечернего ужина доносились с улиц, ветер гнал по булыжникам тихие разговоры, ломая их на невнятные фразы. — Я видел тебя всего раз. Пару дней назад, в городе. Ты выглядел таким живым, таким свободным… — голос графа срывается на тихий шёпот, когда его пальцы неуверенно касаются серебряного креста на шее. — Зачем ты здесь? Зачем пришёл, не взирая на весь риск? Ответа не последовало сразу. Только тёплые руки легли на его талию — осторожно, но уверенно. Томас не пытался оправдаться, не искал слов. Вместо этого он медленно склонился ближе, его дыхание обожгло кожу, а губы коснулись шеи Вильгельма — несмело, но с тем самым вызовом, что так пугал и притягивал одновременно. — Интерес, — наконец прошептал он, и в его голосе было что-то дерзкое, игривое, но предельно честное. — Мне было интересно взглянуть в лицо наследнику врага. Вильгельм замер. Ему следовало бы рассердиться. Следовало бы отстраниться. В этом признании, в этой легкости чувствовалась насмешка. Несколько мгновений он боролся с собой, с горечью, разливающейся внутри. И всё же, когда Томас повернул его к себе, заставляя встретиться глазами, граф понял, что обида растворяется куда-то в глубину его беспокойного сердца. — Но это не меняет моего отношения к тебе, — Томас говорил серьёзно, без малейшего колебания. Граф всмотрелся в него, и в уголках его губ мелькнула слабая улыбка — грустная, понимающая. Он покачал головой, позволив словам сорваться с губ: — Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. Их имена, их титулы, их война, которую они унаследовали и должны были продолжать — всё это казалось таким неважным. Вильгельм смотрел на Томаса и знал, что потерян. Их миры не должны были пересекаться, но они пересеклись. Теперь пути назад не было.

***

Вильгельм стоял в тишине, его пальцы всё ещё дрожали от прикосновения, которое он не осмеливался продлить. Внизу, в бальной зале, музыка перетекала из одной мелодии в другую, смех гостей звучал приглушённо, как эхо далёкого мира, к которому они не принадлежали. Томас всё ещё держал его за талию, горячее дыхание касалось его шеи, заставляя Вильгельма закрыть глаза, хоть ненадолго — как будто так легче было дышать. Внезапный звук раздался из-за двери — кто-то проходил мимо, шаги остановились, а затем снова растворились в шуме вечернего торжества. Вильгельм вздрогнул, но не отступил. — Ты должен идти, — наконец произнёс он, голос его был тих, едва слышен среди звуков бала. Томас усмехнулся, но не отпустил его. — Нет, — ответил он, и в этих простых словах было столько упрямства, что Вильгельм даже не сразу смог заглянуть в его глаза. — Я не уйду. Граф нервно провёл рукой по серебряному кресту на шее, взгляд его метался между тенями ночи и лицом Томаса, таким открытым, таким безрассудным. — Если нас увидят… — снова попытался он, но голос дрогнул. — Пусть видят. — Томас приблизился, его губы едва коснулись щеки графа. — Что бы они ни сказали — это ничего не меняет. Вильгельм стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает тревога. Они не могли позволить себе этот момент. Не должны были. Но Томас был здесь, и его тепло не давало Вильгельму шагнуть назад. — Томас… — он попытался сказать что-то, но слова застряли в горле. — Позволь мне остаться, — прошептал Трюмпер. — Я не могу. — Голос графа прозвучал чуть тише, чем раньше. Он смотрел на Трюмпера, тёмные ресницы дрогнули, глаза его были тревожными, но в глубине зрачков светилось что-то почти болезненное — желание, страх, неопределённость. Он нехотя отступил, словно нарушая невидимую границу, разрывая связь, которая ещё секунду назад казалась единственной важной. Но Томас не позволил ему уйти. Горячие пальцы сомкнулись на чужом запястье с лёгким отчаянием, цепко, будто убеждая, будто удерживая не только тело, но и колеблющиеся мысли. — Тогда пообещай, что мы увидимся вновь. — Голос Трюмпера прозвучал низко, уверенно, но в нём всё же дрожала тонкая, неуверенная нить надежды. Вильгельм застыл. Томас видел, как его взгляд метнулся в сторону двери, как пальцы на кресте нервно дрогнули. Сомнение расползалось в груди графа, лёгким холодом пробегая по коже. — Я не могу. — Вильгельм почти шептал теперь, он встряхнул головой, словно пытаясь вернуть разум, но взгляд снова упал на Томаса. И он видел, видел, как его глаза горят, как в них светится всё — настойчивость, ожидание, мечта, которой не должно было быть. — Если кто-то нас увидит... Томас не отпустил его руку, напротив — пальцы его мягко скользнули по запястью графа, почти ласково, почти с мольбой. Трюмпер улыбнулся, и в его улыбке было не вызов, а обещание. — Не увидят. — Он говорил так, будто его слова могли рассеять любой страх. — Приходи завтра в заброшенную церковь после полуночи. Я буду тебя ждать. Вильгельм смотрел на него долго. Смотрел и знал, что уже проиграл. Внутри всё протестовало, разум кричал беги, не иди, но сердце не слушало. Томас всё ещё держал его запястье, тепло его пальцев медленно передавало надежду, желание… обещание. Вильгельм глубоко вдохнул. А затем, не разрывая взгляда, едва заметно кивнул. — Я приду. Слова прозвучали почти беззвучно, но Томас услышал их. Почувствовал. Лёгкая улыбка пробежала по его губам, и он позволил пальцам ещё раз провести по коже Вильгельма — невесомо, едва уловимо, но знаково. Томас провёл Каулитца взглядом, пока тот не скрылся за тяжёлыми дверьми балкона, оставляя после себя лишь дрожащий воздух, пропитанный чем-то несказанным. Ему хотелось задержать этот момент, поймать последние отблески света на лице графа, запомнить движение его пальцев, робкую нерешительность в взгляде. Теперь всё, что ему оставалось — дожить до следующего дня. Ожидание стало его единственной мукой и радостью. Томас ещё ощущал на коже чужое прикосновение, вспоминал тепло его ладони, осторожный, но твёрдый жест, с которым тот завязывал ленту маски. Даже воздух вокруг казался пропитанным его присутствием. Он прокручивал в голове этот миг снова и снова, выхватывая из воспоминаний каждую деталь: как дрогнули ресницы графа, как колебались его слова, как едва заметно дрожали пальцы, когда он сказал, что придёт. Следующий день был не просто отсчётом времени. Он был их обещанием.