A Time for Us

Вильгельм застыл, прижимаясь спиной к ледяному мрамору, словно мог слиться с ним, стать статуей, исчезнуть. Дрожь, едва заметная, пробегала по его рукам, не то от холода, не то от нарастающего осознания. Нельзя. Слово, как стальной обруч, сжимало его грудь. Им нельзя быть вместе. Они не могут говорить друг с другом, касаться друг друга, а уж тем более — целовать. Но воспоминание о недавнем поцелуе, теплом, страстном, полном безрассудства, вспыхнуло в разуме и вызвало на его лице неуместную улыбку. Щеки полыхнули, точно огонь, едва он осознал выражение собственного лица. Презренное, невозможное желание... Вильгельм стиснул кулаки. Его взгляд упал на массивные витражи зала: тяжелые цвета рубинов, сапфиров и золота сплелись в сцену охоты, древний князь с натянутой тетивой готов был поразить добычу. И он сам — не князь, а загнанный зверь. Наследник, связанный долгом, честью, кровью. — Вот ты где, дитя! — раздался знакомый голос, как удар гонга, разорвавший его мысли. Вильгельм резко повернул голову, наткнувшись на фигуру кормилицы, стремительно приближающейся. Ее темное платье, украшенное вышитыми узорами, шуршало при каждом шаге, серебряные нити переливались в свете факелов. В глазах женщины — строгая забота, в жестах — давно отработанное нетерпение. — Я тебя повсюду ищу, несносный ты ребенок, — ворчала она, оглядывая графа с ног до головы. Едва заметный вздох вырвался из ее груди, когда она поправила выбившиеся из хвоста темные пряди. — Как можно так, милорд? Ведь вы наследник... — сетовала она, негодующе качая головой. — Ваша матушка вас просит. Грудь Вильгельма сжалась - зачем? Его пальцы, до этого напряженные, судорожно сжали край рукава, словно в поисках опоры. — Зачем? — спросил он, голос его слегка дрогнул. Кормилица лишь пожала плечами, поправляя его камзол. — По чем мне знать. Идем, идем, дитя, — торопливо произнесла она, подгоняя графа вперед. Вильгельм шел по коридорам замка, ведомый кормилицей, но мысли его метались, как птицы в клетке. Каменные стены давили на него, каждая арка, каждая колонна словно напоминала о его долге. Он наследник, он должен быть достойным. И все же, в глубине души, он не мог избавиться от ощущения тепла, от призрачного следа поцелуя на его губах. Кормилица толкнула тяжелую резную дверь в покои графини. Запах лаванды и воска окутал Вильгельма, когда он вошел внутрь. Его мать стояла у большого окна, ее силуэт казался хрупким на фоне сумеречного неба. — Вильгельм, — ее голос был строг, но в нем скользнула нотка мягкости. — Подойди. Он шагнул вперед, чувствуя, как взгляд матери пронзает его, словно она видела все его скрытые мысли. — Ты неспокойен, сын мой, — сказала она, не оборачиваясь. — Что тревожит тебя? Вильгельм сжал пальцы, стараясь скрыть дрожь. Что он мог сказать? Что его сердце горит от запретного желания? Что он стремится к тому, чего не может иметь? — Ничего, матушка, — тихо ответил он. Графиня развернулась, ее темные глаза мерцали в полумраке комнаты. — Не лги мне, дитя. Я знаю, когда ты терзаешься. Он отвернулся, взгляд его упал на старый гобелен у стены — сцена рыцарского турнира, блистающая золотыми нитями. Честь, долг, сила... и он, разрываемый между ними и своим сердцем. — Долг требует многого, Вильгельм. Но сердце требует большего. Ее слова ударили в самое нутро. Могла ли она знать? Знала ли она о поцелуе? — Запомни, — графиня подошла ближе, коснувшись его плеча, — король правит мечом, но любовь правит миром. Вильгельм застыл, чувствуя, как слова матери повисли в воздухе, давя не хуже каменных сводов над головой. Он знал, куда ведет этот разговор. Знал, что его матушка — пусть и с мягкостью в голосе — говорит не о любви, а о долге. О необходимости исполнить свою роль, закрепить род и укрепить союз. Она села на резной стул у зеркала, нежно проведя рукой по шкатулке с драгоценностями. — Я говорила с твоим отцом, — произнесла она, не глядя на него. — Он считает, что тебе пора жениться, Вильгельм. Он похолодел. Его пальцы рефлекторно сжали ткань камзола. Жениться? — Матушка… — голос его прозвучал несмело. — Я еще молод… Она бросила на него взгляд, полный сдержанной укоризны. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что род требует жертв. Брак — это союз, необходимый для укрепления власти. Анастасия из рода Ландбергов — достойная партия. Имя прозвучало как удар. Он видел её пару раз — утончённую, воспитанную, с ледяным взглядом, который прятал эмоции под маской благородства. Но она — не та, кого он хотел бы назвать своей женой. — Я… не знаю ее, — попытался он возразить, но голос прозвучал слабее, чем он надеялся. — Узнаешь, — ровно ответила графиня. — Это не важно, Вильгельм. Любовь придет со временем. Он хотел рассмеяться. Любовь?Неужели она действительно думала, что чувство можно привить, как редкий цветок в холодных землях? Но он не смеялся. Он лишь опустил взгляд, стараясь скрыть эмоции, бушующие в сердце. Потому что, если бы он ответил, он назвал бы ей имя того, о ком думал последние часы этого дня. Того, кого целовать было преступлением. Того, чье прикосновение все еще горело на его коже. — Я… я подумаю, — произнес он наконец, почти шепотом. Графиня наблюдала за ним, и, возможно, на миг в ее глазах промелькнула тень понимания. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Но думай недолго. Он кивнул и вышел, чувствуя, как стены замка сжимаются вокруг него. Пленник. Наследник. Человек, которому не дозволено любить.