A Time for Us

Комната была пуста и тёмна, как выдохнутый залог старого проклятия: тяжёлые шторы, опустевшие кресла, холодный мрамор пола, на котором тянулись тени от резных колонн. Томас сидел в углу, сгорбившись, словно заключённый в собственной крови и памяти. Замок Трюмпер вокруг него дышал камнем и древними секретами, и каждый звук казался приговором. Сквозь плотную ткань штор пробивались тонкие, упрямые лучи давно вставшего солнца — они резали полумрак, как лезвия, и ложились на его колени, на серебро креста, усыпанного рубинами, который он держал в руке. Серебро холодило ладонь, рубины, словно капли крови, мерцали в редком свете. Его сердце хранило тревогу, ту тяжесть, что не даёт дышать. Оно билось рвано, как птица в клетке. Мысли метались, плели планы побега, выискивали щели в охране, тайные ходы, старые подземелья, где мог бы раствориться в ночи. Но каждая мысль натыкалась на стену сомнений: откуда взять коней, как обойти стражу, кому верить в родном замке, где каждый шепот — возможная измена. Он нервно кусал ногти, пока кожа не стала горькой на языке, и в этот жест вплеталась бессильная привычка, которая не спасала, а лишь оттягивала неизбежность. Крест в его руке был чужд ему по происхождению и смыслу: Вильгельм отдал его ему, как дар и как обещание. Томас никогда не верил в символы. Веры их семей расходились, как два берега одной реки: они — протестанты, Каулитцы — католики. Он не понимал сути обрядов, не чувствовал нужды в реликвиях, но сейчас, когда серебро креста казалось пропитанным старыми молитвами о спасении и прощении, он был готов поверить во что угодно, лишь бы это подарило чудо. В ладони крест стал символом, и в нём — надежда, столь же хрупкая, как тонкая нитка паутины. Мысль о Вильгельме дрогнула на лице лёгкой улыбкой, и в ту же секунду глаза предательски защипало солью. Он вспомнил голос, прикосновения, смех, те ночи, когда мир казался возможным. В памяти всё было ярче, чем настоящее: запах кожи, тепло рук, обещания, сказанные шёпотом. Томас прикоснулся губами к кресту — впервые в жизни произнёс обращение к Богородице, и слово, неслыханное прежде, вырвалось из него тихо, как молитва, как признание: «Пресвятая Дева, если есть у тебя милость — услышь меня». Как только губы оторвались от металла, по всему Альтенбургу раздался колокольный звон: сначала одинокий, затем множащийся, как ответ на его мольбу. Звон катился по крышам, по узким улочкам, по дворам, и в нём было что-то одновременно торжественное и страшное, как предвестие. Томас привстал, подошёл к окну и заглянул в город: крыши блестели на солнце, люди двигались, но в их походке было напряжение, в лицах — собранность, как перед чем-то большим. Он бросился к двери, сердце в груди стучало так, будто хотело вырваться наружу. Дверь была заперта. У порога стояла стража: суровые лица, закованные в броню, глаза, привыкшие к приказам. Им было велено стеречь юного виконта, и они не собирались отступать. Томас толкал, требовал, голос его дрожал: — Что происходит? Что за звон? Почему весь город в смятении? Один из стражников, с лицом, иссечённым ветром и годами службы, ответил сухо, почти без выражения: — С утра скончался сын, наследник Каулитца. Слова ударили по нему, как ледяной клинок. В груди всё застыло; ступор опустил на плечи тяжесть, от которой не отмахнёшься. Холод прошёл по венам, и мир сузился до звука собственного дыхания. Томас стоял, не в силах сразу поверить, и в его голове мелькали образы: Вильгельм, бледный, тихий, тот самый смех, что теперь казался далёким, как эхо. Стража начала обсуждать между собой сплетни: кто-то говорил о лихорадке, кто-то — о несчастном случае, кто-то шептал о заговоре. Слова падали в комнату, как камни, и каждое из них отдавало ударом по сердцу. Без сил Томас прикрыл дверь и опустился на мраморный пол; холод камня впивался в спину, но он не чувствовал боли. Слёзы текли из глаз без звука, без рыданий, просто струились, оставляя на щеках солёные дорожки осознания. Его любовь, его душа, его ангел — умер. Это знание было таким же окончательным, как закрытая книга. По родовому замку прошёлся крик — беспомощный, горький, как рёв ветра в пустых коридорах. Он отозвался в каждом зале, в каждой нише. Томас прижал крест к груди, губы шептали имя, которое теперь было и молитвой, и приговором. Сквозь скорбь, сквозь ту пустоту, что разверзлась внутри, он тихо произнёс, и слова его были как клятва, как обещание, которое не знает возврата: — Вильгельм…Сегодня я отдам себя рукам смерти. Я сдержу нашу клятву: мы будем вместе, даже если вечность — это лишь её холодное объятие. Я не оставлю тебя одного, ни здесь, ни в том мире. Эти слова висели в воздухе, и в них было всё — чистейшая любовь, мучительная скорбь и якорь веры, который теперь держал его сильнее всякой надежды. В тишине, нарушаемой только отголосками колоколов и шёпотом стражи, Томас позволил себе упасть в эту веру, в это обещание, как в последний приют.