A Time for Us

Вечер опустился на город тяжёлой, бархатной рукой. Небо потемнело, и над крышами повисла густая синь, в которой едва различались силуэты шпилей и зубцов. Солнце ушло, оставив за собой только тусклое послесвечение, которое отражалось в мокром от недавнего дождя камне и делало улицы похожими на зеркала, в которых дрожали огни. Замок Каулитц, высокий и суровый, словно поглотил в себя весь свет. Его башни стали чёрными выемками на фоне неба, а по каменным фасадам поползли тени, как скорбные надписи, вырезанные временем. От ворот замка до кладбища растянулась длинная дорожка свечей: тысячи маленьких огней, мерцающих и дрожащих, будто светлячки, собравшиеся в траурный караван. Поданные и простые горожане, одетые в чёрное, шли молча. Их шаги были ровны, как удары сердца, и в каждом шаге слышалась общая потеря. Горящие свечи бросали на лица бледный, колеблющийся свет. В воздухе пахло воском, влажной землёй и тяжёлым запахом ладана, что поднимался от алтаря. Колокола звонили низко и монотонно, их голос тянулся по улицам, как длинная нить скорби, и казалось, что сам город склоняет голову. Барабанная дробь шагов, шёпот плащей и скрип носилок — всё это сливалось в одну медленную реку, что несли на себе тело юного графа. Люди склонялись, крестились, касались земли ладонью. Старики опускали лица, дети прятали глаза за материями. От замка до кладбища тянулся шлейф свечей, и в этом световом коридоре каждый огонёк был как маленькая молитва, как обещание не забыть. Впереди несли гроб, а рядом шли те, кто носил в себе самую тяжёлую утрату. Мать графа шла, словно вырезанная из чёрного мрамора: вуаль спускалась с её лица тяжёлой тканью, и только губы дрожали, сжимая слова, которые не могли выйти наружу. Отец держал плечи прямыми, но руки его были белы от напряжения. В его взгляде горел стальной огонь, смешанный с пустотой, как у человека, у которого отняли смысл. Сестра шла, прижавшись к мужу. Её вуаль скрывала слёзы, но по контуру губ и по дрожанию плеч было видно, как внутри неё рвётся что-то живое. Её муж держал её за руку крепко, как будто хотел передать ей свою силу, но и в его глазах отражалась бессилие — он был рыцарем, но сейчас броня не спасала от горя. Чёрные вуали скрывали лица, но не могли скрыть слёз. Под тонкой тканью капли стекали по щекам, оставляя тёплые дорожки, и в тусклом свете свечей они блестели, как маленькие жемчужины. Иногда кто-то отводил вуаль, чтобы утереть слезу, и в этот жест вкладывалась вся невозможность принять утрату. Материнские губы шептали имя, отец сжимал кулак до боли, сестра прижимала к груди платок, пропитанный слезами и запахом пота — всё это было тихим, но неумолимым обрядом прощания.

***

Из окон замка Трюмпер, Томас наблюдал за светящейся дорожкой, что тянулась к кладбищу. Огни казались ему светлячками, собравшимися в длинную, дрожащую реку. Они мерцали и таяли в ночи, как память, которую пытаются удержать. Слёзы текли по его щекам, оставляя солёные следы. Он смахивал их тыльной стороной ладони, как будто отгонял от себя не только соль, но и саму реальность. Внутри всё горело и замерзало одновременно: тепло воспоминаний и лед отчаяния сплетались в груди, делая дыхание редким и тяжёлым. Не в силах вынести душевной боли, Томас встал и подошёл к старому сундуку, стоявшему у стены. Он накинул на плечи тяжёлый плащ, ткань шуршала, как сухие листья. Капюшон был грубого сукна, пахнувшего смолой и потом. Присев на низкий табурет, он открыл сундук: внутри лежали фамильный кинжал с рукоятью, потёртой от рук предков, и мешочек с монетами, звеневший тихо, как обещание. Кинжал был холоден в ладони, металл отдавало прошлым битвам и клятвам. Мешочек монет — тёплый, тяжёлый, с запахом кожи и старого золота. Он надел капюшон, прикрыл лицо тенью, и вышел из покоев. У дверей стояли стражники, их доспехи блестели в свете факелов. Они узнали виконта и не смогли удержать усмешек, который вырвался из уст суровых людей. Их смех был груб, как удар кнута, и в нём слышалась смесь удивления и насмешки. — Куда это, виконт? — проговорил один, с усами, как щетина на старом щите. Томас остановился, опустил мешочек и тихо сказал: — Пропустите. Я заплачу. Стражники переглянулись и рассмеялись громче. Для них это была игра — богатый мальчик, пытающийся купить свободу. Томас опустил мешочек на ладонь и высыпал несколько монет. Они звякнули, как маленькие приговоры. Смех стал ещё громче, и один из стражников, высокий и коренастый, отмахнулся рукой: — Ха, да ты что, мальчик, думаешь, что за пару монет мы пустим тебя в ночь? Томас поднял взгляд из-под капюшона. В нём не было мольбы, только тихая решимость. Он увеличил ставку, добавляя монеты одну за другой, пока мешочек не стал легче, а ладонь — теплее от золота. Стражники замолкли, когда сумма стала значительной. Коренастый мужчина прищурился, считая в уме выгоду и риск. — Ладно, — пробормотал он, осторожно, как человек, который не хочет связываться с судьбой. — Пропустим. Но помни, юноша, ночь полна ловушек. Томас кивнул, и в его голосе не было страха, только спокойствие, как у того, кто уже принял свой путь: — Тебе не о чем бояться, — сказал он тихо. — Я не вернусь. Моя семья победила. Эти слова упали в ночную тишину, и стражник, не зная, как принять их, отступил в сторону. Томас прошёл мимо, плащ его шуршал, кинжал лежал у пояса, мешочек с монетами был почти пуст. Ночь приняла его, и светлячки свечей растаяли за спиной, оставив за собой только длинную, тонкую нить света, ведущую к могиле.

***

Томас шагал по длинным коридорам замка Трюмпер, и каждый камень, каждая трещина в стенах отзывалась в его сердце. Он касался ладонью холодного камня, словно прощался с ним, словно хотел забрать с собой память о тех, кто строил эти стены, о тех, чья гордыня и жажда власти положили начало вражде, что теперь лишила его единственного дыхания. Замок был свидетелем веков — и свидетелем его боли. — Ты отнял у меня всё, — прошептал он, глядя на своды, — и я ухожу, чтобы больше не вернуться. Двери скрипнули, и Томас вышел наружу. Вечерний воздух был тяжёл, пахнул сыростью и дымом. Замок остался позади, чёрный силуэт его башен растворялся в ночи, а сердце юноши билось ровно, как шаги обречённого. Он направился в город, туда, где улицы были узкими, кривыми, где дома стояли тесно, словно боялись упасть друг на друга. Здесь не было света факелов, только редкие огни, дрожащие в грязных окнах. Камни мостовой были скользкими, в канаве текла мутная вода, пахнущая гнилью. Люди прятали лица под капюшонами, и каждый взгляд был настороженным, голодным. В этом районе жили те, кого забыли законы и милость господ. Здесь торговали украденным, здесь продавали надежду в склянках и порошках. И именно сюда привели Томаса его шаги — к лавке старого аптекаря. Дверь была низкой, перекошенной, с облупившейся краской. Томас постучал громко, и внутри послышалось ворчание. Дверь приоткрылась, и показался старик — худой, с лицом, изрезанным морщинами, с глазами, в которых горела усталость и недоверие. — Кто зовёт так громко? — хрипло бросил он, стараясь закрыть дверь обратно. Но Томас шагнул вперёд, настойчиво, и сам захлопнул за собой дверь. Внутри пахло травами, пылью и старым деревом. На полках стояли склянки, некоторые пустые, некоторые с мутными жидкостями. Стол был покрыт пятнами, а в углу лежала куча сухих корней, словно забытых. Бедность витала в воздухе, и сама лавка казалась умирающей вместе с её хозяином. — Поди сюда, — приказным тоном начал виконт, стараясь скрыть за властью внутренний страх и своё отчаянное положение. — Ты беден, вижу я. Бери, вот сорок золотых. За них Продай мне драхму яду, но такого, Чтоб он мгновенно разлился по жилам, Чтоб мертвым пал тот, кто измучен жизнью, И отлетел бы дух его от тела С той быстротой, с какой зажжённый порох Из грозной пасти пушек вылетает. — Есть много у меня смертельных зелий, — произнёс мужчина дрожащим, но упрямым голосом. — Но за продажу ядов, мой виконт, законы Альтенбурга карают смертью. — Ты гол и нищ — и так боишься смерти? Я вижу голод на щеках увядших, В глазах — немую скорбь и угнетённость, А за спиной — презрение и бедность. Не друг тебе — весь мир, не друг — закон. Когда такого в мире нет закона, Чтобы тебя богатым сделал он, — Брось нищету, нарушь закон, бери. — Не воля соглашается, а бедность, — произнёс аптекарь, опустив глаза, словно стыдясь самого себя. — Я бедности твоей плачу — не воле, — ответил Томас, протягивая мешочек с золотом. Старик тяжело вздохнул и дрожащими руками достал маленькую склянку. Это был пузырёк из мутного стекла, с трещиной на боку, завязанный грубой верёвкой. Внутри лежал порошок — серый, сухой, с лёгким блеском, словно пепел, в котором пряталась искра. От него исходил запах горечи и металла, и сам его вид внушал холод. — Всыпь этот порошок в любую жидкость и выпей всё, — прошептал аптекарь, будто боялся самого себя. — Имей ты больше сил, чем двадцать человек, — умрёшь мгновенно. — Вот золото, возьми, — сказал Томас, сжимая монеты в руке. — Для душ людских в нём яд похуже. В этом жалком мире оно убийств куда свершает больше, чем эта смесь несчастная твоя, которую ты продавать боишься. Не ты мне — я тебе сейчас дал яду. Прощай! Купи еды и потолстей! Он спрятал склянку в складки плаща. В глазах его блеснула решимость. — Не яд с собой — лекарство я возьму к Вильгельму в склеп. Прибегну там к нему!