Хрустальный принц

Пустые коридоры башни тонули в предрассветной синеве. Каждый шаг Эграсселя отзывался глухим эхом, будто стены перешептывались за его спиной. Он не торопился – утро еще не наступило, лишь где-то за самыми далекими макушками деревьев алела тонкая полоска зари. Как кровь, проступившая сквозь бледную кожу неба. Холодный ветер встретил его на мосту – резкий и любопытный, как назойливый слуга. Как будто ждал… Он тут же запутался в пшеничных волосах эльфа, забрался под рукава, под рубашку, тщательно сканируя… И щипал кожу там, где ему не нравилось, – будто пытался стереть с нее следы чужих прикосновений. Эграссель смущенно прижал руки к туловищу и поежился. Рассвет разливался по небу медленно, как мед, и эльф стоял, опершись о каменные перила, пока холод не начинал жечь ладони. Он не чувствовал усталости – лишь пустоту, которая всегда заполняла его после ночей, проведенных в бессоннице. И тогда скрипнула дверь. Бесшумные шаги, но знакомый шорох – даже не оборачиваясь, Эграссель знал, кто это… Но все равно обернулся. – Красиво... – Прошептал Лололошка, останавливаясь рядом. Голос его был тихим, почти неуловимым, будто боялся разрушить это великое таинство поднятия солнца, но эльф слышал каждое слово. Он не ответил сразу, лишь скользнул взглядом по профилю рыцаря, смягченному утренним светом. Ветер играл с каштановыми прядями, заставляя их танцевать в воздухе. Эграссель сжал пальцы, подавляя внезапное желание протянуть руку, снова ощутить их шероховатую мягкость между пальцами, как тогда... Эграссель вдруг вспомнил, как эти же пряди скользили между его пальцев всего несколько дней назад. Тогда они были темнее – пропитанные потом, почти черные от сумерек в его покоях. Теперь же ветер трепал их так беззаботно, словно и не было ничего между ними. Лололошка не смотрел на него. Его темные глаза были прикованы к горизонту, и в их глубине проступала синева. Солнце, еще робкое и не обжигающее, играло в глубине темных глаз, вытаскивая наружу ту самую синеву, что пряталась в их бездне. Эграссель отвел взгляд. – Да, – прошептал он, его губы едва дрогнули. – Красиво... Тишина между ними растворялась в рассвете, не оставляя места неловкости. Она была как этот восход – медленной, неизбежной, наполненной чем-то, что не требовало слов. Они наблюдали небесное колдовство до момента, пока солнечный диск не поднялся над макушками Марибора, пока тени не стали короче… Пока Лололошка не нарушил волшебство осторожным напоминанием: – Ваше высочество, нам пора. Эграссель вздохнул. – Да… Идем. И как только дверь за ними захлопнулась, рассвет кончился. Теперь они снова были в мире, где каждый шаг – ход на шахматной доске, где каждое слово – либо кинжал, либо щит. Коридоры башни были длинными, как нескончаемый сон. Высокие окна пропускали лучи утреннего солнца, которые ложились на каменные плиты золотыми дорожками. Эграссель шагал по ним, словно пытаясь не сойти с невидимой тропы, а его тень – беспокойная, рваная – металась по стенам. Он кусал губу. Сжимал пальцы. Расслаблял. Снова сжимал. Спросить? Или не стоит?.. Вопрос жег на языке, будто раскаленный уголь. Если они теперь друзья… Они ведь друзья? А друзья знают такие вещи. Но спрашивать неловко, словно он только сейчас вспомнил, что у полукровки вообще есть имя! И, несмотря на то, что он, как потенциальный друг, имеет право знать, спрашивать еще и после всего неоднозначного между ними было… Очень неловко. – Ло... – Голос сорвался неожиданно даже для него самого. Рыцарь повернул голову, подняв бровь. – Как пишется твое имя? Тишина. Только их шаги эхом отдавались в пустых коридорах. – «Де» от «даэ», тень, и «йв» от «айвэ», птица, – ничего не скрывая, просто ответил рыцарь. Он просто пожал плечами и сказал это так легко, будто говорит о погоде! Эграссель резко остановился. – А Лололошка? Эта часть имени его интересовала больше всего. Она… Необычная. Интересная… И имеет несколько вариантов написания. Полукровка встал так близко, что между ними оставался всего шаг – расстояние, которое можно было преодолеть одним неосторожным движением. В его глазах мелькнуло что-то теплое, почти игривое. – Твои предположения? Эльф почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он сделал паузу, вдохнул, но слова все равно вырвались торопливой скороговоркой: – Я думал над «ло» от «лоа», год, «олос» – мечта и «ка» от «кар», деяние. Принц умолчал, что, на его взгляд, Лололошке подходит такое написание. Рыцарь рассмеялся. – Поэтично. Но нет. И написания на эльфийском нет. Отец по пьяни проиграл меня в карты… А его дружок с фантазией. Из-за того, что на одного ребенка было подано два документа, их совместили в церкви. – Это ужасно… – Выросший в относительно безопасных стенах дворца Эграссель ужаснулся такой дикости. – Тебя потом вернули домой? – Конечно! – Ло фыркнул, но в его голосе не было и следа веселья. – Отец потом неделю от мамы шарахался. – Эльф не знал, что такого заметил в нем Лололошка, что его тон смягчился. – И к имени я привык. Как и к тому, что отец постоянно делал ошибку в эльфийской части и писал «йайвэ». – Это отвратительно… – Принц виновато опустил взгляд и продолжил путь. Не стоило затрагивать эту тему… – Вот и мама терпеть не стала, – как бы между делом докинул Лололошка. – Она тебя воспитала? Эльф тут же пожалел о вопросе. Это было слишком личное, слишком резкое, но... Ему хотелось знать. Это их второй нормальный разговор за все время… И если рыцарь знает о его семье все – все-таки жизнь королевской семьи не самая секретная штука – то Эграсселю было интересно узнать, кто приложил руку к воспитанию полукровки. Ведь получилось весьма неплохо… За исключением некоторых моментов. – Что? Нет… – Ло усмехнулся. – Бабушка. С мамой я тоже вижусь, но… Эльфу были до боли знакомы оттенки этого «но». Это как кинутая в бескрайнюю бездну веревка, за которую должен схватиться кто-то определенный… Но чаще всего она просто выскальзывает, не достигнув цели. – Между вами нет семейного тепла? – Закончил он за рыцаря. – Да, – полукровка кивнул. До покоев принца они шли в тишине. Эграссель переоделся – благо, в этот раз с одеждой все в порядке! И Луин выполнила просьбу, подобрала подходящую одежду… Надо же как-то прятать отметины, пока они не заживут. Пальцы скользнули по ткани: грубоватый шелк, не королевской выделки, но именно такой, чтобы комфортно себя чувствовать и не раздражать свежие отметины на коже. Он одевался медленно, будто оттягивая выход из покоев. …И все сидело безупречно. С высоким воротником, скрывающим следы на шее, с плотными рукавами, чтобы случайное движение не приоткрыло того, чего посторонним видеть не стоит, шансов быть пойманным не было.

***

Эграссель остановился, смотря на тяжелые двери своего кабинета. – Ло? – Да, ваше высочество? – Рыцарь отозвался мгновенно, как всегда, но теперь в его голосе не было той каменной отстраненности. Эграссель заметил, как Ло слегка наклонил голову и с трудом сдержал улыбку. – Не хочешь пойти на тренировочный плац? Мгновение колебания. Принц видел, как пальцы Лололошки непроизвольно сжались – рыцарь явно собирался что-то сказать, вероятно, отказаться, в очередной раз ссылаясь на королевский приказ… Но потом взгляд его скользнул по коридору, где каждые двадцать шагов стояла стража. И понимание мелькнуло в темных глазах. Главный дворец был крепостью. Здесь принцу ничего не угрожало. – Тогда мне вернуться через три часа? Полукровка был готов сорваться с места прямо сейчас. – К вечеру. – Поправил его Эграссель. При этих словах глаза Лололошки сверкнули. – Сегодня много работы… – Хорошо, ваше высочество. Ло удалился так стремительно, будто боялся, что принц передумает. Эграссель смотрел ему вслед некоторое время. Глупый... Кабинет встретил его привычным холодом мрамора и запахом пергамента. Документы, донесения, прошения – бесконечная вереница обязанностей, которые Эграссель разбирал с неожиданным спокойствием. Он брал один лист за другим, подписывал, откладывал в сторону. Рутина. Скука. Но сегодня даже эта скука казалась... Приятной. Это неловкое смягчение отношений с рыцарем позволило Эграсселю получить старую-новую свободу. Не нужно было каждую секунду держаться, играть… После смерти матери он забыл, каково это – не играть. Наблюдать, притворяться, подстраиваться – это стало его второй кожей. Где-то между бесконечными «ваше высочество» и «как будет угодно» потерялся настоящий Эграссель. А тот, кто сидел сейчас за столом, был всего лишь... Функционирующей оболочкой. Она разлагается под всеми масками и ролями… Заменяет искренность на вежливость и ожидаемые другими действия. Он знал, что Лололошка хочет вернуться в гвардию… Ему не место в личной страже. Не сейчас. Он знал, что его рыцарь ждет любой возможности потренироваться. Знал, что надеялся, что принц его отпустит. И Эграссель сделал так, как от него хотели. «Отвратительная привычка…» Она всегда заставляет сомневаться в искренности тех, кто рядом… А Эграссель не хочет. Он хочет безоговорочно доверять и не быть постоянно наготове в случае предательства. Достаточно того, что после бала его несколько раз пытались накормить отравленной едой… Но серебряные палочки свое дело сделали. Друзья... Горько-сладкое слово. Ло произнес его так легко, будто это что-то само собой разумеющееся. А Эграссель до сих пор не решался повторить его вслух, боясь сглазить. У принца никогда не было настоящих друзей. Ему хочется верить, что сейчас все по-настоящему, но он боится предательства. Поэтому он исполняет то, что от него хотят. Он заслуживает доверие как может… Умом и исполнением желаний в рамках своего статуса… Он потянулся за следующим документом, и вдруг его пальцы дрогнули. На каком же я дне... Сумерки окрасили кабинет в багровые тона, когда дверь распахнулась без стука. Эграссель вздрогнул – чернильная клякса расплылась на пергаменте кровью прокаженного. – Отец? Что ты здесь делаешь? – Золотые ресницы дрогнули, выдавая панику, когда принц рефлекторно поднялся с места. – Где твой рыцарь? Тадмавриэль не переступил порог. Он заполнил его собой, как буря заполняет небо перед грозой. Серебряные волосы короля уложены безупречными прядями… И казались самым смертоносным оружием. Эграссель проглотил ком в горле. – Он мешал. Я отпустил его, пока в главном дворце... – Правильная ложь выскользнула сама собой, отполированная годами практики. Проще сказать так, чем полчаса объясняться… – Эграссель. – Низкий голос отца давил на плечи и заставил сесть. – Ты заваливаешь экзамен. Не выполняешь мой приказ. Танцуешь на балу с грязным полукровкой, к тому же мужчиной, вместо благородных леди. Отправляешь пустые листы министру… – Отец, они… – Осторожно перебил его молодой эльф. – МОЛЧАТЬ!!! – Король с силой ударил по столу. Удар кулака по дубовому столу прозвучал как выстрел. Эльф инстинктивно вжался в кресло – мраморные стены вернули эхо, превратив кабинет в гигантский барабан. Шипящий, как кислота, шепот коснулся его уха: – Как ты смеешь меня перебивать? Пальцы впились в подлокотники. Где-то внутри что-то болезненно сжалось, пытаясь задушить… Но губы сами собой прошептали: – Прости, отец... Король медленно обошел стол, как хищник, оценивающий добычу. – Ты распустил слуг с целой башни, – голос Тадмавриэля был холоден и резок, словно лезвие клинка. – Своевольничаешь с рыцарем, которого Я к тебе приставил, да так, что о вас каждая крыса шепчется. Находишь наглость мне перечить. Скажи мне, дорогой сын, как я должен это понимать? Эграссель молчал. Страх сковал его цепями, но под ним, глубоко внутри, клубилась вина, разъедающая душу кислотой. Он подвел. Он все испортил… Он неправ, но не мог по-другому. Сердце бешено билось в ребра от этих несправедливых обвинений. – ОТВЕЧАЙ! – Громовой раскат голоса короля сотряс стены кабинета. Молчи… Нельзя отвечать… Каждое слово, каждое оправдание лишь разожгут пламя гнева, превратив его в испепеляющий пожар. Отец продолжит кричать. Потом ударит и запрет в темнице на день… Чтобы знал свое место, когда в следующий раз откроет рот в сторону короля. – Решил устроить бунт, м, Эграссель? – Тон Тадмавриэля сочился ядом, голос был обманчиво мягким, словно шепот змеи. – Не вырос ли ты из этих детских игр? Король остановился, сложив руки за спиной. Его фиалковые глаза – два осколка льда – хищно прищурились, пронзая Эграсселя насквозь. Внутри все кипело от обиды и несправедливости. Эграссель старается. Он делает все на пределе своих возможностей, пытается угодить, соответствовать, но в итоге… Его со всех сторон закидывают камнями. – Сделаешь еще хоть раз что-нибудь подобное – запру в западной башне. Это последнее предупреждение. Безжалостный приговор… Западная башня была хуже темницы. Она похожа на каменную яму из которой не выбраться, если упал в нее. Шаги стихли, и в кабинете воцарилась звенящая тишина. Только болезненный стук сердца Эграсселя нарушал ее, отбивая ритм отчаяния. Он остался один, в плену своих мыслей, в королевстве, где любовь и понимание казались лишь далекой, несбыточной мечтой.