Хрустальный принц

Плохо. Невыносимо больно… Ночь, обычно благословенная тишиной и долгожданным куполом свободы, превратилась в пыточную камеру. Все слабости обнажились, будучи преданным собственным телом. Вязкая тьма обволакивала Эграсселя, не позволяя провалиться в желанный сон. В очередной раз он не мог уснуть, но в этот раз комната наполнялась не тихими всхлипами, а болезненными стонами. Подушка была мокрой. Неясно – от пота, от слез… Или от того и другого. Влажная ткань прилипала к щеке, холодная и тяжелая. Две бездны смыкались внутри него, перемалывая тело в жерновах огня и льда. Казалось, будто под ребрами тлеют угли, раздуваемые чьим-то невидимым дыханием. Кожа то пылала, как раскаленный металл, то покрывалась ледяной испариной, и каждый мускул дрожал, не в силах вырваться из этого плена. Ледяные пальцы сжимали горло, вытягивая из него воздух, выжимая последние капли тепла. Он задыхался. Пересушенные губы лопались, рвались от укусов, которыми эльф пытался заглушить дрожь. Тошнота накатывала волнами, скручивала его внутренности в тугой узел, выжимала из него остатки сил. Он закрыл глаза, надеясь, что тьма поможет ему найти покой. Перед глазами вспыхивали искры, плясали причудливые узоры, превращаясь в кошмарные образы. Он видел лица умерших предков, укоризненно смотрящих на него из глубины веков. Он видел темные леса, полные злобных существ, жаждущих его крови… Все смешивалось в болезненно яркие цветовые пятна. И этот шум!.. Звон трепетал в воздухе, как дрожащая струна, задетая невидимой рукой. Принц сжимал виски, но это не помогало. Он звучал внутри черепа, гудел, нарастал, переплетался с чьим-то шепотом. А потом – голосами. Не один, не два – десятки, сотни, вытекающие в чудовищный хор. Шепот, обрывки фраз, смех, проклятия. Они звучали так, будто доносились из соседней комнаты, из-под пола, из самой крови. То чужие, то его собственные, то искаженные, не мирские. Эграссель стиснул зубы. Его сознание было похоже на зал с разбитыми зеркалами – в каждом осколке отражалось что-то чужое, неправильное, и все эти отражения говорили с ним, смеялись, обвиняли. А звон... Звон не прекращался. Он наполнял все – будто где-то в глубине черепа качался колокол, и с каждым ударом в воздухе проступали новые слова, новые голоса. Иногда они сливались в единый рев, как толпа на площади, иногда дробились на шепоты, ползущие по извилинам мозга, как черви. Мир вокруг терял очертания. Стены дышали. Воздух густел, становясь дегтем из страха. Эльф больше не понимал, где заканчивается он и начинается этот гул, этот шепчущий кошмар. Прошу… Хватит… Принц болезненно простонал, переворачиваясь на другой бок… Но это не принесло облегчения – лишь новую волну мучений. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул, будто где-то глубоко в черепе били в набат, предвещая катастрофу. Голоса, прежде шепчущие, теперь рвались наружу, перекрывая друг друга, – хриплые, надрывные, насмешливые. Они не умолкали. Они гудели в его голове, словно рой разъяренных пчел, перемешиваясь с оглушительным звоном. Он слышал шепот – тихий и зловещий, говорящий о его слабости, о его неспособности, о его неминуемой гибели. Он слышал крики – громкие и безумные, требующие от него подвигов, жертв, самоотречения. Он слышал смех – издевательский и злорадный, насмехающийся над его страданиями. Боль пронзала его тело, словно тысячи раскаленных игл, вонзающихся в каждую клеточку. Он чувствовал, как ломаются кости, рвутся мышцы, плавится плоть. Он чувствовал, как ядовитая змея медленно проникает в его сердце, отравляя его кровь, отнимая у него жизнь. Каждый кашель выворачивал его наизнанку. Эграссель сжался, задыхаясь, каждый спазм вырывался из него с хрипом, обжигая дыхательные пути, пока в рот не хлынул металлический привкус. Он чувствовал, как трещит его тело, как дрожит душа – будто его самого больше нет, а есть только эта боль, эта бездна, которая медленно затягивает его в свою черную пучину. Эграссель тонул. Не в воде, не в пепле – в самом себе, в этой липкой, зыбкой тьме, что вползла под кожу и теперь разъедала его изнутри. Его тело больше не слушалось, не принадлежало ему – лишь дрожало, как осиновый лист, содрогаясь от каждого порыва незримого ветра. И он падал, как придавленный камнем. Глубже. Во тьму. В бездну, что звала его по имени.

***

Долгожданный рассвет не принес облегчения… Он лишь очертил зловещую границу, разделив тьму ночи от беспощадного света дня. Границу между тем, что нужно укрыть в глубоких тенях, и тем, что неизбежно придется выставить на обозрение. Все, что было ночью, после первого луча солнца остается ночью, будь то слезы, страсть или болезнь. В истощенном теле не нашлось сил, чтобы подняться, не говоря уже о том, чтобы добраться до моста. Он пропустит восход… Впрочем, что значат эти пропущенные мгновения, если таинство ритуала известно лишь ему, да его рыцарю, который, вероятно, сейчас оттачивает свое мастерство в тренировочном зале? Ослабленное лихорадкой тело, хрупкое и обжигающе горячее, отказывалось подчиняться. Жар оставил после себя лишь выжженную пустоту, словно испепелил все мысли, все чувства, оставив лишь ноющую тяжесть в костях и звенящую, почти невыносимую тишину в голове. Эльф недвижимо лежал. Его взгляд был прикован к трещине на стене. Он наблюдал. Без единой мысли. Без малейшего намека на эмоцию. Просто смотрел, как неподвижная трещина, словно неумолимое время, медленно, но верно пожирает стену, камень за камнем, волокно за волокном. Безмолвный, неотвратимый процесс разрушения, отраженный в пустом, затуманенном взоре эльфа. Она расширялась. Звала к себе. Шепотом заманивала в бездну. Лололошка… Скоро придет. Эта мысль, словно вспышка молнии в темной ночи, озарила выжженное сознание Эграсселя. Первая за все утро. Слабый, но настойчивый лучик надежды, спасительным якорем вытягивающий принца обратно в реальность. Он не чувствовал ничего. Не чувствовал слабости в мышцах, не ощущал сухости во рту. Даже головная боль, обычно неотступная, сейчас была чем-то далеким, словно происходила не с ним. Он просто был. Существовал. Как мебель. Как та самая трещина на стене – безмолвная, ненужная, но присутствующая. Лололошка скоро придет. Потому что он всегда приходил. Даже когда Эграссель не хотел его видеть. Даже когда сам Лололошка, наверное, предпочел бы быть где угодно, только не здесь. Апатия, словно ненасытный зверь, сожрала его душу, оставив лишь пустую оболочку. Он больше не был принцем, не был наследником. Он был просто… Ничем. Точнее, был всегда… Хрустальный принц? Пусть. Какая ирония! Он был скорее осколком разбитого зеркала. Жалкий, адаптирующийся, поломанный… Позор королевской семьи? Да, он был худшим сыном, которого только можно было представить. Слишком слаб, слишком хрупок, слишком… Эграссель. Фальшивка? Бесспорно. Он с детства играл роль, притворяясь тем, кем не был. Королевское достоинство, железная воля, непоколебимая уверенность – все это было лишь тщательно выстроенной маской, скрывающей гниль внутри. Ошибка? Самая настоящая. Каждое утро он поднимался, одевался в королевские одежды, надевал на себя маску принца и выходил в мир, полный лжи и фальши. Он делал вид, что все в порядке, что он не слаб, что справится со всем, что он достойный наследник. Прогибался под чужие ожидания, теряя себя в угоду другим. Не стоило мне рождаться... Не было бы этого всего... Мама была бы жива... И Лололошка без проблем бы добился своих целей. Лололошка… Его первый и единственный друг. Единственный, кто видел его достаточно близко и слишком настоящим… Но даже он… Он тоже считал его жалким за спиной. Его личный рыцарь… Которым он совершенно не хотел быть. Он не хотел, чтобы Лололошка его защищал, спасал, жертвовал собой ради него. Пускай позволит умереть. Будет прекрасный финальный аккорд никчемной жизни безликого принца. И жизнь всех станет проще… Отец больше не будет злиться, брат спокойно займет трон, полукровка станет настоящим гвардейцем и быстро пойдет по службе… Как же больно… Обида, разочарование, вина – все смешалось в невыносимый клубок, сдавливающий грудь. Он постоянно ошибается… Каждое его действие приводит к новым проблемам. Он постоянно всем мешает, доставляет одни лишь неприятности. Могу ли я… Хоть раз… Слеза предательски вырвалась на свободу и упала на холодный каменный пол, разбиваясь на хрустальные осколки, как его собственная душа. Эграссель накинул плащ, – ткань скользнула по плечам, мягкая, тяжелая. Он не поправил складки. Не проверил, ровно ли лежит. Просто… Вышел. Дверь покоев захлопнулась с тихим щелчком. Первый шаг – предательски неуверенный. Пальцы впились в косяк, словно не веря собственному решению. Второй – уже тверже. Третий – и тело само рвануло вперед, будто сорвавшись с цепи. Сердце бешено колотилось о ребра, словно пойманная в клетку птица. Каждый вдох обжигал легкие, но Эграссель не замедлял бег. Коридоры, обычно полные суеты и шепота, сейчас были неестественно тихи и пусты. Раннее утро – время, когда дворец только-только просыпался, позволяя принцу двигаться незамеченным. Винтовая лестница, казалось, тянулась в бесконечность. Он перепрыгивал через ступени, рискуя споткнуться и упасть, но страх быть пойманным гнал его вперед. В голове стучала лишь одна мысль: Убежать… Быстрее. Он вылетел во внутренний двор, словно пушечное ядро. Первые лучи солнца ослепили его, заставив зажмуриться. Двор встретил его непривычной тишиной, был тих и безлюден. Слуги еще не начали свою работу, стражники дремали на постах, наслаждаясь редкими минутами покоя… Никто не заметил его побега. Это было удивительно легко. Слишком легко. Эграссель и не думал останавливаться, убегая все глубже в лес, пока стены дворца не пропали за зелеными кронами. С каждым шагом, отдаляющим его от дворца, принц чувствовал, как ослабевает железная хватка отчуждения. Его бесстрастное лицо, подобное застывшей маске, словно трескалось под напором свежего ветра и запаха хвои. Холодные глаза, обычно скрывающие бурю эмоций, немного потеплели, отражая зеленый отблеск листвы. Он словно оживал, выходя из долгой спячки. Ветви сомкнулись за спиной, отрезая путь назад. Здесь не было вычищенных плит, не было трещин в стенах – только живая, дышащая неправильность. Кора под пальцами шершавая, настоящая. Воздух пах гниющими листьями и смолой, а не ладаном и пылью тронных залов. Непривычная мягкость мха под ногами не сравнится ни с одним ковром… Он остановился, прислонившись спиной к шершавой коре сосны. Закрыл глаза и глубоко вдохнул, наполняя легкие свежим воздухом и… Чужой свободой. В голове постепенно прояснялось, в сердце – успокаивалось. Он чувствовал, как напряжение покидает его тело, как отступает боль, терзающая душу. Он открыл глаза и огляделся. Лес был прекрасен. Деревья, устремленные в небо, словно готические соборы, переплетали свои ветви, создавая зеленый купол. Лучи солнца проникали сквозь листву, рисуя причудливые узоры на земле. Под ногами пестрели яркие цветы, манящие своей красотой. Жизнь здесь кипела, бурлила, несмотря на тишину и уединение. Но эта жизнь не принадлежала ему. Он был словно за стеклом, наблюдая за миром, в котором не мог участвовать. Лес… Казался спасением. Зеленые исполины спрячут его на время… Хотя бы на день. – Они даже не заметят, – прошептал эльф, глядя на муравейник у корней дерева. – Новым слугам нет до меня дела, отец слишком равнодушен, а Лололошка… Ло, вероятно, не найдя меня в покоях, пойдет на тренировку… Эграссель не мог его винить… Возможно, им стоит поговорить, когда он вернется… Но не сегодня. Сегодня он не готов пытаться кому-то поверить. – … А сестра или брат… Не такие у нас тесные отношения. Заодно соберу лечебные травы… Еще одну такую ночь я не переживу. Граница между свободным лесом и сломанным, отчужденным Эграсселем была зыбкой, почти неуловимой. В лесу он чувствовал себя немного лучше, немного свободнее. Он мог дышать, мог думать, мог просто быть. Но маска принца, холодная и бесстрастная, все еще плотно прилегала к его лицу, не позволяя ему полностью раствориться в объятиях природы. Он шел по узкой тропинке, продираясь сквозь густые заросли кустарника. Ветки цеплялись за его одежду, царапали кожу, словно напоминая о том, что он не принадлежит этому миру. Он был чужаком, вторгшимся на чужую территорию. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя причудливые узоры на земле. В воздухе висела легкая дымка, придающая лесу таинственный и загадочный вид. Пение птиц, шелест листьев, жужжание насекомых – все сливалось в гармоничную симфонию природы, успокаивающую и умиротворяющую. Эграссель остановился на небольшой поляне, окруженной высокими соснами. Сел на поваленное дерево и закрыл глаза. Он прислушивался к звукам леса, пытаясь раствориться в них, стать частью этой дикой и необузданной природы. Но он не мог. Он был принцем, а не лесным духом. Его душа была закована в цепи обязанностей и ожиданий. Он не мог просто забыть о своем долге, не мог просто сбежать от своих проблем. Он открыл глаза и посмотрел на небо. Облака медленно плыли по нему, меняя свою форму и цвет. Он почувствовал укол зависти к их свободе, к их способности путешествовать по миру, не заботясь ни о чем. Небесная бездна куда привлекательнее трещины в стене… Если однажды мне придется уйти… Надеюсь, это будет небо. Эграссель поднялся и начал собирать травы, которые видел в учебниках по медицине. Его пальцы, привыкшие к перчаткам и шелку, неуклюже перебирали листья и стебли. Он собирал их машинально, не думая ни о чем – ни как хранить, обрабатывать, ядовиты ли… Он просто хотел хоть чем-то занять свои руки, хоть немного отвлечься от… Всего. От государственных дел, от угрозы войны, от заговоров, фальши, мыслей… Он собрал несколько пучков душицы, ромашки и зверобоя. Эти травы помогут ему успокоиться, заснуть, немного облегчить страдания… Если он все правильно запомнил и ничего не перепутал при сборе. Найти бы семена лимиры и душистый клевер… Древние исполины, чьи стволы хранили память веков, шелестели, смотрели свысока на хрупкую дворцовую куклу. Их ветви переплетались над его головой в насмешливый балдахин, шепча на языке, который эльф никогда не сможет понять.