Хрустальный принц

Закат… Как иронично, что это последнее, что я могу увидеть… Он растекался за окном кроваво-алым пятном, как открытая рана на бледном теле неба. Солнце, обычно золотое и яркое, теперь казалось потухшим углем, тлеющим в прахе облаков. Его свет не согревал – он обжигал, болезненный, резкий, будто его направили сквозь призму прямо в голову. Тени удлинялись, ползли по стенам, цеплялись черными пальцами. Комната наполнялась багровым огнем, но не живым – тяжелым, как ртуть, ядовитым, как сам ликорис. Небо горело. Слои дымчатых туч вспыхивали медными и лиловыми оттенками, будто кто-то поджег горизонт. Алая полоса у кромки земли пульсировала, как кровь из перерезанной артерии. Воздух за окном казался густым, почти осязаемым — будто сам мир медленно растворялся в этом огненном мареве. Солнце умирало, как умирал пациент в кровати. Оно медленно тонуло, задыхаясь в собственных красках, теряя форму, расплываясь в кровавой мути. Контуры деревьев на фоне пылающего неба стали черными, резкими, как кинжалы из обсидиана, разрезающие холст. Последний луч – тонкий, как лезвие, – пронзил стекло и упал на пол рядом с больным. Он дрожал, как и тот, кого скрывал балдахин. Эграссель ощущал себя преданным, брошенным на произвол судьбы. Болезнь захватила тело, превратив его в пыточную сознания. Он был не в силах даже приподняться, чтобы дотянуться до стакана и сделать хотя бы глоток, утолить мучительную жажду. Второй день его покои оставались непроницаемо тихими, словно слуги стерли его существование из памяти, словно он сам стал призраком в собственной башне. Тьма не была голодным хищным зверем, она не нападала. Она кралась медленно, подобно тонкому, ядовитому туману. Сперва – легкое, почти незаметное недомогание, словно ледяные пальцы коснулись обнаженного позвоночника, оставив след жгучего холода. Затем – едва уловимое головокружение, как зыбкая грань между явью и сном, как предчувствие надвигающейся беды, затаившейся в самой глубине сознания. Потом его окатило волной тепла, разливающегося от живота к конечностям, но не дарящего желанного уюта, а липкого, тревожного, словно густой ядовитый сироп, медленно обволакивающий душу. Он предпринял отчаянную попытку подняться, воззвать к непокорным ногам, но плоть предала его, отказавшись повиноваться. Пол под ним колыхнулся, как палуба корабля, брошенного в бушующие объятия разъяренного шторма. Ладони мгновенно покрылись липким потом, пальцы, дрожащие от страха и слабости, выдавали его внутреннюю борьбу. Как жалко… Умереть вот так… Жар накатывал волнами, каждая следующая – сильнее и беспощаднее предыдущей, словно адское пламя, раздуваемое в горниле его тела. Лоб покрылся испариной, в висках застучали барабаны войны, возвещающие о неминуемой гибели. Во рту возник странный, отвратительный металлический привкус, как будто он прикусил язык до крови, но таковой не было. Лишь этот медный, тяжелый вкус, будто во рту рассыпали древние, проржавевшие монеты – как будто сама смерть оставила свой зловещий поцелуй. С трудом, но Эграссель сделал шаг. Он, обессиленный, потянулся к спасительной влаге, к стакану с водой, стоявшему на прикроватной тумбочке, но ослабевшие пальцы не удержали хрупкое стекло. Стакан выскользнул, оставив за собой лишь мимолетное ощущение гладкой прохлады, и разбился о холодный каменный пол, рассыпавшись на тысячи осколков. Звук удара показался оглушительным, невыносимо громким, словно кто-то ударил в огромный набат прямо у его уха, возвещая о его скорой кончине. Свет одинокой свечи, мерцающей в полумраке комнаты, дрожал и расплывался в глазах желтыми, пульсирующими кругами. Они – насмешливые огоньки, наблюдающие за его мучениями. Не успел… Не успел подготовить лекарства из трав, пока состояние не ухудшилось. Не успел написать предсмертную записку, пока недомогание было легким. Не успел попрощаться… Надеюсь, у них все будет хорошо. Тупая, изматывающая тяжесть в животе. Прости, отец… Горячие, обжигающие иглы, вонзающиеся под ребра, причиняя невыносимые муки. Каждый вдох отдавался мучительным спазмом, словно раскаленный нож пронзал его грудь, каждый выдох превращался в тихий, задушенный стон, вырвавшийся против его воли. Он скрючился, впиваясь побелевшими пальцами в собственное тело, словно мог вырвать боль голыми руками, изгнать ее из своего тела. Брат, надеюсь, отец признает тебя… Мышцы сводило мучительной судорогой, кожа горела, как опаленная адским пламенем, но внутри, где-то глубоко, в самом центре его естества, было невыносимо холодно. Ледяное озеро застыло за грудиной, и его вода медленно поднималась, неумолимо заполняя легкие, лишая его возможности дышать, обрекая на медленное, мучительное удушье. Сестра… Будь счастлива… Сердце билось слишком громко, слишком настойчиво, словно пыталось вырваться из его груди, освободиться от этой мучительной агонии. Каждый удар отдавался болезненным эхом в висках, в горле, в кончиках окоченевших пальцев. Сначала – часто, бешено, хаотично, словно испуганная птица, бьющаяся в клетке, а затем – медленнее, слабее. Гулко. Словно где-то далеко, в бескрайней пустоте, падали тяжелые капли в пустую, бездонную бочку. Ло… Сознание ускользало, как сон, как драгоценный песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Мысли путались, переплетались в змеиный клубок, слова распадались на бессмысленные звуки, теряя всякую связь с реальностью. Только… Раз. Два… Долго тянется, мучительно… Три… И между ударами – зловещая тишина. Такая густая, всепоглощающая, что в ней тонул весь мир, все его воспоминания, все его надежды, словно сама ночь поглотила все, оставив лишь пустоту. Казалось, прошла целая вечность, а он все еще здесь, на границе между жизнью и смертью, между светом и тьмой. Все еще чувствует. Все еще слышит, как где-то мерно капает вода, словно отсчитывая последние секунды его существования, словно капли дождя оплакивают уходящий день. Все еще понимает, что умирает, что его жизнь медленно, но верно угасает, как последний луч солнца на горизонте. Но потом и это прошло. Осталась лишь тьма. Глубокая. Бездонная. Непроницаемая, как ночное небо, лишенное звезд. Как чьи-то глаза… И в ней – никого. Веки Эграсселя сомкнулись, умертвляя для него свет.

***

Утро выдалось хмурым. Серое небо нависло над тренировочным двором, словно грязная простыня, пропитанная дождем. Воздух был тяжелым, влажным, каждый вдох обжигал легкие, как дым от костра. Лололошка стоял посреди плаца, сжимая рукоять меча до хруста в суставах. Три дня… Три дня он держит у себя эту проклятую склянку. Три дня он не может решить, что с ней делать. Он взмахнул клинком, рубя воздух с такой яростью, будто пытался рассечь саму мысль, гложущую его изнутри. Трус. Стальной свист слился с хриплым дыханием. Удар. Еще удар. Деревянный манекен трещал под натиском, щепки летели в стороны. Днем солнце палило нещадно, превращая песчаный полигон в раскаленную сковородку. Лололошка, с трудом переводя дыхание, смотрел на возвышающуюся перед ним полосу препятствий. Бревно, покачивающееся на высоте нескольких метров, канаты, требующие силы и координации, высокая, неприступная стена, казалось, насмехались над его усталостью. Но он знал, что не может остановиться. Не сейчас. Он пролетал ее на автомате, движение за движением, превратившееся в рефлекс. Каждое преодоленное препятствие – бревно, удержанное равновесие, ловкий подъем по канату, рывок через стену – отзывалось болью в мышцах. Но боль была желанной. Она была щитом, стеной, за которой он прятался от настоящей, разрывающей на части муки выбора. Он бежал, карабкался, прыгал, пытаясь не думать. Но мысли, как назойливая муха, кружили в голове, отравляя каждый вдох. А если он уже мертв?.. Личный рыцарь еще называется! Они не давали покоя, терзали, отвлекали. Он гнал их прочь, заставлял себя сосредоточиться на движении, на боли, на чем угодно, лишь бы не дать им завладеть собой целиком. Нет, с ним точно все в порядке, он идет на поправку… О нем заботятся слуги. Бревно предательски покачнулось под его ногой. Миг потери равновесия – и вот он уже летит вниз, ведь гравитация безжалостна. Удар о песок, резкая боль в плече. Он задыхается, пытается вдохнуть, но воздух обжигает легкие. Над головой раздался смех. Грубый, злорадный, полный презрения. – Эй, полукровка, вставай! Твой хрустальный принц не придет тебя жалеть! Голос старшего гвардейца резал, как тупой нож. Лололошка вскочил на ноги, стиснув зубы. Боль в плече отошла на второй план, уступив место ярости. Ярости, которая бурлила внутри, готовая вырваться наружу. Не поддавайся. Не давай им повода… Но сегодня… Сегодня это не работало. Сегодня боль была слишком сильной, а обидные слова попали точно в объект его переживаний. – Повтори, – его голос был тихим, почти шепотом, но в нем дрожала сталь, закаленная на краю обрыва. Гвардеец ухмыльнулся, словно предвкушая что-то интересное. – Ой, а что, тронул за живое? Ну конечно, ты же его любимая сторожевая собачка! Он тебя даже погулять отпускает! Внутри Лололошки взорвался вулкан. Все сдерживающие факторы рухнули, оставив лишь чистую, неукротимую ярость. Он больше не мог терпеть. Не мог молчать. Не мог позволить, чтобы кто-то осквернял его принца. Я сделал выбор. Удар пришел сам собой, быстрее, чем Лололошка успел осознать, что делает. Туго сжатый кулак врезался в чужую челюсть с мокрым хрустом. Гвардеец отлетел, как тряпичная кукла, шлепнувшись в грязь. В глазах его читалось непонимание, смешанное с шоком. Он явно не ожидал такой реакции. Тишина. Гнетущая, звенящая тишина, казалось, поглотила весь полигон. Все замерли, наблюдая за происходящим. Даже ветер стих, словно боясь нарушить эту напряженную атмосферу. Лололошка стоял, тяжело дыша, смотря на поверженного эльфа. Внутри него бушевала буря эмоций. Он чувствовал облегчение, гнев, страх, вину – все смешалось в один клубок. Потом тишину разорвал рев инструктора: – Дейв-Лололошка из Глассгарфа! – Голос был полон ярости. Лололошка знал, что за ним последует. Наказание. – Десять кругов вокруг замка! Марш! Это максимум, который они могут сделать личному рыцарю принца, которого избрал король. У всего должны быть свои плюсы. С каждым кругом стены замка становились все более насмешливыми. Камень, веками впитывавший истории королевской династии, словно издевался над его человеческой слабостью. Бег был адским. Легкие горели, ноги наливались свинцом, а соленый пот разъедал глаза. Душная жара сковывала движения, словно невидимые цепи. Мысли метались в голове, как дикие звери в клетке, но все они сводились к одному: Как сейчас Эграссель? И что, черт возьми, его так тянет к нему? Он сошел с ума? Раньше он бы проигнорировал чужие слова, сосредоточился на тренировке и забыл об этом… А теперь? Каждый шаг давался с трудом, потому что он думал о чем-то другом… О ком-то другом. Пять кругов… Солнце прожигало своими лучами насквозь. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, пульсируя в такт с шагами. Тяжелые сапоги отбивали монотонный ритм, а в голове назойливо крутились обрывки подслушанного разговора. Шестой круг… Лес за стенами казался особенно манящим. Он вспоминал запахи влажной земли в Глассгарфе, хвои, шелест листьев и пение птиц… Марибор был похож на лес, рядом с которым он вырос. В этом зеленом оазисе свободы и покоя не было места для дворцовых интриг и злобных перешептываний. Седьмой круг… Сознание упрямо рисовало Эграсселя. Бледное лицо с легким недосыпом. Усталые болотные глаза, просматривающие в день сотни отчетов и документов. Неуверенная улыбка, скрывающая обычного эльфа… Каждый образ иглой вонзался в сердце, разжигая все сильнее и сильнее чувство вины и сострадания. Он должен быть рядом, он должен защитить его. Восьмой круг… Но как это сделать? Какими словами можно утешить того, с кем вы едва друзьями зоветесь? Как остановить падение в бездну отчаяния, если сам не знаешь, как выбраться из нее? Девятый круг… Мысли перебивались одна другой, создавая хаос в голове. Он пытался найти ответ, но натыкался лишь на тупики. Он должен был что-то придумать, но что? Десятый круг… Сознание с каждой секундой туманилось, все реже улавливая проблески мыслей. Ноги словно сами несли его, и все, что осталось – это автоматическое движение. Лололошка завалился у ближайшей стены, не в силах сделать и шагу. Дыхание вырывалось с хрипом, а все тело дрожало от перенапряжения. Глаза слипались, и мир вокруг казался расплывчатым и далеким. Усталость полностью поглотила его, забрав последние силы. Но даже в этом состоянии он не мог забыть об Эграсселе. Он должен навестить его, должен поговорить с ним, он должен быть рядом. Нельзя медлить… С губ сорвался сдавленный стон – то ли от боли в мышцах, то ли от угрызений совести. Он чувствовал, как виноват, как был слеп. Нужно было обратить внимание на все, что происходило вокруг. Он был обязан не допустить, чтобы издевались над его принцем за спиной! А он молчал! Закончив свое наказание, Лололошка направился к башне. Сначала в душ… Не без труда поднявшись по крутой лестнице, он очутился в узком коридоре, где уже начинал сгущаться вечерний сумрак. Это была та часть башни, где ходили слуги, поэтому нет ничего удивительного в том, что он услышал голоса. Лололошка не может найти в себе сил зайти к Эграсселю и обсудить то, что услышал… Он все еще колеблется и не может себя простить за эту нерешительность. У дверей же что-то происходило… Полукровка замедлился, но отголоски чужого разговора заставили замереть на месте. – Слушай, может попросить рыцаря дверь сломать? А то вдруг он уже помер. Это была та самая горничная, которая просила Лололошку помочь попасть в башню второго принца… Как же ее звали? А вот Эграссель бы запомнил… – Этот-то? Пока запашка нет – нечего шум поднимать. Перебесится. В первый раз что ли? – Второй голос был грубее и жестче, его владелицу Лололошка не знал. Разговор, тем временем, продолжался. – Он уже с неделю, как болен и три дня не выходит! – Служанкам и кухне меньше хлопот. Да и вообще, всем лучше будет, если он помрет. Ишь, хрустальный нашелся. В чем прок от такого принца? Сердце оборвалось. Его словно окатили ледяной водой. Лололошка замер. От этих слов по телу прошла дрожь. Он чувствовал себя так, словно ему всадили нож в спину. Холодно, мерзко и до ужаса… Страшно. Ярость уступила место панике. Его подозрения и тяжелые мысли, которые он с таким трудом отгонял от себя, закричали с новой силой. Эграсселю было плохо, он нуждался в помощи, а рядом с ним, оказывается, никого не было. Он опустился до такого состояния, что не в состоянии выйти из покоев – и этим воспользовались… Неужели я и правда это допустил..? Все попытки проанализировать улетучились. Лололошка с трудом подавил неконтролируемую ярость. Перебирать в голове варианты, думать о последствиях? На это не было времени. Глубоко вздохнув, полукровка одернул одежду, стараясь успокоиться. Он не мог позволить себе сорваться, потерять контроль. Нужно было действовать… И действовать быстро. Сохраняй хладнокровие… Пока он был в личных терзаниях и глушил вину в тренировках, Эграссель болел. Ему даже еду вряд ли носили! Если он три дня не выходит, то, получается, все это время его морили голодом. Тяжело дыша после забега, Лололошка ворвался на кухню. Она поражала своими размерами. Огромные очаги пылали жаром, над столами клубился пар, а десятки слуг сновали туда-сюда, готовя еду для обитателей замка. Лололошка отыскал первого попавшегося повара – грузного эльфа с красным лицом и испачканным мукой фартуком. – Простите, мистер, – выпалил он, стараясь не выдать волнения. – Не могли бы вы приготовить кашу? Самую простую, на воде. Повар окинул его презрительным взглядом, с головы до ног. –Кашу? Для кого это тебе вдруг понадобилась каша, рыцарь? У нас тут не харчевня. Лололошка глубоко вдохнул и медленно выдохнул, затем попытался объяснить ситуацию. – Это для принца. Он неважно себя чувствует. Вместо сочувствия на лице повара появилась насмешливая ухмылка. – Для принца, значит? Так пусть его слуги позаботятся. У нас тут дел невпроворот, чтобы еще кашу всяким хлюпикам варить. Гнев начал закипать. Полукровка понимал, что без скандала не обойтись, но не хотел устраивать его. Времени и так было в обрез. – Послушайте, я не прошу одолжения. Я заплачу, если нужно, но принцу действительно плохо! – Он предпринял последнюю попытку. Повар лишь фыркнул. – Деньги мне твои не нужны. А вот лишних хлопот – хоть отбавляй. И вообще, лучше бы принц занимался государственными делами, а не кашу ел. Лололошка с трудом сдержался, чтобы не наброситься на повара. Развернувшись, он вышел из кухни, чувствуя себя униженным и бессильным. Аргумент о том, что каша предназначается принцу, должен был сработать – такова была картина в голове рыцаря, которая почему-то не сходилась с реальностью. Почему…? Он вышел из кухни и направился в казармы – больше идти было некуда. Казармы располагались в другом крыле замка, и атмосфера там царила совершенно иная. Здесь было шумно, оживленно и пахло потом и оружием. Рыцари отдыхали после тренировок, точили мечи, обсуждали последние новости… Когда-то и Лололошка был среди них. Молодой рыцарь легко отыскал столовую – большое помещение с длинными деревянными столами и лавками, за которыми сидели рыцари, с аппетитом поглощая еду. Он подошел к раздаче и обратился к одному из поваров, который накладывал еду в тарелки. – Здравствуйте. Не могли бы вы дать мне порцию каши на воде? Повар, молодой парень с улыбчивым лицом, посмотрел на него с любопытством. – Кашу на воде? А что случилось? Заболел? – Он замедлился, прислушиваясь к полукровке. Лололошка покачал головой. – Нет, это не для меня. Просто нужна каша, вот и все. – Каша так каша. Без проблем. Подожди. – Повар пожал плечами и скрылся в проеме. – Обычно рыцари предпочитают что-нибудь посытнее. Он принес полную тарелку каши и протянул ее через стол раздачи. Полукровка в ту же секунду поблагодарил повара и поспешил ретироваться. – Всегда рад помочь! – Попрощался парень и вернулся к раздаче. Сжимая в руках тарелку с кашей, Лололошка вылетел из столовой казармы. На этот раз ему не пришлось использовать имя королевской семьи, и это немного согрело ему душу. Возможно, не все в этом эльфийском замке потеряли человечность. Добравшись до покоев, он неуверенно постучал. – Ваше высочество? – Позвал он, стараясь, чтобы голос не выдавал страх, но тот предательски прокрался в его интонации. Тишина. – Ваше высочество, если вы не откроете, то я сломаю дверь. – Произнес он, прислонившись к двери. Слова были резкими, но за ними скрывалось отчаяние. Ему было страшно… Страшно за Эграсселя, страшно за себя, страшно за то, какой неверный шаг он совершил. Тишина. В этот раз Лололошка не стал медлить. Нога врезалась в хлипкий замок, выбивая его из створки. На удивление, дверь оказалась довольно прочной, в отличие от замка. Она с треском распахнулась, и рыцарь осторожно вошел внутрь. – Простите за вторжение. В покоях царил полумрак. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, и в комнату проникал лишь слабый свет, едва освещая стены. В воздухе витал спертый запах лекарств и чего-то еще – знакомого, тревожного… Дыхание перехватило. Лололошка, как в замедленной съемке, оглядел комнату. Мебель была на своих местах, но в целом в комнате чувствовалась какая-то неправильность. Будто здесь что-то произошло, что-то плохое. Он сделал несколько шагов, вглядываясь в полумрак, и вдруг заметил его… В кровати, под плотным одеялом, лежал Эграссель. Он был неподвижен, и это пугало больше всего. Атмосфера в комнате давила на плечи. Страх, что принц, которого он был должен охранять – его принц – умер, сковал все тело. Ноги как будто налились свинцом, не двигались с места. – Ваше высочество? – Тихо позвал Лололошка, подходя ближе. Он боялся прикоснуться к лежачему... Боялся, что тот уже холодный, что он опоздал... Лололошка чувствовал себя ужасно... Какой он рыцарь, если даже элементарно не смог позаботиться об одном эльфе? А он хотел весь Архей защищать... Он присматривался, стараясь уловить хоть малейшее движение в полумраке... Все чувства обострились, как никогда, он сам задержал дыхание, боясь дать себе ложную надежду неосторожным движением. Дышал... От души отлегло. Его принц дышал. Он снова почувствовал, как сердце бьется. Поставил тарелку с кашей у кровати, чтобы не упала… Руки тряслись, как никогда… А сам присел на край. – Ваше высочество, я принес вам еду... Вам нужно поесть. Он осторожно положил руку на плечо Эграсселя, стараясь не причинить ему боли. И не с первого раза его удалось разбудить… Он позволил себе поднять эльфа и посадить к себе на колени, чтобы было удобнее кормить. – Уходи... – Прохрипел Эграссель еле слышно. Голос Эграсселя был таким тихим и хриплым, что Лололошка даже сначала не разобрал сказанное и переспросил: – Что? Эльф измученно поднял на него свои болотные глаза. Лицо принца было изможденным, осунувшимся. Тени залегли под глазами, делая взгляд еще более глубоким и бездонным. Все краски словно поблекли, оставив лишь бледный контур прекрасного лица. От болезненного вида принца сжалось сердце. – Позвать лекаря? Я мигом... Или давай лучше отнесу! Рыцарь тут же подскочил на ноги, но был оставлен сдавливанием плеча. Силы есть… Это хорошо. – Не нужно... – Выдавил из себя эльф. – Я просто хочу, чтобы ты ушел. – Эграссель... Лололошка чувствовал себя абсолютно потерянным. Он не знал, что делать. Что сказать. И как поступить… Лололошка понимал, как это – страдать в одиночку. Не находить никого, кто бы тебя понял, не иметь возможности облегчить ноющую боль. Забыть о поддержке и доверии. Вроде бы не он причина, но полукровка все равно чувствовал себя виноватым в чужом состоянии. Комната погрузилась в тягучее молчание. Рыцарь опустился обратно на кровать, прижав принца к себе, не зная, что предпринять. Уговорами, но ему удалось немного накормить эльфа, – рыцарь, набравшись смелости, аккуратно зачерпнул кашу и, немного поколебавшись, поднес ко рту принца. Тот, словно не осознавая, что делает, открыл губы. Так исчезли несколько ложек, но потом Эграссель снова отвернулся, показывая, что больше не хочет. Сдавшись, полукровка вернул эльфа на кровать. Лололошка заботился об Эграсселе всю ночь. Он не сомкнул глаз, словно боясь, что если заснет, то случится что-то непоправимое. Он сидел рядом с ним, слушал его дыхание, касался его лба, измеряя температуру… И молился. Потому что только молитвы могли помочь сбить температуру и заставить перестать принца трястись от холода.

***

Свет. Он почувствовал его раньше, чем открыл глаза – теплый, золотистый, пробивающийся сквозь ресницы. Не резкий, как вчера. Не режущий, как все эти долгие дни болезни. Мягкий, словно шелковый шарф, проведенный по щеке. Эграссель медленно приподнял веки. Комната была залита утренним солнцем. Шторы, обычно плотно задернутые, теперь отодвинуты ровно настолько, чтобы свет струился по полу, но не бил в лицо. На столике у кровати стоял кувшин с водой. Рядом – чистая тряпица, сложенная аккуратно, вчетверо. И… Он. Лололошка сидел у кровати, облокотившись на тумбу и склонив голову на грудь. Его мощные плечи были расслаблены, тяжелые веки сомкнуты. Одна рука все еще сжимала тряпку, будто даже во сне он готов был вскочить и сбивать температуру. Эграссель замер. Он… Остался? Не просто принес еду и ушел. Не просто выполнил долг. Он провел здесь всю ночь. В горле запершило – не от болезни, от чего-то другого. Что-то теплое и колючее одновременно подкатило к глазам. Почему? Он же… Он же не просил. Не требовал. Даже не надеялся. А Лололошка – остался. Эграссель осторожно приподнялся на локте. Он не верил… Не верил в то, что рыцарь, который еще недавно называл его хрустальным с друзьями, сидел рядом с его кроватью… Что он единственный, кто его не бросил… Что он сам… Он проснулся. Это уже новость. То, что ему лучше – следующая. Лололошка помог ему… Это так… Где-то за окном крикнула птица. Лололошка вздрогнул, мгновенно раскрыв глаза – темные, синие, сразу настороженные. – Эграссель? – Голос хриплый от недосыпа, но явно удивленный. Их взгляды встретились. Эграссель не знал, что сказать. "Спасибо" казалось слишком малым. "Ты не должен был" – ложью. Вместо этого он лишь слегка наклонил голову. – Ты… Выглядишь ужасно, –прошептал он. Лололошка фыркнул. – Ну, знаешь ли, ты не лучше! – Проворчал он, но явно не со зла. Злые глаза не смотрят с такой теплотой, что в сердце щемит. – Не пугайте так больше, ваше высочество… – Лололошка поднимается, потягивается… И ставит на тумбочку склянку с черной жидкость. – Лекарь дал. Сказал дать тебе, чтоб не мучился... Это яд. Эграссель опустил голову. Вот оно что… Решил дать выбор. – Я выпью. – Решительно ответил принц и протянул тонкую, почти прозрачную руку к темному пузырьку. – Сдурел что ли!? Я тут не для того тебя всю ночь отмаливал, чтобы ты яды глотал! Лололошка тут же выхватил ее из слабых тонких пальцев и отложил подальше, чем вызвал непонимание у Эграсселя. Он удивленно смотрел на рыцаря. Если он не хочет, чтобы принц его выпил, то зачем тогда дал? – Тогда чего ты хочешь? – Прямо поинтересовался он, стараясь скрыть растерянность за маской безразличия. – Позавтракай… Потом поговорим. – Выдавил из себя рыцарь. Лололошка вышел из комнаты и позвал служанок. Прошло долгих десять минут, прежде чем те, нехотя, принесли поднос с едой… Которую есть не очень хотелось, но Лололошка ясно дал понять, что ничего не скажет, пока принц не поест. – Я даже не знаю с чего начать…. – Рыцарь нервно расхаживал по комнате, а потом схватил стакан, видимо, чтобы занять руки, и с чего-то все же начал. – Твой отец отравил прошлую королеву. Эграссель выронил ложку. Серебряный прибор с тихим звоном упал на пол. Он замер, уставившись на Лололошку широко раскрытыми глазами. – Тейрассу?.. – Голос сорвался. В голове промелькнули воспоминания о доброй, любящей матери, о теплых объятиях и ласковых словах. Неужели у отца поднялась рука…? – Нет, Итилу, – поправил его Лололошка. Эграссель выдохнул. Нет, это, конечно, ужасно, что отец так поступил… Но он знал, почему… И, конечно, это не оправдывает его, но во дворце это не было чем-то… Необычным. Интриги, предательства, убийства – все это было частью придворной жизни. Он привык к этому, но сейчас, когда речь шла о его семье, – его отце, – это казалось… Мерзким. – Откуда эта информация?.. – Эграссель попытался собрать мысли в кучу и думать рационально. У него нет причин доверять Лололошке. Это был просто рыцарь, полукровка, чужак. Зачем ему все это рассказывать? Какая у него цель? Дружба?.. Сомнительно, учитывая то, что слышал Эграссель недавно. – Услышал, как они разговаривали у твоего кабинета где-то дней четыре-пять назад… – Видимо, голос Эграсселя как-то выдал его недоверие, потому что Лололошка стушевался. Он отвел взгляд и замялся, как будто чувствовал себя виноватым. – В день, когда ты слег. – Что ты там делал? – Принц продолжил допрос. Он пристально смотрел на Лололошку, пытаясь уловить хоть один намек на ложь. Если это правда, то в тот день Эграссель сбежал в лес. – Тебя искал. – Пару секунд спустя ответил Лололошка тихо, почти шепотом. Сердце эльфа дрогнуло. – Нашел? – Спросил Эграссель, стараясь скрыть волнение. Лололошка глупо смотрел на принца. Казалось, он не понимал, насколько важен этот вопрос для Эграсселя. – Я думал, ты у себя в кабинете, раз твой отец оттуда вышел раздраженный. Эграссель не смог сдержать усмешки. Даже рыцарь заметил, что отец при виде сына только раздражается! – Тебя там не было? – Не важно… – Принц быстро окунул серебряную палочку в чай, а затем спрятал в нем покрасневшее лицо. – Что еще услышал? Но в голове продолжала навязчиво крутиться мысль. Его искали. Лололошка его искал… – Твой отец договаривался о войне с дипломатом Лукием. Я не понял, как это, вот… Рассказываю, спрашиваю. – Рыцарь достал из раскрытого мешочка с травами парочку жухлых листов и начал их толочь. – Лукий – старый друг и бывший советник отца… Война по договоренности… Они упоминали Илареля? – Задумчиво пробормотал эльф, стараясь сложить все части воедино. – Что он… Не должен был заниматься каким-то делом…? – Полукровка нахмурился, вспоминая обрывки разговора. – Отец хочет его подставить перед аристократами. Принц, развязавший войну, даже если выиграет ее, подорвет себе репутацию в глазах некоторых семей… Лололошка ловко забрал серебряную палочку с подноса принца и хмыкнул, смешивая с водой концентрат трав. Эграссель был готов поклясться, что слышит, как в его голове крутятся шестеренки. Он улыбнулся, пока взгляд не упал на то, что было у рыцаря в руках. Полукровка явно собирался что-то спросить, но, заметив, что Эграссель странно смотрит на него, замолк. Проследив за взглядом эльфа, он опустил глаза и тут же отшвырнул от себя стакан. Вода в нем слегка расплескалась, оставив мокрые пятна на полу. – Что за..!? Эграссель, клянусь, я не знал, что..! Он смотрел на Эграсселя с такой искренней болью в глазах, что принц не мог не поверить ему. Принц еще некоторое время наблюдал за рыцарем. Лололошка поставил свою жизнь под угрозу, поделившись информацией, отдал яд, выходил его этой ночью… Эграссель хотел ему верить. Не найдя причин для подозрений, он тихо заключил. – Вода отравлена.