Хрустальный принц

Ночь опустилась на замок, мягким саваном укутав мир в зыбкую, почти осязаемую тишину. Звезды, будто осколки разбитого зеркала, робко мерцали сквозь разрывы тяжелых свинцовых туч, плывущих по небу. В башне принца маяком одиночества в бескрайнем океане тьмы горел одинокий свет. Лололошка сломался. Не громко, не эффектно – тихо, изнутри, как рушится старый дом, подначиваемый временем и непогодой: сначала трещина, потом глухой стон балок, и вот уже прахом оседают стены. Последние дни были кошмаром. Мысль о том, что он предал свой долг, свои идеалы… Что едва не позволил Эграсселю угасать в одиночестве, терзала его, неотступно следующая за каждым шагом. Он пытался искупить вину – не отходил от постели Эграсселя, выхаживал его, как самый хрупкий и самый дорогой цветок. Как хрустального принца. Но облегчения это все равно не приносило. Только гложущее чувство собственной ничтожности. Он был рядом, следил за каждым вздохом, прислушивался к каждому стону, словно пытаясь поймать ускользающую нить жизни. Он старался отгонять навязчивые мысли о том, как чуть не совершил ужасную ошибку, как чуть не позволил отраве погасить этот свет, который так внезапно и так дорог ему стал. Он должен был быть щитом, стеной, защитой… Но вместо этого стал свидетелем чужой агонии, наблюдая, как жизнь медленно утекает сквозь его пальцы. Ночь вползала под кожу, оседала тягучей меланхолией. Она просачивалась в кровь, тягучая и горькая, как полынь. Лололошка смотрел в окно, но не видел ничего – лишь портал в личную бездну, из которой не выбраться. Его принц сгорал заживо, а вокруг жизнь шла своим чередом, равнодушная к чужой боли. Несправедливо? Да. Но таков закон бытия. Жестоко для обычного мира, но в порядке вещей для дворца. Резкий вздох, сдавленный стон. Лололошка вздрогнул, вырванный из пучины мыслей. Температура снова поднималась. Кожа Эграсселя пылала, лоб покрылся испариной. Он ворочался в бреду, бормотал что-то бессвязное, слабеющими пальцами цепляясь за одеяло. Лололошка действовал быстро, безошибочно, как отлаженный механизм. Руки сами меняли компрессы, подносили к пересохшим губам стакан воды, – не отравленной! – кутал в одеяла, пытаясь согреть дрожащее тело. Он сжимал ледяные пальцы Эграсселя, пытаясь вдохнуть в них хоть каплю тепла. Отчаяние сжимало горло стальными тисками, но он глушил его – не позволял себе дать слабину. Не сейчас. Укрыв трясущегося от озноба принца в несколько одеял, он не удержался и поддался минутной слабости. Он знал, что это неправильно, глупо, опасно и совершенно неуместно… Но больше не мог сопротивляться. Осторожно, словно поднимая драгоценную реликвию, он приподнял эльфа и прижал к своей груди – так близко, что сквозь тонкую ткань рубахи ощутил частый, трепетный стук сердца. Его собственное дыхание сперло. Мир вокруг расплывался, как в дурном сне, где все самое дорогое ускользает из рук. Эграссель был невесомым – словно пушинка, словно сон, готовый рассыпаться от неосторожного прикосновения. Как хрупкая певчая птица… Лололошка боялся сжать сильнее – вдруг сломает? Но объятия были отчаянным актом, потребностью и единственной возможностью приблизить раненые души, излечить их. Лололошка отдал бы все. Тепло. Кровь. Душу. Лишь бы эти мучительные всхлипы затихли, лишь бы холод под кожей отступил. Он притянул эльфа еще ближе, ощущая каждый выступ ребра, каждый нервный вздох … Теплый ветер, прокрадывающийся в покои сквозь полуоткрытое окно, лениво играл золотыми прядями, рассыпавшимися по плечу рыцаря. Он касался бледных, будто фарфоровых, щек Эграсселя – легкий, как дыхание, ласковый, будто пытаясь утешить. Лололошка поправил свое положение, устраивая принца поудобнее, и на миг прижался щекой к его шелковым волосам, вдыхая едва уловимый аромат каких-то цветов. В воздухе витал терпкий аромат трав – тех самых, что Эграссель собрал, а полукровка заваривал, точно как учила бабушка. Но даже их горьковатая свежесть не могла перебить тяжесть безысходности. – Ло… Не уходи… Шепот. Тихий, как покачивающаяся на ветру паутина, едва долетел до сознания полукровки, но он взрезал тишину, заставив сердце Лололошки сжаться в ледяной ком. Эграссель потянул его за ткань рубашки, а затем слабо сжал ее. Его лицо исказилось в муке. Лололошка замер. Этот голос – хриплый, надломленный – вонзился в грудь, будто осколок стекла. Он чувствовал, как все тело эльфа дрожит, видел, как в его глазах стоят слезы… И они прожгли его. Пробили броню. Сломали окончательно, заставляя осознать каждый неверный шаг. Он вытер эти слезы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть с лица не только боль, но и все свои прегрешения. – Я здесь, ваше высочество, – мягко прошептал Лололошка, и голос предательски дрогнул. Я не достоин звать его по имени. Он не понимал… Не хотел понимать. Почему? Почему этот хрупкий эльф голубых кровей стал для него смыслом… Как именно его измученный вид так исказил идеалы рыцаря? Словно после того, как он переступил порог покоев принца в тот день, какая-то неведомая сила переписала все его представления о долге, чести и дружбе. Будто невидимая рука судьбы намеренно исправила все законы его мира, смешав преданность и… Что-то еще. Что-то неизмеримо большее. Принц продолжал цепляться за него, будто полукровка мог вытащить его из этого кошмара. – Не уходи… – Повторил он вновь. Тяжелое дыхание принца не давало времени на колебания. – Не уйду. Лололошка крепче прижал принца к себе, словно боясь, что его отнимет сама ночь. В покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами Эграсселя. Рыцарь замер, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть его хрупкий покой. Лунный свет, пробившийся сквозь темные облака, окутал лицо принца призрачным сиянием, делая его почти прозрачным – как будто он вот-вот растает в этом серебристом свете. – Я был отвратительным рыцарем... – На выдохе прошептал он, зарываясь в золотистые волосы эльфа. Мягкие… Каждый хриплый вдох существа в руках растирал в труху все внутренности полукровки. – Это не так… – Спустя несколько секунд тишины возразил Эграссель. Лололошка невольно улыбнулся. Приятно было это слышать… Но даже если принц верил в него – разве это меняло правду? – Из-за меня ты чуть не умер. Сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Проклятые "а если" вились в голове, как стая ворон: а что, если бы он не пришел? Что, если бы он не услышал тот разговор служанок? Что, если бы продолжил избегать?.. Что, если бы опоздал? – Ты ни при чем… – Снова прошептал Эграссель. Упрямый. До безумия упрямый. – Если бы я… – Начал рыцарь, но тут же был прерван. – Нет. Ло, я повторю еще раз: ты не виноват. Это я был неосторожен. Лололошка уставился в потолок, в немое отчаяние. За окном царила ночь – холодная, безразличная, бесконечная. – Ваше высочество… – Эграссель, – поправил принц, и это имя обожгло, будто раскаленное железо. Он не мог. Не смел. Не имел права называть его так теперь… – …Я исправлюсь, – твердо заявил Лололошка, опуская взгляд и встречая его глаза. – Я стану вашими глазами. Руками. Мечом и щитом. Я заслужу ваше доверие. Ваше прощение. И звание вашего рыцаря. Используйте меня, как вам угодно. Пусть растопчет. Пусть сломает. Пусть сделает своим орудием, своей тенью, своей вещью – лишь бы остаться. Он готов был пойти на все… Он примет любое наказание, любой приказ, любое унижение. Ночь оглушала. Неужели ему сейчас влетит за все, что наговорил? Не стоило ему перечить… Взгляд болотных глаз скользил по его лицу, выискивая, вычитывая, вытягивая наружу то, что Лололошка так тщательно прятал. – Лололошка… Голос принца разорвал тишину, и рыцарь непроизвольно замер. – Не говори таких ужасных вещей. Ты не вещь. И я не стану тебя использовать.

***

Утро прокралось в покои тихим шагом, золотистым лучом, робко пробившим броню тяжелых занавесок. Свет осторожно касался предметов, будто боясь потревожить хрупкое перемирие между ночным кошмаром и дневной надеждой. Воздух еще хранил привкус пережитой ночи. Эграсселю стало лучше. Тонкие пальцы, еще вчера бессильно цеплявшиеся за простыни, сегодня уверенно перелистывали документы. Бледность отступила, уступив место легкому румянцу – слабому, но такому важному. Рыцарь наблюдал с другого края комнаты, как его принц сидел в кровати, подперев подушками спину, и внимательно просматривал какие-то документы. В лучах восходящего солнца его золотые волосы казались особенно яркими. Слабость отступала, позволяя ему вновь заниматься государственными делами, хотя и в щадящем режиме. Он был рад видеть, что Эграссель идет на поправку, но одновременно корил себя за то, что позволил эльфу так рано вернуться к работе. Лололошка получил отчет от знакомого алхимика. Несколько дней ушло на то, чтобы установить точный состав яда в воде... – Яд не имеет запаха, бесцветен, при смешивании с едой или напитками не обнаруживает себя. При систематическом применении разрушает организм постепенно... Преимущественно влияя на физическое здоровье. – Зачитал отчет Лололошка, стараясь сдерживать гнев. – Но самое мерзкое... При выработанном иммунитете смертельная доза должна быть вдвое выше. Ваше высочество... Той концентрации, что нашли в вашей воде, хватило бы убить обычного человека. Мысли путались, в висках стучало. Как так просто? В голове не укладывалось, насколько легко было подстроить смерть во дворце. Просто подлить яд в воду… И все. Мир потерял бы принца, а его долг был бы провален с треском. Эграссель принял отчет из рук рыцаря и просмотрел его. – Странно… – Задумчиво протянул эльф. – Не припоминаю ничего подобного из списка ядов, к которым вырабатывают иммунитет у членов королевской семьи. Лололошку передернуло. "Вырабатывают иммунитет". Как будто это нормально. Как будто с детства пить яды и мучиться все равно что зубы чистить. Его тошнило от одной мысли. Но почему именно сейчас?.. Конечно, Эграсселя, как любого принца с детства травили, пичкая всякой дрянью… Но почему именно при мысли, что этот эльф перед ним прошел через подобное, закипала злость? С детства… Насколько раннего? – Ваше высочество… – Начал он. – Эграссель, – не в первый раз поправил принц тихо, но твердо. Лололошка сглотнул, сжал кулаки, заставил себя успокоиться. Откашлялся. – ... Кхм. – Голос звучал хрипло, но уже ровнее. – Вы помните разговор с вашей сестрой? Эльф нахмурился, вспоминая их встречу перед маскарадом… Давно же это было. – Я понял, к чему ты клонишь. Голос Эграсселя прозвучал тихо, но с ледяной четкостью. Лололошка видел, как тяжело ему произносить это вслух. Осознавать это – все равно что резать себя изнутри. – Мне жаль... – Рыцарь склонил голову. В этом жесте было не просто формальное сочувствие – а понимание. Глубже, чем он сам ожидал. Если их догадка верна... Значит, королеву Тейрассу травили. Медленно, методично, пока она носила Эграсселя под сердцем. Она не просто умерла от слабости или родовых осложнений – ее убили. Холодно, расчетливо. Предательство. Самое гнусное из возможных. – Происхождение удалось выяснить? – Спросил Эграссель, стараясь сохранять спокойствие, но Лололошка видел, как дрожат его руки. – Только то, что в составе есть цветы бешеного зелья, прорастающих… – В Белегосте… – Закончил за него эльф, с горечью глядя в окно. – Вам что-то известно? – Лололошка удивленно вскинул брови. Эльф сжал одеял на своих ногах, словно то, что он собирался сказать, причиняло ему боль. – Белегост – родина королевы Итилы, – тихо пояснил Эграссель, отодвигая документы. – Говорят, бешеное зелье растет только на костях тех, в ком течет королевская кровь... Лололошка задумался. Он знал, что всех членов королевской семьи Архея, где бы они не родились, хоронят в Архее. – Значит, нам нужно проверить королевскую гробницу? – Спросил рыцарь, чувствуя, как азарт просыпается в его крови. Конечно, яд могли привезти во дворец, но удобнее всего было бы достать пару цветочков из гроба прошлой королевы. И если кто-то тревожил ее покой, они смогут это заметить. – Ты со мной? – Тихо спросил Эграссель, поднимая глаза на рыцаря. Он смотрел с надеждой. Даже если бы Лололошка хотел, он бы не смог отказать. – Вам нет нужды спрашивать. – Полукровка опустился на одно колено перед кроватью принца и прижал руку к сердцу. – Всегда.

***

День выдался ясным, но прохладным. Солнце, пробиваясь сквозь многоцветные витражи замковых окон, рассыпалось по каменным стенам живыми бликами – кроваво-алыми, сапфировыми, изумрудными. Но ниже, в королевской гробнице, царил вечный полумрак, а холодный воздух, пропитанный запахом вековой пыли и тления, обжигал легкие при каждом вдохе. Лололошка шел за Эграсселем, готовый в любой момент броситься вперед или отпрыгнуть назад. Его зрачки, расширенные в темноте, жадно ловили каждую деталь: трещинку на камне, легчайшее движение тени, малейший звук, эхом отражающийся от древних стен. Он чувствовал себя как волк, осторожно ступающий по чужой территории – каждая мышца была напряжена, каждый нерв натянут как тетива. Склеп поражал своими масштабами – это был целый подземный город мертвых. Могучие колонны, выточенные из черного базальта, уходили ввысь, теряясь в дымчатых тенях сводчатого потолка. На нем, будто призрачные видения, мерцали фрески, изображающие великие деяния прошлых правителей Архея: коронации, битвы, триумфы и падения… Вдоль стен, словно безмолвная стража, выстроились ряды саркофагов – массивные гробницы из черного и белого мрамора, украшенные замысловатой резьбой. На некоторых еще можно было разглядеть портреты и надписи, но большинство имен уже исчезло под натиском времени. Здесь покоились короли и их королевы, легендарные герои, забытые неудачи – их судьбы навеки запечатлены холодным камнем, пусть и стерлись из памяти живых. Воздух был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Каждый шаг отзывался глухим эхом, будто сама гробница вздыхала при их вторжении. Лололошка невольно прикоснулся к рукояти меча – в этом царстве вечного покоя они были чужаками, нарушителями, и древние стены словно наблюдали за ними с немым укором. Ему казалось, что на него смотрят сотни незримых глаз, осуждающих живых за беспокойство мертвых. Они двигались вперед, медленно, будто сквозь густой туман времени, мимо этих безмолвных стражей прошлого… А рыцарю хотелось поскорее покинуть эту обитель смерти и вернуться к свету и жизни. Думай о солнце… О ветре, что живо играет в листве… Там за стенами есть нормальный мир… Да уж… Лололошка сам бы ни за что не догадался, что у него есть страх перед могилами… И вдруг Эграссель остановился. Перед ними возвышалось изваяние из белоснежного мрамора, резко контрастирующее с мрачным великолепием гробницы. Прекрасная эльфийка, ее фигура, высеченная с поразительной точностью, казалось, вот-вот сойдет с пьедестала. Это не усыпальница, а памятник… И смотря на эту женщину, рыцарь без труда догадался, кому он принадлежит. Королева Тейрасса. Лицо ее было спокойным, едва улыбающимся, а складки одежд – такими мягкими, что Лололошке на мгновение показалось, будто они колышутся от легкого ветерка. – Ее не смогли похоронить здесь... – Голос Эграсселя звучал тихо, но каждое слово в этой замогильной тишине звучало громче набата. – У нее не было знатного происхождения... Но отец добился, чтобы хотя бы памятник стоял рядом с тем местом, где он упокоится... В этих словах была бездонная грусть. Полукровка почувствовал, как что-то сжимается у него в горле. Мать, которую принц почти не помнил... Лишенная посмертных почестей... Это было не просто несправедливо. Это было жестоко. Он почти проникся необъяснимым уважением к королю, который вопреки всем условностям, всему дворцовому укладу, сумел сохранить память о ней здесь, среди предков, которые никогда не признали бы ее при жизни, просто потому, что хотел лежать рядом с любимой женщиной… А еще... Нежность. Странная, горьковатая. К той, которую он никогда не знал, но которая оставила после себя такого эльфа, как Эграссель. Лололошка молча склонил голову, отдавая дань той, чья кровь текла в жилах его принца. Его друга. Его... Эграссель коснулся пальцами губ и приложил их к груди каменного изваяния. Так бережно, будто он боялся разбудить спящую. – Прости, мама… Шепот. Всего два слова, но в них – целая жизнь невысказанного. Горечь потери. Тоска по теплу, которого он не помнил. Любовь, пережившая даже смерть. Лололошка сжал кулаки, чувствуя, как эти слова впиваются в сердце, словно шипы. Ему отчаянно хотелось прижать Эграсселя к себе, спрятать от этой боли, защитить... Но он знал – сейчас нужно просто молчать. Быть рядом. Он просто не мог позволять себе вольностей… Эграссель склонился перед изваянием, его золотистые волосы упали на лицо, скрывая дрожь губ. А когда выпрямился и повернулся, взгляд случайно встретился с Лололошкой. Болотные глаза. Обычно – глубокие, ясные, спокойные. Сейчас – затянутые дымкой, с искрящимися на ресницах слезами. Лололошка не впервые видел его плачущим. Но каждый раз это било под дых, заставляя что-то сжиматься в груди. Эграссель казался всем таким сильным – идеальный принц, пробивающийся сквозь тернии к трону. А сейчас... Сейчас он был просто брошенным всеми эльфом. Слишком уставшим от борьбы. Слишком одиноким. Что-то в Лололошке сломалось. Окончательно. Безвозвратно. Он шагнул вперед, рука уже тянулась стереть эти проклятые слезы, забрать боль на себя... Но Эграссель резко отвернулся, торопливо вытирая слезы рукавом. Стыд? Страх показаться слабым? В любом случае, не стоило идти на поводу у эмоций. – Ваше высочество, – голос Лололошки прорвался сквозь ком в горле. – Мы докопаемся до правды. Они остановились перед саркофагом королевы Итилы. Он резко отличался от других – высеченный из темно-зеленого камня, украшенный замысловатыми узорами, напоминающими переплетенные ветви деревьев. Это был отголосок далекой родины, чужой культуры, застывший в каменных стенах Архея. Эграссель провел рукой по резной поверхности, ища следы вскрытия. – Внешних повреждений нет... – прошептал он, брови сдвинулись в легкой тревоге. – Ло, сможешь сдвинуть крышку? Лололошка молча кивнул. Подойдя к саркофагу, он ощутил ледяное прикосновение камня – гладкого, отполированного мастерами, будто покрытого тонкой пленкой вековой пыли. Он уперся ладонями в плиту, мышцы спины и плеч напряглись, как тетива перед выстрелом. Сперва – ничего. Камень не поддавался, словно сросся с основанием. Потом – глухой скрежет, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. Крышка сдвинулась – медленно, неохотно, будто сама гробница сопротивлялась этому вмешательству. Запах сырости и плесени ударил в нос. Рыцарь хотел остановить принца, но тот уже заглянул внутрь. – Ло… – Позвал Эграссель. – Что? – Обеспокоенный голос принца заставил забыть о формальностях. – Кажется… Саркофаг пуст.