Хрустальный принц

Эграссель проснулся от грохота. Не от криков, не от звона мечей, последовавших за ним, а от глухого, сокрушительного удара, от которого содрогнулись стены башни. Каменные плиты скрежетали, будто сама твердыня не выдержала напора. Пыль, вековая и едкая, хлопьями посыпалась с потолка, заставив его резко зажмуриться. Он рванулся вверх, сердце бешено колотилось где-то в горле, но крепкие, знакомые руки тут же прижали его обратно в защитном жесте. – Тихо. Голос Лололошки над ухом был низким, хрипловатым, словно он только что проснулся, но в нем не было и тени сонливости. Только напряжение. Только готовность. Эграссель замер, вдруг осознав, что дыхание рыцаря – ровное, но слишком быстрое, а пальцы, сжимающие его плечо, дрожат. Не от страха. От адреналина. Что-то не так. Он медленно повернул голову к окну. Сквозь узкие щели в тяжелых шторах пробивался не мягкий свет рассвета, а багровые, дрожащие отсветы. Оранжевые. Кровавые. Они плясали по стенам, облизывали потолок, мерзко подрагивая, как языки какого-то чудовищного зверя. Как будто где-то близко пылал огонь. – Что происходит? – В ужасе прошептал он, и собственный голос показался ему тонким, почти детским. Конечно, эльф уже знал ответ… Просто не хотел в него верить. Восстание. Они ждали этого. Готовились. Но не так скоро. За окном раздался еще один удар – на этот раз ближе, и стекла в раме звякнули, будто испугавшись. Где-то внизу, во дворе, кто-то закричал. Не в бою – в агонии. – Ло, нет… Скажи, что это не оно… Сейчас? Но мы еще не готовы! – Голос Эграсселя дрожал, как лист на ветру, и он ненавидел себя за эту слабость. Но как можно было не дрожать, когда за окнами башни уже полыхало, а в воздухе висел запах дыма и железа? – Иларель говорил, что у нас есть время, что Белегост не нападет раньше следующей луны… – Дрожь в голосе не унималась, Эграссель едва сдерживал рыдания. Все могло пойти крахом! Все бессонные ночи на этой неделе, вся долгая подготовка Илареля… Архей, в конце концов! На кону целое королевство! Рыцарь не ответил. Только резко повернулся, и в тусклом свете кровавых отблесков его глаза блеснули, как у волка, загнанного в угол. Он колебался всего секунду… Через которую Лололошка уже вскочил с кровати. Металл доспехов звякал в темноте, пока он натягивал их с такой скоростью, будто от этого зависела их жизнь. Точнее, сейчас так оно и было. Эграссель сжал кулаки, ощущая, как холодный ужас ползет по спине, цепкими пальцами сжимая горло. Не сейчас. Нельзя сейчас. Они не должны застать врасплох. Нужно успокоиться. – Одевайся, – холодно бросил рыцарь через плечо. – Быстро. Резкие, тихие короткие фразы, которые эльф привык слышать на тренировках терялись в очередном грохоте. Эграссель торопливо натянул одежду, дрожащими руками схватил сумку с документами государственной важности, артефактами, печатями зашифрованными письмами – все, что они успели подготовить, все, что могло уберечь Архей от краха. – Где твой меч? – Лололошка уже стоял у двери, его собственный уже был наготове в руке, плечо прижато к косяку, будто он ждал, что ее вышибут в любую секунду. Эграссель кивнул в сторону стола – там. – Бери. Сейчас. Он протянул руку, пальцы обхватили рукоять – холодную, знакомую. Последняя надежда. Последняя линия обороны… И самая крайняя. Тогда дверь с треском распахнулась. – Ваше высочество! – Меч Лололошки застыл в сантиметре от горла пришедшего. В проеме стоял запыхавшийся гвардеец, лицо было залито кровью – не своей, судя по тому, как уверенно он держался. Латы покрыты вмятинами, в руке окровавленный меч. – Дворец в осаде. – Он выдохнул, голос хриплый, будто выжженный дымом. – Аристократы подняли восстание. Белегост заключил союз с людьми! Эграссель почувствовал, как земля уходит из-под ног. Революция, вторжение людей и эльфов из соседних королевств… Они явно хотели нанести Архею один мощный и сокрушительный удар! Если бы они не рассматривали тайный заговор и не рассчитывали на подставную войну, то… – Где Иларель? – Пытаясь сохранять спокойствие, тут же спросил он. Брат не должен попасть в засаду. – Первый принц держит ворота. Он приказал вывести вас и принцессу! – Тут же доложил информацию гвардеец. Вывести… Значит, все хуже, чем казалось. В случае крайней необходимости они с Иларелем договорились с маркизом де Вальтером о пристанище… Как же больно осознавать, что оно потребовалась сразу же! Остается надеяться, что Иларель отстоит дворец. А отец… Лололошка схватил Эграсселя за руку, выдергивая из мыслей. – Идем. Его пальцы сжались так крепко, что на бледной коже принца останутся синяки. Но это было хорошо. Боль означала, что это не сон, что он еще жив. Гвардеец бросился вперед, меч наготове. Лололошка толкнул Эграсселя за ним. Эльф оглянулся на комнату – на секунду. На прощание. Потому что если они выйдут сейчас – назад дороги не будет. Коридоры дворца превратились в ад. Где-то горели шторы, дым стелился по потолку, едкий и удушливый, заползая в легкие колючей хваткой. По полу валялись тела – слуг, стражников, тех, кто не успел сбежать или не захотел предать. Их глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, а кровь растекалась по плитам липкой черной лужей. Эграссель бежал за Лололошкой, стиснув зубы. Он не воин. Он никогда не держал меч так, как держал его сейчас – дрожащими руками, с бешено колотящимся сердцем. Но он не мог позволить себе быть слабым. Не сейчас. Хотя экзамен принц сдать еще не успел, Лололошка кое-чему его научил. – Сзади! Рыцарь резко развернулся, клинок сверкнул в полумраке, как молния. Нападавший рухнул с хрипом, хватаясь за горло, но за ним уже бежали двое других – в доспехах с гербами мятежных домов, с оскаленными от ярости лицами. – Мой принц, за мной! Они пробивались к выходу, шаг за шагом, метр за метром, словно сквозь строй смерти. Лололошка рубил, отступал, снова атаковал – его движения были четкими, выверенными, смертоносными, но даже он не мог сдержать всю эту толпу, рвущуюся к крови принца. Эграссель видел, как кровь стекает по руке рыцаря, как его дыхание становится тяжелее, как тень боли мелькает в обычно непроницаемом взгляде… И ему становилось дурно. От запаха гари, вида крови, трупов, от этого ужаса, сжимающего горло… – Ло… – позвал он ослабевшим голосом, чувствуя, как в глазах темнеет, а к горлу подкатывает тошнота. Но рыцарь даже не обернулся. Только коротко пресек, одной рукой продолжая рубить врагов, а другой крепко приобняв Эграсселя за плечи, будто боялся, что тот рухнет: – Нельзя. – И после паузы, уже тише, но также твердо скомандовал. – Идем. Потому что остановиться – значит умереть. Они вырвались во двор. Ночной воздух, вместо того чтобы принести облегчение, был густым от дыма и запаха горящего дерева. Карета уже ждала, запряженная троицей самых быстрых королевских коней, их ноздри раздувались от страха, копыта били по мостовой. Туилин стояла у дверцы, бледная, но собранная, ее пальцы судорожно сжимали рукоять кинжала. – Эграсса! Быстрее! Лололошка развернулся к небольшому отряду воинов, спешащих к ним со спины. Его меч, уже окропленный кровью, снова поднялся, вслед за телом принимая боевое положение. – Иди. – Снова этот командный тон, но теперь в него откуда-то прокралась забота. Эграссель уже был готов сорваться с места, но остановился, сделав всего пару шагов. – Ты… Ты же едешь с нами? – С надеждой спросил он. Его голос дрогнул. Он не вынесет отказа… Не сможет жить без Ло. Зная, что он остался здесь, втянутый в игру со смертью по его вине. Рыцарь обернулся. В его глазах отразился блеск огня, в котором эльф уловил что-то невыносимо знакомое. Что-то, от чего в сердце образовался в ледяной ком. – Нет. – Одними губами ответил Лололошка. А Эграссель прочитал по ним. Внутри что-то очень громко разбилось. Всего одним словом. Одними губами. Но Эграссель отказывался принять это. – Что?! Он не верил. Ему показалось. Это все игра воображения, света, отблеск огня от доспехов… Лололошка не может его бросить! – Я останусь. Прикрою отход. – Вкрадчиво повторил рыцарь. Этот до боли знакомый голос, который он слышал каждый день и каждую ночь был тихим, вкрадчивым, как будто он уговаривал ребенка отпустить его руку перед тем, как шагнуть в темноту. Мгновение застыло, похоронив все звуки. Остался только этот взгляд – спокойный, решительный, твердый… Но время безжалостно шло для всего остального. Где-то рядом рухнула горящая балка, рассыпав искры, как дьявольский дождь. Туилин снова окликнула брата, на этот раз уже из кареты – ее голос теперь звучал надтреснуто от ужаса, почти истерично. Но принц не мог мыслить рационально. Всем его существом завладел животный страх – не за себя, не за королевство, а за этого безрассудного полукровку в окровавленных доспехах. – Ты с ума сошел?! – Эграссель вцепился в его руку, пальцы впились в стальные наручи, будто пытаясь приковать его к себе навеки. – Они убьют тебя! Лололошка улыбнулся. Так, как улыбался только для него. Мягко, заботливо, успокаивающе… – Пускай попробуют! И тогда все произошло слишком быстро. Рыцарь резко сменил позу, одной рукой вцепившись в воротник Эграсселя, а другой прижав его к себе так сильно, что доспехи больно давили в грудь. Его губы обожгли эльфа – горячие, стремительные, безрассудные. А потом язык – наглый, требовательный, будто хотел запомнить каждый изгиб, каждый вздох, каждый стон, который он когда-то вырывал у принца в тени королевских покоев. И так же внезапно оторвался, оставив на губах отвратительный холод пустоты. – Я люблю тебя. – В темных глазах мелькнула озорная искорка. Эграссель замер. Сердце пропустило удар, а щеки предательски и совсем не ко времени вспыхнули. Это… Признание. Первое, самое искреннее, которое только можно услышать. Вгоняющее в ступор своей прямотой и обстановкой… – Подожди меня немного… – Рыцарь снял перчатку и провел большим пальцем по нижней губе принца, а затем коснулся щеки. – Я вернусь к тебе. Он обещал… И эльф хотел в это верить. Хотел, чтобы слезы, застывшие в глазах, не пролились, чтобы рука, которую он так хотел удержать, снова к нему прикоснулась, чтобы этот теплый голос снова назвал его по имени однажды, снова повторил это признание. Признание… Нужно же ответить! Эграссель собрался с мыслями, чтобы что-то произнести, но стоило ему разомкнуть губы, как Лололошка оттолкнул его к карете, не давая и пискнуть. Затем развернулся и бросился назад – в огонь, в дым… В бой. Эграссель чувствовал только боль… Он звал, кричал, как будто его режут заживо, пытался броситься к нему, но Туилин уже схватила его за руку – ее ногти впились в кожу, когда она втащила его внутрь. Дверца захлопнулась с глухим стуком, как гробовая крышка, навсегда отделяя его от того, что осталось позади. Карета рванула с места так резко, что Эграсселя откинуло на сиденье. Копыта коней яростно били по брусчатке, высекая искры, а колеса скрипели, набирая бешеную скорость. А за спиной, во тьме горящего дворца, остался лишь одинокий силуэт с мечом – последний щит, последняя стена между ним и войной. Между жизнью и смертью. Дорога была долгой. Бесконечной, как предсмертный вздох. Каждая минута превращалась в пытку, каждый поворот колеса отзывался болью в сердце. Он уезжал от него, от своего Ло, от всего, что дало ему смысл жить в этом проклятом мире. Он чувствовал, как время тянется, словно раскаленная проволока, обжигая изнутри. Каждая секунда без рыцаря казалась предательством, нарушением его обещания быть рядом, поддерживать, любить… И это больно. Очень… Очень больно. Вкус пепла оседал на языке, горчил от предчувствия неминуемой беды. Ему казалось, что дорога ведет не к спасению, а в бездну отчаяния, где нет ни света, ни надежды, лишь вечная разлука. Эграссель не помнил, сколько времени прошло. Он сидел, сжав кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони, глядя в окно на мелькающие в темноте деревья. Их искореженные тени тянулись к карете, будто руки мертвецов, пытающиеся удержать, замедлить, вернуть. – Он… Выживет… Он пообещал. Собственный голос прозвучал чужим – хриплым, надтреснутым, будто пропущенным через тернии. Туилин ободряюще положила руку на его плечо. – Эграсса... Он не ответил. Не мог. В горле стоял ком, в груди выло что-то животное, безумное, требуя развернуть карету, бежать назад, кричать его имя, пока не разорвет глотку… Но он просто сидел. И смотрел. На огни дворца, тающие вдали, как последние искры надежды. На кровавое зарево, пожирающее его дом, его прошлое, его... Горячая тяжесть за веками, сжатие в груди, будто кто-то медленно вырывает сердце вместе с корнями… Потом – первая предательская капля, скатившаяся по щеке, обжигающая, как раскаленный металл. Эграссель не всхлипывал. Не дрожал. Он застыл у окна, пальцы впились в подлокотник так, что кожа побелела от напряжения. А слезы текли сами – молча, непрерывно, будто дождь по стеклу. Соленые… Горькие… Бесполезные. Они оставляли следы на его щеках, смешивались с пылью и пеплом, прилипали к губам. Он чувствовал их вкус – железный, как кровь, терпкий, как прощание. Туилин не говорила ни слова. Только крепче сжала его плечо, ее дыхание тоже сбивалось, но она держалась. Для него. А он... Он больше не мог. Голова упала на руки, спина сгорбилась, будто сломалась под тяжестью невыплаканного горя. Тихий стон вырвался из груди – глухой, отчаянный, как крик, задушенный прежде, чем он смог разорвать тишину. Он молился… Богам, которых никогда не знал, звездам, которые теперь, казалось, прятались за дымом вспыхнувшего пламени войны, судьбе, которая была так несправедлива… Молился, чтобы эта ночь не отняла у него самое дорогое...