Хрустальный принц

Каждый рассвет был испытанием. Каждое утро он просыпался с губами, пересохшими и искусанными до крови от тревоги, с сердцем, что билось как пойманная птица в клетку страха и надежды, с одной и той же мыслью, въевшейся в сознание. А вдруг сегодня? Вдруг сегодня придет письмо? Тяжелый шелк полога, казалось, давил на него, как и груз ожидания, накопившийся за четыре долгих года. Вдруг сегодня он узнает, что Лололошка жив. Что его рыцарь, его любимый полукровка, с глазами цвета морской бездны и упрямыми каштановыми локонами, где-то там, за сотни лиг от этих безопасных, но чужих без него земель, все еще сражается, все еще дышит, все еще… Помнит. Принц каждое утро садился в постели, вслушиваясь в утренние звуки поместья. Стук копыт во дворе, птичьи разборки, шелест леса, перекличка стражи, приглушенный топот слуг. Каждый звук, кроме одного, накладывался на воспоминания из дворца. Кроме его дыхания над ухом. Того самого, что он боялся забыть… Того, чье место годами занимает звенящая тишина. Четыре года. Ни одной весточки… Четыре года войны, в которой его брат – теперь уже король – Иларель вел за собой таких же воинов, как его Лололошка, защищая Архей от самоуверенных людей и суровых эльфов Белегоста. Иларель убил отца. Об этом он сообщил в одном из писем. Всего одна сухая строчка, над которой второй принц не проронил и слезы… Его сейчас волновали только две жизни – брат письма хоть пишет, а Ло… Эграссель предпочитал не думать. Потому что рано или поздно он придет к мысли, что за этого дурачка он беспокоится куда больше, чем за нынешнего короля. Ответом на это письмо Эграссель прислал отказ от права претендовать на трон. Четыре года тревожных сводок с фронта, полных сухих фактов и цифр, за которыми Эграссель силился разглядеть хоть какую-то информацию о своем рыцаре. Постоянные обновления в списках накладывались друг на друга… Туилин справедливо заметила, что любой нормальный эльф уже бы сошел с ума. А он, может, уже сошел… Ведь только безумец будет продолжать надеяться, когда надежды нет. Четыре года, в течение которых Эграссель делал все, что мог: снабжал армию, вел переговоры с союзниками, вычерчивал стратегии на листах – пытаясь держать войну под контролем, хоть как-то помочь брату, сидя за массивным столом, заваленным бумагами… Но ни разу не ступил на поле боя. Он не был трусом. Просто знал свои пределы. Знал, что его козырь не в клинке и не в грубой силе, а в умении плести сложные сети союзов и просчитывать ходы на шахматной доске войны. И знал, что если падет Иларель – трон достанется ему. А он не хотел трона. Он хотел мирной жизни вдали от ходьбы по головам и вечно растущих запросов... Он больше никогда не сможет быть там, где проливалась кровь его семьи… Где человечность ничего не значит… Где, возможно, в последний раз видел его… Соберись, Эграссель! Больше всего за всей этой политической возней и стратегическими играми он не хотел думать о том, что где-то там, в хаосе сражений, среди стали и криков, могло не стать его Лололошки. Это была мысль, как ядовитый шип, глубоко засевший в сердце. Он отгонял ее, как только она пыталась пробиться сквозь броню долга и ответственности. Но она всегда возвращалась, терзая его болотные глаза никак не пробьющимися на волю слезами, которые он тщательно скрывал от окружающих. – «Ваше высочество,» – обратился к нему однажды маркиз де Вальтер. – «Не сочите за дерзость, но не знай я вас, сказал бы, что в ваших глазах утонула сама печаль.» Эграссель встал, отбросив в сторону шелковое одеяло. Рассвет становился ярче, заливая комнату золотым светом… А ведь когда-то он встречал его на мосту, подставляя лицо ветру, позволяя ему уносить все тревоги… Но сейчас он смотрел в зеркало – на свое отражение… Почти не изменившееся за четыре года. Он все еще принц по крови. С этими блеклыми волосами цвета соломы и глазами грязно-зеленого цвета, но теперь с другим официальным титулом – герцог… Внутри… Он изменился. Он видел, как умирают эльфы. Союзные, вражеские… В их глазах меркло то подобие искорки, которую он часто видел во снах. В кошмарах. Будь то горящий дворец или дорога из маркизата в герцогство, когда он сам забрал жизни тех, кто устроил для них с Туилин засаду… Во всех глазах, где тухла искра, он на секунду видел бескрайнюю синеву и озорной блеск. В ту ночь, когда Гохледдол осадили, он сломался. Помнил каждый миг, каждый вздох, каждый отблеск огня на силуэте любимого в антураже горящего дворца. Лололошка остался… Из-за него остался. Остался, чтобы дать ему время бежать. Остался, чтобы сгореть вместе с дворцом, с его резными галереями, с портретами предков, с книгами, которые так любил Эграссель. Все ради нескольких секунд и удачного побега. – «Подожди меня немного… Я вернусь к тебе.» Эльф ждал… Все эти годы как одержимый ждал. Как безумец молился… – Где ты..? Ни за что в жизни Эграссель не простит себя, если ответит своему рыцарю словами взаимности на его могиле. … Первые месяцы он еще надеялся. Цеплялся за это глупое обещание, как за спасительную соломинку в бушующем море отчаяния… Как будто простые слова могли изменить тот факт, что Лололошка был на войне. Полукровка был мастером меча. Он видел это сам. Как его рыцарь не мешкал ни секунды, не смотрел на трупы, не боялся врагов и горящего дворца… И вел принца за собой. Он выжил. Он должен был выжить. Потом, когда надежда начала угасать, превращаясь в тлеющий уголек, он начал искать. Тайно. Он не мог позволить слухам о его личной заинтересованности в судьбе одного из рыцарей, пусть даже и храбрейшего, на его субъективный взгляд, достичь ушей Илареля или, того хуже, какого-нибудь интригана. Через доверенных лиц, через старых друзей, разбросанных по всему королевству, через лабиринты шпионов и информаторов, чьи услуги он щедро оплачивал из своего личного состояния… И ничего. Даже от матери Лололошки, о которой он пообещал позаботиться в случае, если с ним что-то случится…Признаться честно, ему становилось немного легче, когда доверенное лицо возвращалось от нее с новостями – увы, личную встречу с его статусом устраивать опасно. Да, в докладах ничего о его рыцаре, но зато чувство вины перед ним магическим образом приглушалось. Как будто заботясь об этой эльфийке, он частично заботился о Ло. И вот, он в очередной раз пришел в свой кабинет, чтобы начать очередной день с очередных отчетов. – Он жив? – Бегло просматривая списки, спросил Эграссель, чтобы сэкономить время. – Не знаю, ваша светлость, – ответил слуга. – Есть информация где он может быть? – Продолжил он стандартный набор вопросов. – Нет, ваша светлость. Неизменный годами ответ… Эграссель тихо вздохнул, погружая кабинет в молчание. Тяжелое, гнетущее, оглушающее молчание, которое говорило громче любых слов. Молчание, в котором все никак не могла умереть последняя надежда. Молчание, в котором он слышал эхо войны и крики павших. Молчание, которое он проклинал больше всего на свете. Тишина преследовала его в роскошных залах поместья, в тихих коридорах, библиотеке… И дарила странный покой. Поместье не было дворцом. Оно ощущалось почти как… Как дом. Это место было бы идеально – теплые на ощупь стены даже в самые холодные утра, широкие окна с витражными мозаиками… Камин в главном зале, массивный, из темного камня, в котором всегда тлели дрова – удивительно, как быстро слуги поняли, что их господин не любит холод. Огромная коллекция книг, которая пополнялась теми, что Иларель смог вытащить из дворца, просторная спальня, с кроватью под балдахином, где ткань была подобрана под цвет его глаз, только нежнее… А еще – сад. Не ухоженный парк с идеальными аллеями, а буйство зелени, где яблони росли вперемешку с дубами, а между ними петляли тропинки. Там, в тени старой глицинии, стояла скамья – его любимое место. Особенно вечером, когда запах нагретой за день земли смешивался с ароматом трав, а где-то в кустах стрекотали сверчки… Здесь пахло жизнью. Деревом, хлебом, сушеными травами. Здесь скрипели половицы, гуляли сквозняки, а по утрам в кухне звенела посуда. Здесь не было величия дворца, но было тепло. … И не было того, без которого этот дом не мог стать таковым. Сидя в тени цветущего дерева, Эграссель в кои-то веки позволил ветру успокоить его тревоги. Что-то теплое затрепетало в груди от этого забытого чувства… Безграничной свободы. Тогда принц даже подумать не мог, что ветер первым принес ему весть о победе. Война закончилась. Королевство устояло. С Белегостом был заключен мир. Им очень повезло, что на переговорах Туилин заболталась с двоюродным братом Илареля, который по совместительству оказался принцем. «Я бы не одобрил этот брак. История принца Итилы и отца была довольно показательной касательно политических браков. Однако, принц Нуаран был готов отречься от трона Белегоста ради нашей сестры… Мы с королем Лауретэлем увидели в этом возможность остановить кровопролитье (но я лично думаю, что он просто испугался – сын-то у него один).» Эграссель улыбался, читая письмо. Он дождался… Дождался конца войны – да еще такого красивого. Победила любовь. Эльф был безгранично счастлив за сестру. В конце концов, они с ней два года провели под одной крышей. Первым же письмом он поздравил ее с помолвкой. Эти новости дали его надежде возможность жить. Он ждал – день, неделю, месяц… Он перестал есть, перестал спать, перестал улыбаться… Вечерами сидел у окна, смотря на золотые закаты, которые когда-то казались ему такими прекрасными, а теперь напоминали лишь о времени, которое утекает сквозь пальцы, унося с собой последние крупицы надежды… Целый месяц прошел в этой мучительной агонии ожидания. Ничего. Ни единого слова. Ни одного сообщения, ни одного слуха, ни одного обрывка информации, за который можно было бы зацепиться. Ни одного намека на то, что Лололошка… Что он… И тогда, впервые за долгие годы, принц сломался. Не в каком-то драматичном припадке горя, не в громких рыданиях и проклятиях. Просто… Сломался. Как хрупкая ваза, разбитая о твердый камень – что-то внутри него надломилось, и он больше не мог держаться, не мог притворяться, что все хорошо, не мог подавлять свою боль. Он просто сдался. Сдался отчаянию, сдался безнадежности… Сдался осознанию того, что Лололошка, скорее всего, никогда не вернется. Он сидел в своем кабинете, перед ним лежали последние донесения – свежие списки погибших, списки выживших, списки пропавших без вести. Имени Лололошки не было ни в одном из них. Как будто его и не существовало. Как будто тот поцелуй, тот шепот "я вернусь" были лишь игрой воображения. Эграссель сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы красных отметин. Но он не чувствовал физической боли. Она была ничтожной, никчемной, по сравнению с той агонией, которая разрывала его изнутри. Потому что внутри все уже болело. Каждая клеточка тела, каждая мысль, каждое воспоминание – все было пронизано острой, нестерпимой болью. – Ты обещал… – Прошептал он в пустоту комнаты, его голос дрожал и срывался. Первые слезы капали на бумагу, размывая чернила, растекаясь темными пятнами по недописанному письму. – Ты обещал вернуться… – Повторил он, с отчаянием в голосе. Но Лололошка не сдержал слово. Его обещание, как и он сам, исчезло в хаосе войны, оставив после себя лишь пустоту и боль. И Эграссель так и не успел ответить ему. Не успел сказать ему о своих чувствах, не успел поблагодарить его за дружбу, не успел… Сказать ему, что будет ждать. Возможно, это и была самая страшная пытка – не знать. Не физическая боль, не лишения, не потеря его, а вот это бесконечное, мучительное неведение. Не знать, жив ли он, дышит ли еще его рыцарь воздухом этого мира, или его душа уже покоится в другом месте. Не знать, где он, на какой земле, под каким небом, в каком окружении. Возвращается ли он домой, гниет ли забытый и одинокий в каких-то подвалах, или нашел приют в тихом уголке, где залечивает раны. Не знать, почему не вернулся. Почему не написал, не дал о себе знать. Неужели он забыл о клятвах, о дружбе, о том, что было между ними? И главное – не знать, хотел ли он вернуться на самом деле. Эта мысль жалила его больнее всего. Она, словно ядовитый червь, грызла его изнутри, отравляя все светлые воспоминания. Может, он просто… Передумал. Разлюбил. Разочаровался. Подумал и понял, что не будет счастлив с принцем… Может, он нашел кого-то другого. Кого-то более достойного, более смелого, более… Подходящего. Кого-то, с кем было бы проще. Может, он… Хотелось верить, что был счастлив без него… Не умер… Но неужели нельзя написать хоть пару строк?.. Эграссель закрыл лицо руками, пытаясь заглушить в себе эти мучительные мысли, но они лишь множились. Он больше не мог сдерживаться. Словно плотина, долго сдерживавшая натиск воды, рухнула под напором горя и отчаяния. Он плакал. Впервые за четыре года, за долгие месяцы мучительного ожидания и сдержанной скорби – он плакал. Плакал беззвучно, содрогаясь всем телом. Слезы текли по его щекам, смывая с лица остатки королевского достоинства и обнажая его истинную боль. Он плакал, как ребенок, не в силах остановиться. Плакал, как тот, кто потерял часть своей души. Он заживо сгорел в этом бесконечном ожидании чуда. Осталось ли хоть что-то на пепелище кроме слез?.. – Ваше высочество! – Двери кабинета распахнулись, разрывая границу между миром печали и воодушевленным слугой. – Ваше высочество, вы в порядке?.. – Тут же обеспокоился он. Черт… – Да… Пыль в глаза попала. – Постарался как можно ровнее ответить Эграссель, вытирая слезы манжетой рубашки. – Что-то случилось? – Его Величество прислал ваши вещи из дворца… – Вернул себе профессиональный тон молодой эльф. – Это все?.. Неужели меня побеспокоили из-за такой мелочи?.. – На самом деле нет… – Выражение лица слуги стало слишком сложным для понимания того, какую смесь эмоций он испытывает. – Но вам бы с этим разобраться лично.