Хрустальный принц

Тени королевских коридоров Архея всегда были длинными и холодными. Даже в разгар лета, когда солнце золотистыми лучами пробивалось сквозь высокие витражные окна, здесь веяло тихим, почти ледяным безмолвием. Лололошка стоял у дверей покоев принца, сжимая рукоять меча так, что пальцы немели. Его доспехи – не тяжелые латы гвардейца, а лишь легкие, украшенные серебряной насечкой доспехи личного стража – казались ему не защитой, а унизительными оковами. Вонь. Удушающая, сырая вонь гниющей плоти, смешанная с острым запахом железа и кислоты. Она проникала в каждую пору, в каждую клетку его измученного тела. Лололошка попытался вдохнуть, но в легкие тут же ворвался кашель, разрывающий и без того израненную грудь. Он ненавидел это место. Каждый день – одно и то же. Он сопровождал Эграсселя от спальни до кабинета, иногда библиотеки, от библиотеки до сада, где принц, бледный и хрупкий, словно тронутый инеем лист, сидел под деревьями, читая или просто глядя в небо. Он даже меч держать не мог – руки дрожали под весом клинка. Лололошка видел, как тот пробовал – пальцы сжимались на рукояти, губы подрагивали от напряжения, но через несколько секунд оружие падало на ковер с глухим стуком. И тогда принц отворачивался, будто стыдясь собственной слабости. А Лололошка… Лололошка сжимал зубы. Он не хотел быть здесь. Не хотел тратить свою жизнь на то, чтобы оберегать того, кто даже не пытался стать сильнее. В его жилах текла не только эльфийская кровь – в ней была ярость людей, их упрямство, их огонь. Он пробивался сквозь насмешки, через презрение, через бесконечные тренировки, когда мышцы горели, а ладони стирались в кровь. Он заслужил большего. Он мог бы стоять на стенах Архея, отражая атаки врагов, а не выслушивать тихие, неуверенные просьбы принца принести ему еще одну книгу или проводить к сестре. Иногда, глядя на Эграсселя, он чувствовал нечто, похожее на жалость. Но тут же гасил это чувство. Жалость – для слабых. А он слабым быть не мог. Резкая боль в животе пронзила его, заставив скрючиться. Он почувствовал, как что-то теплое и липкое потекло по ногам. Снова открылась старая рана. Они знали, куда бить. Королевство нуждалось в воинах, а не в няньках… Но приказ есть приказ. Тюремная сырость въелась в кожу, в кости, в самые мысли. Лололошка сидел, прислонившись к холодному камню, и смотрел в узкую щель под потолком, через которую, казалось, пробивался бледный свет. Рассвет? Закат? Он уже сбился со счета. Он помнил тот первый день, когда ворвался в покои принца на рассвете – и не нашел его. Сердце тогда сжалось ледяным ужасом: похитили, убили, потерял его. А потом нашел... Тонкий силуэт на мосту между башнями, освещенный первыми лучами солнца. Эграссель стоял, подставив лицо к ветру, будто давая ему приласкать себя. Встречает ли он солнце теперь?.. Он попытался приподнять голову, но безуспешно. Шея затекла, мышцы отказывались слушаться. Вокруг – мрак. Абсолютная, всепоглощающая тьма, которая стала его постоянным спутником. Потом был тот дурацкий бал-маскарад. Лололошка до сих пор не понимал, зачем он это сделал. Может, из жалости. Может, просто потому, что не выдержал вида принца, стоявшего в одиночестве… Или долг рыцаря проснулся… – «Ваше Высочество… Позволите ли вы пригласить вас на последний танец?» В ушах зазвенело. Лололошка почувствовал, как слабеет. Кровь утекала, утекала его жизнь, растворяясь в этой проклятой дыре. Эграссель посмотрел на него так, будто он предложил прыгнуть с башни… Но согласился. Как же неловко это было! Внезапно, свет. Резкий, ослепляющий свет, от которого глаза, привыкшие к темноте, заболели. Лололошка зажмурился, из глаз потекли слезы. Потом были кулаки, кровь на каменном полу, перекошенные лица гвардейцев, которые осмелились шептаться о "полукровке-любовнике принца"… Кто бы знал, что они окажутся правы? Грубый рывок за волосы заставил его взвыть. Голову подняли, заставляя смотреть прямо в лицо садисту. Знакомое лицо. Капитан Рихтер, навещающий его ровно раз в три дня... И та ночь. Проклятая, прекрасная, нелепая ночь. Они пили. Говорили. Впервые – по-настоящему говорили. Не как рыцарь и принц, а как... Как две души. Эграссель смеялся – тихо, неуверенно, будто боялся, что за это накажут. А потом... Потом между ними не осталось ни доспехов, ни титулов, ни притворства. Только тепло, спутанное дыхание и молчаливое согласие на то, чего нельзя было взять назад. А утро было неловким. Стыдным, но… Прекрасным. Лололошка сжал кулаки. Если бы не та ночь... Может, он не стал бы смотреть на принца иначе… Может, не стал бы замечать, как тот хмурится, когда перебирает документы. Может, не волновался бы, что тот может умереть от яда… Может, не бросился бы в самое пекло, когда все пошло наперекосяк. А может… И не оказался бы сейчас в этой клетке. Но он не жалел. Даже сейчас. Лололошка сжал зубы, но тут же разжал челюсть – губы потрескались, а во рту вкус встал железа. Он уже не помнит, когда пил в последний раз. Воды давали ровно столько, чтобы не дать пленнику умереть. В его памяти продолжали вспыхивать яркие, как факелы, моменты – те самые, что теперь жгли сильнее цепей. Отпускал бы его Эграссель на тренировки гвардейцев, если бы не та ночь? Выжил бы эльф после отравления? Узнали бы они о тайне королевы Итилы? О том, что первый принц и был отравителем Эграсселя? Засыпали бы они вместе каждую ночь? Просыпались бы с незаменимым теплом любимого рядом? Сейчас он не мог себе такого представить… Возможно, так бы и продолжалось, если бы Лололошка не отпустил. Осада. Огни. Крики. И Эграссель, который должен был бежать – должен был, потому что Лололошка не пережил бы, если бы с ним что-то случилось. Он прижал его к себе в последний раз. Поцеловал так, будто хотел оставить на губах принца память о себе навеки. И сказал то, что нельзя было говорить вслух – потому что такие слова, произнесенные однажды, уже не исчезнут. – «Я люблю тебя.» Может, тогда он просто чувствовал, что все будет вот так? Поэтому так хорошо запомнил, как Эграссель дрожал в его руках, цеплялся за него, словно боялся, что если отпустит – Лололошка рассыплется в прах. Он пообещал ему держаться… Даже когда сердце невыносимо ныло, отпуская его. Старался не думать, что это их последняя встреча, последний поцелуй, а те ночные объятия, что преждевременно прервали взрывы... Больше не согреют ни тело, ни душу. – Остроухие твари тебя не примут, так не позорься хотя бы! Грубый смех. Он раздавался со всех сторон – хриплый, злой, словно ржавые лезвия, впивающиеся в сознание. Каждый взрыв хохота бил по нервам, сливаясь в оглушительный гул. Они наслаждались этим. Острая боль. Пронизывающая, как молния, и тут же – глухая, разрывающая. Горячая волна прокатилась от висков до челюсти, заставив зубы сжаться до хруста. Руки сами потянулись к голове, но их грубо отбросили. В глазах помутнело. Кровь, стекающая по шее. Теплая, липкая. Она сочилась из рваных ран, струилась по коже, пропитывала воротник. Капли падали на землю, а вместе с ними – что-то еще. Что-то, что уже никогда не вернется на место. Ему отрезали уши. – Недоразвитая дрянь! Капитан Рихтер держал их в кулаке, сжимая окровавленные хрящи, будто трофей. Он склонился, дыша перегаром прямо в лицо. – Теперь ты как все, выродок. Мелькнула презрительная ухмылка. И глаза – пустые, без капли сожаления. Мокрый хлопок. Кровь брызнула на щеки. Что-то мягкое, уже холодное, ударило по скуле и отскочило в грязь. Их бросили ему в лицо, как последнее унижение. Он не верил. Полукровка машинально касался их подушечками пальцев – и каждый раз вздрагивал. Больше не чувствовал заостренных кончиков. – Остроухие твари тебя не примут… – Глухо повторил Лололошка. – Как будто я когда-то хотел быть принятым ими. Он хотел быть признанным. Доказать, что кровь – ничто, что главное – стремление, желание, воля… Но Эграссель... Эграссель любил его уши. Проводил по ним пальцами, целовал их, смеясь, когда Лололошка дергался от щекотки… – «Они прекрасны… Как и ты.» Теперь их не было. Он жалел. Не о том, что остался. Не о том, что попался… О том, что так и не нашел способа связаться с принцем. «Потом. Завтра» – а завтра превращалось в недели, месяцы… А теперь его «завтра» уже полгода как угрожало закончиться. Лололошка давно потерял счет дням, но он восстанавливал хронологию по обрывкам – по шагам за дверью, по разговорам тюремщиков, по тому, как боль в теле менялась, то затихая, то возвращаясь с новой силой. Да и капитан Рихтер своими регулярными визитами помогал в подсчетах Каждые три дня, как по расписанию, к нему приходил один и тот же человек, чтобы превратить на бесконечные часы всего лишь одного дня в самый настоящий ад. Раньше Лололошка сказал бы, что имя у вечности – Честь. После "честь" обрела конкретику – Эграссель, с которым он хотел провести всю свою жизнь... Который даже сейчас спасал его счастливыми совместными воспоминаниями. Его улыбки в полутьме спальни. Его пальцы, вплетенные в его волосы. Его голос, шепчущий имя полукровки… Теперь вечность – это Боль. Она заполняла все. Она пожирала границы времени, стирала дни и ночи в одно бесконечное, кровавое сейчас. Он больше не помнил, как выглядит небо. Как пахнет трава после дождя. Как звучит смех Эграсселя, когда он, смущенный, прикрывает лицо руками, будто стыдится собственной радости. Теперь его вечность превратилась в нескончаемые муки. О, боги, как бы он хотел сойти с ума! А он, может, уже сошел… Ведь только безумец будет продолжать надеяться, когда надежды нет. Когда каждое пробуждение приносит лишь новую порцию боли, когда воздух пропитан запахом отчаяния и крови. Он задыхался от всего этого, медленно гнил заживо. Сойти с ума, забыться, перестать чувствовать – это казалось желанным избавлением. Надеяться, что всему этому придет конец, что напоследок… Напоследок он сможет выдохнуть, не чувствуя жгучей боли в груди. Напоследок услышит тишину, а не лязг мечей и крики умирающих. Напоследок… Перед тем, как его накроет вечная тьма, перед тем, как мир померкнет и останется лишь пустота, заполненная ничем, он хотел лишь одного. Он хотел увидеть лицо своего принца. И его рыцарь совсем не обидится, если Эграссель не простит его за нарушенное обещание! Лололошке уже не нужно большего – пусть только его любимый будет счастлив. Пусть даже если без него.