Хрустальный принц

Тихонько ступая по мягкому ковру, поглощающему каждый звук, маленькая тень прокралась в большой зал. Призрачные отблески луны, проникавшие сквозь высокие окна, танцевали в воздухе, напоминая маленьких фей из сказок. Но сейчас ему было не до них. В коридоре было темно и страшно. Из-под двери в комнату отца пробивалась лишь тонкая желтая полоска света. Маленький искатель приключений крепче прижал к груди подушку, пахнущую как папа и случайно пролитым на нее молоком. Ночные тени казались большими и зубастыми чудовищами, но он старался быть храбрым, ступая на цыпочках, как учили рыцари. Дверь казалась огромной. Встав на носочки, он еле-еле дотянулся до холодной железной ручки. Он нажал на нее совсем тихонько, чтобы никто не услышал, и дверь поддалась с легким щелчком. Ночной путешественник просунул голову в образовавшуюся щель. Отец лежал на животе на большой кровати, уткнувшись лицом в подушки, и издавал приглушенные стоны. А над ним стоял рыцарь, большой и сильный, с руками, казалось, способными на все… Именно они сейчас массировали отцу спину, а их обладатель что-то ворчал: – … Снова над документами до ночи. Нельзя же так, Эграсса! Совсем не бережешь себя. Гость замер у двери, боясь пошевелиться. Дядя Ло – капитан самого главного отряда рыцарей во всем герцогстве. Он всегда был рядом с отцом, и его все слушались. Отец говорил, что он лучший и самый преданный воин. Ему хотелось вырасти таким же – сильным, чтобы ничего не бояться, и смелым, чтобы защищать папу и их дом. Отец что-то тихо ответил, но мальчик не разобрал слов. Рыцарь вздохнул, и его пальцы продолжали разминать отцу плечи. Страх начал отступать. Раз здесь был дядя Ло, значит, все монстры под кроватью разбегутся. Он сделал еще один маленький шаг внутрь. Подушка уже не казалась такой уж необходимой защитой.

***

Боль была глухой, навязчивой спутницей, впившейся когтями в основание его черепа и растекавшейся тягучим свинцом по плечам. Эграссель лежал, подчиняясь сильным, уверенным рукам, впивавшимся в зажатые мускулы, и пытался выбросить из головы бесконечные колонки цифр, отчеты управителей и стопку писем из дворца от Илареля. Каждый его вдох давался с усилием, но приятный запах мягкой постели и терпкий аромат мази, которую любимый рыцарь с таким упорством втирал в его кожу, облегчал эту тяжесть. Эльф хотел было возразить, что будучи герцогом он не имеет права быть слабым, что герцогство требует его полной отдачи, но слова застряли в горле, растворившись в новой волне боли и странного облегчения под нажимом больших пальцев рыцаря. Он лишь глухо простонал, уткнувшись лицом в шелк подушки, и попытался расслабиться, мысленно проклиная свое собственное упрямство и бесконечность важных дел, которые, казалось, не разгребутся до самой смерти. И в этот момент краем глаза, в щели между ресницами и складками ткани, он уловил движение. Маленькая тень в дверном проеме. Словно призрак, рожденный его усталостью. Но нет – это была не тень. Это был целый мир, его вселенная, завернутая в шелковую голубенькую пижаму под цвет глаз и прижимающая к груди смятую огромную – больше его самого – подушку. Боль, усталость, груз ответственности – все это мгновенно испарилось, сгорело в вспышке чистого, ослепительного чувства, которое всегда накрывало его с головой при виде сына. Эграссель тут же перевернулся, игнорируя протестующую противодействующую в виде рыцаря, и его лицо, еще секунду назад искаженное гримасой напряжения, расплылось в самой нежной, самой сияющей улыбке, какую только можно представить. Взгляд, уставший и потухший, вспыхнул, наполнившись таким обожанием, что, казалось, мог бы осветить всю комнату и без свечей. – Анарион, – выдохнул он, и его голос, только что хриплый от усталости, стал мягким, бархатным, полным безграничной нежности. Он тут же приподнялся на локте и протянул руку, ласковым жестом подзывая мальчика к себе. – Солнышко мое, что случилось? Но мальчик, его дорогой и горячо любимый сын, уже смотрел не на него. Взгляд ребенка скользнул по нему и тут же устремился на мощную фигуру рыцаря. Его большие, широко распахнутые глаза, в которых смешались страх ночи и детское восхищение, были прикованы к Лололошке. И Эграссель, с легкой, сладкой горечью, понял, что, как всегда, все его ласки и улыбки меркнут на фоне героического сияния глассгарфца. Его забота и объятия были для Анариона безопасной гаванью, уютным пристанищем, но Лололошка… Ло был целым миром приключений, силы и геройства. Ну и где в этом мире справедливость?.. И этот мир немедленно ожил. Лололошка, еще секунду назад ворчавший и хмурый, преобразился. Его строгое лицо озарила теплая улыбка, которую он так любил дарить их совместному творению. Он сделал один быстрый шаг, наклонился – и вот Анарион уже летит в воздух с восторженным взвизгиванием, подброшенный сильными руками почти к самому потолку. Уже ненужная подушка полетела на пол. Сердце Эграсселя на мгновение замерло, – иррациональный родительский страх за ребенка, – но тут же продолжило бег. Руки его любимого были достаточно надежны, чтобы доверить им жизнь, не говоря уже о ребенке. Все же будет в порядке, да?.. Словно отвечая на его незаданный вопрос, Лололошка поймал ребенка, прижал к своей груди, и комната наполнилась смехом – звонким, детским и низким, бархатистым. Эграссель наблюдал за ними, и по его лицу растекалась умиротворенная, счастливая улыбка. Да, за эти годы Ло изменился. Вернее, не изменился, а… Оттаял. Появление Анариона, – их маленькая тайна, – стало для него тем солнцем, которое растопило ледяную скорлупу вокруг его сердца. Он еще до беременности принца стал позволять себе улыбки, шутки, инициировал какие-то нежности…. А теперь смеется вместе с сыном, запуская его под потолок и превращая в воздушного змея. Днем он был удивительно светел и спокоен, смеялся с другими рыцарями и, конечно, дерзил своему принцу наедине. И иногда, глядя на него, Эграссель почти готов был сказать, что он полностью исцелился и вернулся к тому, что было девять лет назад. Почти. Потому что ночью все было иначе. Потому что Эграссель видел, как тот самый улыбчивый и бодрый рыцарь с криком просыпался среди ночи, залитый холодным потом, с глазами, полными немого ужаса. Он видел, как его тело, покрытое шрамами, содрогалось в конвульсиях незаживающих воспоминаний, как пальцы впивались в простыни, словно ища рядом оружие. И эльф молча прижимал его к себе, гладил по спине, шептал утешения, чувствуя, как бьется его сердце – часто-часто, как у загнанного зверя. И понимал, что некоторые раны слишком глубоки, чтобы затянуться насовсем. Они лишь прикрылись тонким слоем новой жизни, но пока еще кровоточили изнутри. – Что, опять кто-то под кроватью? – Ло уже щекотал Анариона, провоцируя новый всплеск смеха и опасные попытки ребенка увернуться. Эграссель смотрел на них – на своего смеющегося сына и на полукровку, которого любил больше жизни, своего рыцаря с израненной душой, нашедшего в этом ребенке свое спасение. И чувствовал, как теплеет на душе. – Ло, хватит его веселить, не уснет же! – Эграссель попытался придать строгости своему голосу, но из-за улыбки, которую он не в силах был сдержать, получилось лишь ласково и слегка укоризненно. Рыцарь замер, и его лицо, секунду назад сиявшее беззаботной радостью, мгновенно стало почтительным и слегка смущенным. Он аккуратно прижал к груди хохочущего Анариона, будто тот был сделан из хрусталя. – Простите, ваша светлость, – смущенно прокашлялся он, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. – Молодой господин, веселье окончено. Пора на боковую. И Лололошка с той же грубоватой нежностью, что и во время подкидываний, бесцеремонно, но ловко швырнул ребенка прямо на середину широкой кровати. Эльф, движимый родительским инстинктом, молниеносно подложил подушку под падающее тельце, чтобы икающий от смеха сын не ударился о мягкую кровать… Да, глупо, но родительскому сердцу не объяснишь. – Дейв-Лололошка из Глассгарфа! – Сердито воскликнул он, но в его голосе уже не было и тени настоящего гнева, лишь притворное возмущение, смешанное с облегчением. Ло лишь виновато усмехнулся, потирая затылок, а Анарион подполз ближе к отцу. Он уже вовсю тянул одеяло к подбородку, предвкушая продолжение вечера. – Па..! Ик! Расска… Жик! Сказку! – Опять про рыцаря и принца? – Спросил полукровка, садясь на край кровати. Он понизил голос, как будто не он всего минуту назад хохотал с ребенком. Анарион кивнул, устраиваясь поудобнее. Эграссель чувствовал, как маленькое теплое тельце прильнуло к его боку, доверчиво и уютно. Он нежно провел рукой по взъерошенным волосам сына, сметая невидимые ночные страхи. Эльф и сам устроился поудобнее, прислонившись спиной к горке подушек, и жестом подозвал к ним рыцаря. Тот, после секунды колебаний, забрался на кровать и лег рядом, подперев голову рукой. – Жил-был в далеком хрустальном замке принц, – начал Эграссель мягким, колыбельным шепотом. – Он был прекрасен, как рассвет, умен, но очень одинок. – Подхватил Лололошка, поправляя одеяло ребенку. – Его сердце было заперто в ледяной темнице, ведь он думал, что никто и никогда не сможет увидеть его настоящего и полюбить таким, какой он есть. – Эльф прикрыл глаза, вспоминая те дни. – Но однажды в замке появился рыцарь. – Приблизившийся к уху нежный голос любимого заставил посмотреть на него. – Не из знатного рода, но упорно трудящийся в поисках славы. Король того замка разглядел его потенциал и доверил защищать самое ценное и хрупкое, что у него есть. – Хрустального принца? – Сонно прошептал Анарион завороженным голоском. – Хрустального принца, – подтвердил Лололошка, взглядом передавая роль рассказчика эльфу. – Рыцарь был упрям, – с легкой улыбкой продолжил Эграссель, ласково приглаживая волосы сына. – Ему потребовалось время, чтобы понять ценность принца. Но когда разглядел ее… – Принц едва держал себя в руках, чтобы не поцеловать рыцаря, смотрящего на него с такой бесконечной любовью. – Поклялся защищать даже ценой собственной жизни. – И они жили долго и счастливо?.. – Едва удерживая себя от того, чтобы провалиться в сон, спросил ребенок. Эльф улыбнулся, целуя сына в лоб. – На их пути было много препятствий и сложностей… Но да, они преодолели их все. Рыцарь служит верой и правдой своему принцу. – … А принц сияет, как мириады солнечных зайчиков, ведь он больше не пылится в четырех стенах, а реализует свой потенциал. – Лололошка протянул руку через спящего мальчика и коснулся пальцев Эграсселя. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием сына и песнями сверчков за окном. – Знаешь, что я вспомнил? – Эграссель говорил тихо, почти одними губами, чтобы не разбудить сына. Лололошка, уже задремавший, повернул к нему голову. В темноте его глаза были всего лишь двумя темными пятнами, но эльф чувствовал на себе его внимание. – Как мы принесли этого непоседу в герцогство? – Угадал он безошибочно, со знакомой, приправленной усталостью усмешкой. – Да… – Выдохнул эльф. Воспоминания нахлынули волной – тревожные, изматывающие, но такие драгоценные. – Все-таки я уезжал на год "лечиться от последствий яда"… Пришлось разыграть целый спектакль с бледностью, слабостью и внезапным обострением старой болезни. Ила даже прислал своего личного лекаря – пришлось и его обмануть. Я тогда думал, это самое сложное. – Но ведь ты действительно вылечился, – Ло коснулся его руки под одеялом, большой палец провел по его костяшкам. Это был и вопрос, и утверждение, и благодарность. – Вылечился, – согласился Эграссель, поворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть его лицо в темноте. – Но самое сложное началось потом. Помнишь лица слуг, когда мы вернулись? Я – «исцелившийся», а ты – с непоседой в руках… – Он замолчал, снова переживая тот вихрь шепотов, украдкой брошенных взглядов, полных осуждения и любопытства. Лололошка потянулся, чтобы поцеловать его… И Эграссель тоже не стал сдерживаться. – Тяжело было убедить слуг, что я принял бастарда... – Его голос стал чуть жестче, вспомнив ту борьбу за репутацию, которую ему пришлось вести. – И что матери он не нужен, в отличие от денег. Что это акт милосердия благородного герцога к незаконнорожденному ребенку… Я поражаюсь твоей фантазии. Он помнил, как оттачивал каждую фразу, каждый взгляд, создавая правдоподобную легенду. Как заставлял себя говорить о ребенке с расчетливой холодностью первое время, когда все его существо трепетало от желания прижать его к себе и никогда не отпускать. Рыцарь тяжело вздохнул. Его рука сжала пальцы Эграсселя чуть сильнее. – Они поверили. В конце концов, все обошлось. А те, кто продолжает шептаться… Их стало меньше. – Да, – прошептал Эграссель. Он потянулся и положил голову на его могучее плечо, туда, где всегда было его место. – Оно того стоило. Каждая ложь, каждый осуждающий взгляд. Ради этого. Он посмотрел на спящее лицо сына, озаренное мягким светом догорающих свеч. Ради этого тепла, этого доверия, этой маленькой руки, сжимающей край его рубашки даже во сне… Они заплатили за свое счастье высокой ценой – тайной, которую несли вдвоем. Но глядя на Анариона, Эграссель знал – он заплатил бы ее снова.

***

День в герцогском саду был ярок и полон красок. Солнце ласково грело спину, а воздух был густым и сладким от аромата цветущих нэссамельд. Анарион, присев на корточки на аккуратно подстриженном газоне, с упоением возводил замок из причудливых веточек и гладких камешков. В его мире не было ничего, кроме шепота листьев, жужжания шмелей и важного дела – построить самую высокую башню для деревянного рыцаря, охранявшего хрустальную фигурку принца. Он был счастлив, полностью погружен в свой маленький идеальный мир, где принц переливался разными цветами от преломляющихся солнечных лучей, а рыцарь был самым важным и отважным героем его игр. Идиллию разорвал тихий, шипящий голос, донесшийся из-за густой живой изгороди из кустов самшита. Голоса слуг, облагораживающих розы неподалеку. – …Говорю тебе, ни капли не похож! – Доносился шепот. – Ни волосы, ни цвет глаз… У его светлости-то кровь аристократическая, чистая, эльфийская, а у мальца… Ничего даже не проскальзывает! Вон, в рыцаря играет! Анарион замер, невольно сжав в ладошке гладкий камешек. Второй голос, старческий и уставший, вздохнул: – Тише ты! Услышит кто… – Да кто услышит? Мал еще, ничего не поймет. Так вот я к чему: не сын он нашему господину, это точно. Значит, та баба, что его понесла, обманула. Или, может… – голос понизился до заговорческого шепота. – Может, это и вовсе рыцарь тот, полукровка, с ней дите того самого, а потом они вдвоем обманули господина Эграсселя, испугавшись, что не потянут? Уж больно он к мальчишке привязан, не по-служебному это как-то… Мир Анариона рухнул в одно мгновение. Веточки и камешки потеряли всякий смысл. Яркий день померк, краски выцвели. В ушах зазвенело, а в груди возникла огромная, колючая ледышка, от которой перехватило дыхание. Он не все понял дословно, но суть впилась в него острыми когтями: не сын… Не похож… Рыцарь… Дядя Ло обманул… Подкинул… Он знал, что подслушивать плохо. Папа много-много раз говорил. Но он не мог не услышать. Он ведь просто любопытный ребенок!.. Анарион вскочил, и ноги сами понесли его прочь от этих ужасных голосов, от предательского сада, который всего минуту назад был таким дружелюбным и идеальным мирком. Пейзаж перед ним расплывался в глазах, залитых горячими солеными слезами. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и собственные ноги, куда глаза глядят… А глядели они плохо. Единственным спасением, единственным местом, куда можно было спрятаться от этого внезапно обрушившегося на него горя, оказались старые, полузаброшенные подвалы под восточным крылом замка. Он юркнул в незнакомый проем, спустился по скользким каменным ступеням и забился в самый темный, пыльный угол, между огромными бочками из-под вина, пахнущими сыростью и забвением – лишь бы спрятаться, лишь бы в его крохотных заостренных ушках больше не звучали те злые слова. И там, в кромешной тьме, его наконец накрыло волной отчаяния. Он плакал тихо, всхлипывая и давясь собственными слезами, уткнувшись лицом в колени. Малыш и сам не мог понять, почему ему так больно – ведь если дядя Ло и правда его папа… Разве это плохо? Дядя Ло – самый сильный, самый храбрый, он может подбросить до потолка и рассказывает самые лучшие сказки. Но от этой мысли реветь хотелось только сильнее. Потому что это значило, что его настоящий папа… Не его папа. Что его улыбки, его ласки, его сказки на ночь… Все это никогда не должно было быть его. Что он чужой. Обман. Что его жизнь с папой – какая-то ошибка, какая-то хитрость, о которой все шепчутся за его спиной. Он сидел так, может, час, а может, целую вечность, пока опухшие от слез глаза не перестали различать в темноте очертания бочек. И тогда его нашел дворецкий. Старый эльф, всегда невозмутимый и строгий, появился на лестнице с фонарем в руке. Его пронзительный взгляд сразу выхватил из мрака маленькую, сгорбленную фигурку. – Молодой господин, – его голос прозвучал в гулкой тишине подвала неожиданно мягко, без обычной формальности. – Вас всюду ищут. Его светлость волнуется. Анарион лишь всхлипнул в ответ и глубже зарылся лицом в колени, не в силах вымолвить ни слова. Дворецкий не стал настаивать. Он просто спустился, поставил фонарь на пол, присев на корточки рядом, и достал из кармана безупречно чистый носовой платок. Анарион сидел, сгорбившись, на холодной каменной ступеньке, утирая грязными кулачками мокрое от слез лицо. Слова дворецкого, что папа его ищет, звучали в его голове обнадеживающим, но таким непонятным намеком. Он не мог держать это в себе. – Они… Они сказали… – Мальчик начал, заглох и снова всхлипнул, пытаясь выговорить хоть что-то связное. – Что я не похож на папу… Что дядя Ло… Что он мой настоящий папа… А мой папа… Что его обманули… Что я подкидыш… Он выпалил все, что услышал, все те ужасные, колющие осколки фраз, которые разбили его мир на множество кусочков. Рыдания снова подступили, и слова, прозвучавшие вслух, показались ему еще более ужасными и реальными. Он ждал, что дворецкий отчитает его за подслушивание или просто промолчит… Но старый эльф внимательно выслушал, его лицо оставалось спокойным. – Слуги иногда болтают лишнее, молодой господин, не обременяя себя знанием фактов, – строго произнес он, но затем смягчился. – Вы ведь знаете, что ваш отец – принц. Прямой потомок королей. И у всех в его роду… Есть одна особенность. Их кровь… При определенных обстоятельствах, о которых мне неведомо, проявляется видимым образом. Она становится золотыми кристаллами. Чистый свет, заключенный в твердую форму. Никто не может подделать это. Если вы так сильно сомневаетесь… Вы можете просто попросить его светлость показать вам это. Попросите его доказать. Это будет самый честный и надежный тест. Сердце Анариона забилось чаще. Золотые кристаллы! Это звучало как волшебство. Как что-то настоящее, неоспоримое. Надежда, яркая и горячая, зажглась в его груди, оттесняя ледяную горечь. Он резко вскочил на ноги, не чувствуя больше усталости и отчаяния. – Правда? – Все еще не до конца веря выдохнул он, но его глаза засияли. – Спросите у своего отца, – просто ответил дворецкий. И Анарион помчался. Он бежал по темным коридорам, спотыкаясь и падая, не обращая внимания на новые ссадины и пятна пыли на одежде. Он несся наверх, к свету, к папе, держа в голове единственную мысль – просьбу о чуде. Он налетел на отца в каком-то из коридоров, запыхавшийся, перемазанный в пыли подвалов и грязи, в слезах, с разбитыми коленками. – Анарион! Что случилось? Ты весь в грязи! – Он бросился к сыну, опустился перед ним на колени, его руки уже изучали ссадины, и отряхивали одежду от пыли. И тогда ребенок, глядя на него полными новой, сложной надежды глазами, выпалил: – Папа! – Громко перебил он отца. – Покажи… Покажи мне золотые кристаллы! Дворецкий сказал… Что у тебя в крови есть кристаллы! И у меня тоже? Покажи! Докажи, что я твой сын! Отец замер. Его пальцы, вытиравшие грязь с щеки сына, остановились, а лицо на миг стало совершенно пустым от неожиданности. Затем на нем появилась бесконечная, горькая нежность. Он ласково погладил его по голове и поцеловал в лоб. – Не говори глупостей, Анарион, – прошептал он, снова принявшись нежно вытирать испачканное личико. – Ты точно мой сын. Ты можешь никогда в этом не сомневаться. И тут в груди Анариона что-то надломилось. Нежность отца, его абсолютная, непоколебимая уверенность, эти заботливые руки, вытиравшие его слезы и грязь… Это было так знакомо, так желанно. Но именно эта уверенность, этот отказ что-либо доказывать, обрушились на него новой тяжестью. Если папа так уверен… Но не хочет доказать… Значит, он знает. Знает, что тест ничего не покажет. Знает, что это правда. Знает об обмане. Эта правда больно била по детской душе. Анарион расплакался с новой силой. Он плакал не от боли в ссадинах и не от обидных слов слуг… Он плакал потому, что его папа был так добр и любил его, даже зная, что он не его сын. Плакал от стыда за свои сомнения. И от горького, безысходного горя, потому что его самый страшный страх, казалось, нашел свое тихое, молчаливое подтверждение в отказе отца. Он рыдал, уткнувшись лицом в его плечо, а Эграссель лишь крепче прижимал его к себе, тихо шепча утешения, которые уже не могли дойти до самой сути отчаяния мальчика. – Но… Но… – Рыдал он, не в силах вымолвить больше ни слова, чувствуя, как его новая, хрупкая надежда на волшебные кристаллы разбивается о каменную стену отцовской любви, которая вдруг стала казаться ему страшной ложью. – Пожалуйста, пап… Слезы текли по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Он хотел кричать, настаивать, требовать доказательств, но видел только мягкие, полные непонятной печали глаза отца и чувствовал, как его собственная решимость тает под их теплом. Эграссель нежно провел пальцами по его волосам, сметая прилипшие травинки. – Давай ты умоешься, приведешь себя в порядок, успокоишься, и мы попьем чай с вкусным печеньем... – Голос его был тихим, убаюкивающим, словно он заговаривал испуганного зверька. – Твоим любимым. Анарион всхлипнул, пытаясь совладать с предательской дрожью в подбородке. – Клубничным?.. – Выдохнул он с крошечной, жалкой надеждой, уже совсем другого свойства. Старший эльф лишь улыбнулся… И эта улыбка была такой теплой, такой настоящей, что на мгновение лед в груди мальчика дрогнул. – Клубничным. Но только если ты больше не будешь плакать! Вот так всегда. Папа так легко останавливал его слезы, находя нужные слова, нужную приманку. Он поднялся с колен и мягко подтолкнул Анариона в сторону двери, где уже почти бесшумно появилась служанка с чистым полотенцем и тазиком с теплой водой. Эграссель что-то тихо сказал ей, и та с почтительным кивком принялась заботливо, но быстро умывать перепачканного и заплаканного мальчика. А Анарион старался не плакать, закусывая губу и глотая комок в горле. Ведь клубничное печенье ему разрешали очень редко, только по особым случаям или… Когда он сильно расстраивался. Оно было невероятно сладким, рассыпчатым, с кусочками засахаренных ягод, таявшими на языке..! И даже если все вокруг – обман, даже если папа на самом деле не его папа, а дядя Ло… Печеньки-то были по-настоящему вкусными.

***

Вечер за окном был тихим и бархатно-синим. В комнате Анариона пахло чаем с травами и сладковатым ароматом клубничного печенья, но сам он почти не притронулся к угощению. Вкусное печенье, которое обычно вызывало у него восторг, сегодня казалось безвкусным, песочным, застревающим комком в горле. Он сидел на краю своей кровати, обхватив колени, и смотрел в темнеющее окно. Один и тот же вопрос стучал в висках. Кто же все-таки мой папа?.. Если это дядя Ло… То все, абсолютно все в его жизни было обманом. Ласковые руки, сказки на ночь, терпение, с которым папа учил его буквам… Все это принадлежало не ему. Он пользовался добротой чужого человека, великодушием «его светлости Эграсселя». И как теперь смотреть ему в глаза? Как называть? «Ваша светлость»? Холодно и официально, как все слуги? Сердце сжималось от одной этой мысли. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, она приоткрылась, и в проеме возникла знакомая мощная фигура. – Молодой господин, простите, что без приглашения. Его светлость сказал, что у вас нет настроения... – Голос Лололошки был необычно тихим, почти бережным. – Поэтому принес это. Он сделал шаг вперед и протянул Анариону деревянный меч. Не простую палку, а искусно вырезанное изделие, с удобным для ребенка эфесом, но точь-в-точь как у настоящих рыцарей. Тот самый меч, о котором мальчик мечтал много недель, чтобы тренироваться вместе с остальными рыцарями… Всего несколько часов назад этот подарок вызвал бы у него бурю восторга, заставил бы прыгать до потолка. Сейчас же Анарион лишь медленно поднял на него глаза. Меч был прекрасен. Но он был словно подсвечен изнутри горьким светом его новых знаний. Подарок. От кого? От верного рыцаря? Или… От отца, который пытается откупиться? – Спасибо... – Тихо, вежливо и совершенно безжизненно поблагодарил ребенок, даже не протягивая руки, чтобы взять его. Лололошка замер на мгновение, его обычно уверенное лицо омрачилось легкой тенью растерянности. Он явно ожидал другой реакции. Он молча положил меч на край кровати рядом с Анарионом, еще раз коротко кивнул и вышел, так же тихо, как и появился, притворив за собой дверь. Тишина в комнате сгустилась, став еще более гнетущей и одинокой, чем до его прихода. Анарион проводил взглядом дверь, потом медленно, почти машинально, дотронулся до гладкой, отполированной деревянной рукояти. И ему стало еще грустнее. Подарок, который должен был обрадовать, лишь усилил тяжесть на душе. Он лег на бок, отвернувшись к стене, и прижал к груди кулачки, чувствуя, как по щекам снова катятся предательские, горячие слезы. Он был совсем один со своей страшной тайной. И никакой деревянный меч не мог этого исправить. Дверь вновь отворилась спустя некоторое время, и на этот раз пороге стояли двое. Эграссель, с мягким, но решительным выражением на лице, и чуть позади – Лололошка, с привычной сдержанной напряженностью в позе. В руке эльфа загадочно поблескивали три небольшие стеклянные колбочки, наполненные прозрачной жидкостью. – Хватит хандрить! – Отец прозвучал бодро, но в его глазах читалась серьезность. Он подошел к кровати и присел рядом с Анарионом. – Хочешь посмотреть на золотые кристаллы? Хорошо. Сердце мальчика замерло, а затем забилось с бешеной силой. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его глаза были прикованы к колбочкам. – Выбирай, – Эграссель протянул ему сосуды. Дрожащей рукой Анарион указал на один из них. Эльф кивнул и передал ее ему. Оставшиеся две он распределил между собой и Ло, который молча принял свою, смотря на происходящее с невозмутимым, но внимательным видом. Дальше все происходило как в каком-то волшебном, торжественном ритуале. Эграссель достал другой маленький флакон с прозрачной едко пахнущей жидкостью и ватный тампон. Он осторожно обработал пальцы сначала Анариону, затем Лололошке и, наконец, себе. Потом в его руке блеснула маленькая серебряная игла. Он взял руку Анариона, посмотрел ему в глаза с ободряющей улыбкой и быстрым, точным движением сделал крошечный укол на подушечке его пальца. Боль была совсем небольшой, скорее щипок. Затем ту же процедуру он проделал с Ло и с собой, каждый раз меняя иглы. – Смотри, – мягко скомандовал он ребенку. Анарион затаил дыхание. Ярко-алая капля крови выступила на бледной коже отца. Эльф поднес палец к горлышку своей колбы, сжал – и капля упала в прозрачную жидкость. Спустя секунду произошло чудо. Едва кровь коснулась воды, она не растворилась, а вспыхнула. Не алым, а ослепительным, чистым золотом. На дно колбы посыпались крошечные, сверкающие, как микроскопические янтарные кристаллы. Они переливались и искрились в собственном свете, словно живое, дышащее золото. Анарион ахнул, не в силах оторвать восторженного взгляда. Это было прекраснее любой сказки. Затем настала очередь Лололошки. Рыцарь, сжав губы, молча протянул руку. Его капля крови упала в жидкость и повела себя иначе – она красиво расплылась алым облачком, постепенно начав растворяться, как и положено обычной крови. Ничего золотого, ничего сверхъестественного. Лишь легкий розоватый оттенок воды. Эграссель молча кивнул, как будто что-то подтвердив для себя. Он снова поднес свой палец к колбе Ло и выдавил еще одну, крошечную каплю своей крови. И снова – магия. Золотой свет, как искра, пробежал по воде. Он коснулся оставшихся следов крови Ло, и те на мгновение вспыхнули и преобразовались, породив новые, чуть более тусклые, но все такие же настоящие золотые кристаллы, осевшие рядом с кристаллами Эграсселя. И наконец настал черед Анариона. Сердце Анариона забилось так сильно и громко, что, казалось, его стук отзывается эхом в тишине комнаты. Когда папа протянул ему колбу, пальцы мальчика дрожали так, что стекло звенело о ногти. Весь мир сузился до этого хрупкого сосуда, наполненного прозрачной тайной. Воздух перестал поступать в легкие, он замер, затаив дыхание, весь превратившись в ожидание. Он видел, как его собственная алая капля, круглая и совершенная, отделилась от кончика пальца и полетела вниз, к поверхности жидкости. В этот миг в голове пронеслись обрывки страшных мыслей. А вдруг не сработает? А вдруг они правы? А вдруг я… Чужой? Его внутренности сжались в ледяной комок от ужаса. Сначала она тоже начала расплываться... А затем случилось. Она будто вспомнила что-то. Не просто растворение, не просто окрашивание. Вода вспыхнула. Яркое, ослепительное золото, словно тысяча крошечных солнц, родилось в месте падения капли. Искры, сияющие, живые, рассыпались во все стороны, превращаясь в сверкающие крупинки, которые танцевали и переливались в прозрачной глубине. Это было так красиво, так волшебно, что дыхание перехватило. Анарион ахнул, коротко и беззвучно. Его глаза расширились до предела, отражая в себе магическое сияние. Давящий камень сомнения, леденящий страх – все это разом испарилось, сгорело в этом золотом пламени. Волна невероятного, всепоглощающего облегчения и восторга накатила на него с такой силой, что по телу побежали мурашки, а по щекам сами собой покатились горячие, но уже совсем другие слезы. Он не мог оторвать взгляда от колбы, завороженный доказательством. Его кровь... Была золотой. Как у папы. Настоящего, единственного папы. Он поднял на Эграсселя сияющие глаза, полные слез, но теперь уже совсем других – слез безмерного облегчения и счастья. – Видишь? – Тихо спросил Эграссель, и его голос дрогнул. Он опустился перед сыном на колени, глядя на него с бесконечной любовью. – Никаких сомнений. Анарион кинулся в объятия отца. – И не слушай больше глупые сказки, – заботливо прошептал рыцарь, обнимая их.